ОСОБЕННОСТИ ПРОИЗНОШЕНИЯ

— Петя, домой! – громко позвала женщина с балкона из дома напротив.

— Я кому говорю! Ужин стынет!

— Щас, — пробурчал пацанчик в зеленых шортах и вперевалку вошел в подъезд.

— А я с младых, можно сказать, ногтей приучился вовремя приходить вечерами домой, — сказал мне друг детства Владик.

– Бабушка приучила.

— Че, в угол ставила?

— Если бы! — вздохнул Владик.

– Ты же помнишь мою покойную бабушку?

— Она у тебя вроде казашка была? Магрипа-апа всегда ходила с покрытым белым платком головой,в длинном, до пят, зеленом платье, и по-русски говорила хотя и бойко, но с непередаваемым акцентом.

Например, она произносила не «шофёр», а «шОпер» (то есть букву «ф» выговаривала как «п»). Не давалась Магрипе-апапочему-то и буква «в». Их соседа Володю она звала Болёдя.

— Ага, — подтвердил Владик. – Казашка. А дед хохол. Владик внешне пошел в свою бабку-казашку: темноволосый, скуластый, с прищуренными глазами. Впрочем, я никогда не задумывался о его национальности, как и он, полагаю, о моей.

У нас был общий двор, общая компания, общие игры, а больше нам ничего и не нужно было. И когда наша семья переехала в город, мне очень не хватало той нашей развеселой компании, и в первую очередь Владислава.

— Однажды мои родители уехали на свадьбу к родственникам, — продолжил свой рассказ мой друг детства.

— Учебный год уже начался, так что дома остались я и бабушка Магрипа. И вот я в первый же день заигрался у нас во дворе и забыл, что надо идти на ужин. А бабушка раз позвала меня с балкона, два.

А я ноль внимания. И тогда бабуля как гаркнет на весь двор: — Блядик, иди кушить домой! Кушить стынет! Бляяядик, домооой! Я помчался домой как ошпаренный, лишь бы бабушка замолчала. А как мне потом пришлось биться с пацанами, чтобы они перестали называть меня

****

… Отсмеявшись, я приобнял Владислава за плечи: — Ну что, дорогой мой…

— Только попробуй передразнить мою незабвенную бабушку, убью! – тут же перебил меня друг детства.

-…Дорогой мой Владислав, пошли за стол! – продолжил я.

– У меня родился тост: за наших милых бабушек.

— Это можно, — облегченно вздохнул Владик. – Пошли!

— Слушай, а она не пробовала тебя называть не укороченным, а полным именем? – невинно спросил я, когда мы выпили еще по граммулечке.

— Это как? Блядислав, что ли? – обиженно переспросил Владик. Первым под стол пополз я…

Автор: Марат Валеев

Не деревенская

— Три месяца живем, а ты в деревню и глаз не кажешь, — тихо, сказал Виктор, обняв Любу за плечи.

— Ну, не люблю я деревню, — уклончиво, отвечала Люба, ну и что, что три месяца, как сошлись с тобой, не обязана же я из-за этого в деревню ехать.

— Да, надо бы матери на глаза показаться…

— Ну, так, ты и показываешься, два раза в месяц ездишь, а мне, какой прок с тобой мотаться туда-сюда. Виктор замолчал. С первых дней знакомства с Любой знал, что пропитана она городским воздухом с пеленок, а деревня ей чужда, никогда она не ездила по деревням.

Сошлись Виктор с Любой после своих неудачных браков, в надежде новую семью образовать. И все у них с первого дня с полуслова понятно, как-будто, нашли друг друга, если бы не деревня…

— Не знаю, что матери сказать, — Виктор был в отчаянии, — зарегистрировались, а мать нас вместе и не видела.

Люба сжала губы, вспомнив своих родителей, которых уже не было на белом свете. Чаще всего, вспоминала маму – стройную, красивую, в модном платье – она всегда одевалась элегантно, настоящая горожанка.

Другой матери, пусть, даже, в виде свекрови, она представить себе не могла, и деревня, даже, на пару дней, ее никак не прельщала.

— Ладно, сказала она, — съездим на денек и обратно. Виктор, даже, выдохнул с облегчением, обрадовавшись согласию жены. Он, даже, промолчал, когда увидел, что Люба обула сапожки на каблучке, как-будто, не в деревню собралась, а прогуляться по центральной площади в городе.

Снега в тот год выпало мало, так, что Виктор легко проехал, минуя небольшой березняк, маячивший пестрым ситцем. Клавдия Андреевна вышла за ворота, услышав звук машины сына.

Любе бросилось в глаза ее немолодое лицо. «Какая старая у Виктора мать», — подумала она, понимая, что не столько по годам, а внешне.

Телогрейка была расстегнута, клетчатый платок накинут на голову, глаза выдавали радость от встречи с сыном, а губы серьезно поджаты, все-таки, новую жену привез Виктор. Распахнуть свою душу хозяйка не торопилась, новый человек перед ней.

Люба осторожно ступала по деревянному настилу, с которого Клавдия уже успела смести снег.

— Небось, и не обедали. А у меня и картошечка уже готова, — она ставила на стол угощение, глазами обласкивая сына, и настороженно поглядывала в сторону Любы.

Старенький стол, застеленный клеенкой, буфет, как считала Клавдия, с праздничной посудой, поскрипывающие половицы, работавший в углу комнаты холодильник, небольшие оконца, завешенные простенькими шторами – все это казалось Любе совершенно чужим, не радующим взгляда.

Она перекинулась с Клавдией парой фраз, и скромно молчала, ощущая, что, едва, приехав, уже хочется домой. Унылая зимняя картина за окном явно не радовала. Виктор развлекал Любу разговорами, хватался, какая красивая речка и как хорошо здесь летом.

– Ну, вот, и надо было летом приехать, — мило улыбнувшись, тихо сказала она. Потом Виктор вышел во двор, помочь матери по хозяйству. Он в каждый приезд помогал ей, высматривая мужскую работу.

— Я вам в горнице постелю, — сказала Клавдия, достав новенький комплект постельного белья. За окном начинался ветер, и от этого провода неприятно загудели.

– Вот, заметет дорогу, как отсюда выбираться будем? – недовольно прошептала жена. — Брось, Любушка, выберемся. А, если что, Гошу-тракториста попросим, расчистит дорогу.

Люба вздохнула, ощущая запах чужого дома, чужой постели; единственное, что успокаивало ее – дыхание любимого мужа.

Утром было зябко. Люба услышала, как Виктор вышел из дома, пошел управляться. Она подумала, что можно еще поспать, в конце концов, сегодня выходной, и не обязана вставать ни свет ни заря.

Она уже почти засыпала, но почувствовала, как стало прохладно в остывшем доме, — видно печку еще не растопили. Ей захотелось укутаться теплее, и только она об этом подумала, как услышала, что кто-то вошел в дом.

По шагам поняла, что это не Виктор. Вдруг, она ощутила, как Клавдия аккуратно, без резких движений, боясь разбудить гостью, поправила одеяло, прикрыв Любины плечи. Потом накрыла еще чем-то сверху, также тихо, мягко, словно, боясь спугнуть усевшуюся на ветке, птицу.

Люба не шелохнулась и не подала голоса, сердце ее учащенно стучало до тех пор, пока Клавдия не вышла из горницы. Люба вспомнила, как мама также заботливо укрывала ее, поправляя одеяло, не оставляя холоду ни одного мостика

. Сон, вдруг, пропал от этих мыслей, слезы стали наворачиваться на глаза. Она уткнулась в подушку, чтобы «погасить» желание плакать. Она и сама не могла объяснить себе, с чего, вдруг, захотелось расплакаться.

Укрытая Клавдией, чувствовала, как тепло телу, несмотря на то, что воздух в доме был прохладным. Вскоре в печке затрещали дрова, и тепло начало разноситься по дому. Также немногословно, как и накануне, Клавдия принялась кормить завтраком.

– Только и успела кашу сварить, да оладушки испечь, — суетилась она, — да, вот, еще яйца вареные есть от домашних курочек.

Люба обратила внимание на ее руки, которых явно не касался питательный крем, и на которых были видны выступающие вены. Она вспомнила, как еще недавно эти же руки заботливо укрывали ее, и прикосновение было легче перышка.

— Спасибо, Клавдия Андреевна, все очень вкусно, — сказала, улыбнувшись, Люба, — давайте я посуду помою.

— На здоровье, дочка, — с мягкостью в голосе ответила Клавдия. Губы ее уже не были поджаты, как прежде, а глаза светились теплотой.

— Ну, если хочешь, помой посуду, а я водички согрею, — согласилась она. Ближе к вечеру, прогрев машину, Люба с Виктором отъехали от двора Клавдии, которая долго стояла у ворот, провожая взглядом машину сына.

— Ну, вот, а ты не хотела, — сказал Виктор жене, — мать рада, что мы вместе приехали, и, вообще, рада, что я не один. Повидались и хорошо, в следующий раз я один съезжу.

— Чего это один? Я могу с тобой съездить. Без подарка в этот раз пришлось, к следующей поездке подарок Клавдии Андреевне куплю.

— Ты же у нас совсем не деревенская, — хитро, улыбнувшись, сказал Виктор.

— Не деревенская. Но доброту сердцем чувствую.

– И Люба вспомнила ощущение теплоты рук женщины, которая еще вчера казалась ей совершенно чужой и далекой, и от этого стало как-то спокойно и легко на душе.

Татьяна Викторова

Художник Алексей Точин

Жил на свете один пожилой башкир.

У него была жена-башкирка и три дочери. Тоже башкирки. Звали их Зейнаб, Фаузия и Альфия. Такая была башкирская семья. Жили они в Уфе, а в деревне под Уфой жили их бабушки и один дедушка. Второй на войне погиб совсем молодым.

И была у них масса дядей, тетей, двоюродных братьев и сестёр. Большая такая семья. Это давно было. Этот Равиль хотел выдать дочерей замуж только за башкир. Исключительно! Прямо как какой-то националист.

И дома были традиции: пекли вак-бэлиш, эчпочмак, жарили на праздник гуся, собирались всей роднёй и говорили на башкирском языке. И отец превозносил свой гордый народ всегда. Хвалил и гордился.

Так что младшая дочь, Аля, ужасно боялась признаться отцу; она встречалась с Виталиком. Который был совсем не башкир, конечно. Автослесарь он был. К тому же, без образования. А Аля имела диплом юриста. Отец всем дочерям дал хорошее образование.

Ну вот, однажды все раскрылось. Отцу донесли добрые люди про алину любовь. И папа Равиль сурово подозвал дочь на разговор в саду, на даче. Сидит такой мрачный. Брови насупил. Молчит.

Аля начала кричать и оправдываться. И обвинять отца в том, что он националист. Заедает ее век, хочет лишить счастья ради национальности и ещё всякое она кричала. Тоже с характером была.

А отец вдруг расплакался и говорит тихо: «ничего ты, Аля, не знаешь. Я сам виноват, не рассказывал тебе ничего. Я никакой не башкир, Алечка, по крови.

Меня в сорок втором году везли в эшелоне из блокадного Ленинграда. Мои родные родители умерли от голода, а мне было два с половиной года.

Меня звали Алёша. А может, иначе; кто теперь вспомнит? Документы потеряны. В пути дети умирали от истощения. И самых слабых, умирающих детей, забирали жители деревень, где останавливался поезд.

Хотя сами голодали, конечно. И у самих были дети. И меня забрала женщина, у которой было восемь своих детей. Башкирка. И спасла; козы были у неё. И огород был. А мужа не было; он геройски погиб на фронте, обороняя Ленинград. Так я и выжил, так моя мама Зульфия, твоя бабушка, меня спасла».

Так он сказал, а слёзы катились по его бороде. И ровным счетом ничего против Виталика он не имел. И против других людей — тоже.

Только против фашистов имел, но мы же про людей говорим? Просто он хотел быть навеки благодарным тем, кто его спас и воспитал. Так берут фамилию спасителя. А он взял национальность.

И хотел быть всегда в своей семье, вот и все. Просто не мог это выразить…

И кто знает, кто из нас полностью русский, башкир, татарин или мексиканец? Украинец или казах? Кто мы в своих корнях? И сколько намешано в нас кровей; родных кровей, самых лучших, святых? Мало кто и прадедушек своих знает. Мы люди. И кровь у нас человеческая. Этого довольно…

Анна Кирьянова

Из сети