Худая доля. Автор: Елена Воздвиженская

размещено в: Сказки на все времена | 0
Худая доля. Автор: Елена Воздвиженская

ХУДАЯ ДОЛЯ

Говорят люди, что Долю свою можно лишь два раза в жизни увидеть, в первый раз, когда ты на свет рождаешься, а во второй – за мгновение до своей смерти. Только вот толку от этих встреч, что от первой, что от второй никакого. Пока ты младенец и ничего не смыслишь ещё, то и Долю свою ни о чём попросить не сможешь, ну а перед смертью и тем паче – на кой она тебе? Но была, сказывают в нашем селе девочка, что Долю свою повстречала, и не только повстречала, но и изменить судьбу свою сумела. И было это так…

Жила на селе семья одна, мать, отец, да дочка махонькая по имени Руся – светловолосая да голубоглазая. Жили дружно да ладно, только однажды беда пришла в их дом нежданная, заболела мать, провалившись зимой под лёд, когда бельё полоскать на прорубь ходила, слегла, да и растаяла свечою восковой, сгорела, что лучина. Остались отец с Русей одни. Отец днями то в поле, то в лесу пропадает, хлеб насущный добывает, а Руся по дому хозяйничает. Маленькая она, сама росточком с табуретку, пять годочков ей всего исполнилось, а деваться некуда, надо тяте помогать. Тот с вечера всё приготовит – дров для печи, корму для скотины, из погреба достанет картошки да репы, капусты квашеной, с утра печь протопит, да на работу. Дочку не будит, укроет её одеялом потеплее, закутает, поцелует в чистый лобик, вздохнёт тяжело, да уйдёт. Жалко ему свою девочку, да что поделаешь, надо как-то дальше жить, коли доля им такая выпала.

А Руся долго не залёживается. Едва в избу солнышко заглянет, да до кровати её доберётся, защекочет носик её курносый, так и проснётся она, потянется сладко, улыбнётся, после опомнится, что матушка ей только приснилась, сон это всё был, да тут же вновь закручинится, а то и всплакнёт иногда, но недолго она печалится, неколи ей слёзы разводить. Вытрет глазки кулачонками, сарафанчик свой наденет, поверх безрукавочку меховую, тятей подаренную, да примется за работу. Надо и по воду сходить к колодцу, чтобы обед сготовить, и скотину накормить, и избу прибрать. Возьмёт она своё ведёрочко, валенки обует, шаль повяжет маменькину, и выйдет во двор. А там воздух морозный, хрусткий, всё то кругом блестит-переливается под солнцем, снеги искрятся ровно жемчуга-самоцветы, берёзки стоят в ажурные шали укутанные, крыши домишек блестят будто леденцовые, а на окнах лучики солнечные играют. Вдохнёт Руся полной грудью – хорошо! И покатится-побежит по тропочке за водицей. Бабы её жалеючи, всё норовят ведро выхватить, да самим донести до дому. Но Руся маленькая да бойкая.

– Нет! – скажет, да ещё ножишкой притопнет, – Я сама!

А пуще всех остальных баб Лидуха старается, ластится к Русе, заискивает. Давно она глаз на Степана, Русиного отца, положила, да через девчонку дорожку к его сердцу искать решила. Руся взглянет холодно, обожжёт льдом голубых глаз, Лидуха губы скривит, отойдёт в сторонку, пробурчит что-то под нос. А Руся возьмёт своё ведёрко да в обратный путь отправится. И глазки её сразу потеплеют, станут ровно незабудочки голубые. Не нравилась ей Лидуха, суетная да хитрая, мордочка вострая, что у лисы, платочек домиком подвязан, глазки маленькие бегают, руки, как лапки с коготками – отвернись только, тут же вцепятся, разорвут в клочья. Не надо ей такой мачехи.

– Вот Грунюшку она бы взяла себе в матушки, – Руся аж зажмурилась, вспомнив девушку, – Ладная она, добрая, тихая такая, задумчивая. И красивая очень. Руся бы её полюбила, и слушалась бы. Очень ей не хватало тепла материнского да ласки, так и хотелось вечерком уткнуться матушке в плечо, прижаться, приластиться, чтобы та обняла её, приголубила, сказку рассказала под жужжание веретёнца, а они бы с отцом, пока лучина горит, слушали, да дивились, нешто бывает такое на свете. И тятя бы, небось, Грунюшку полюбил, она ведь, как матушка, такая же добрая и славная.

Уже и год прошёл, как маменьки их не стало. Вновь зима наступила. Стал тятя в рюмку заглядывать, на Русю поругиваться. То печь не протопит, то снег не уберёт, то муки купить забудет – вовсе плохо стало в доме. Однажды не выдержала Руся, и пока не было дома отца, накинула свою шубейку, да потопала прямо в Грунин дом, та жила с матерью, бабой Варварой аж на другом конце села. Отворила Руся калитку, отряхнула снег с валеночек, поднялась по ступеням, да постучала в дом.

– Кто тама? – раздался голос бабы Варвары.

– Я это, Руся пришла.

– Проходи, милая, – вышла ей навстречу хозяйка, – Раздевайся, чай пить станем с пирогами.

– Чай мне пить неколи, – важно ответила Руся, – У меня обед не сготовлен ещё, а скоро тятя придёт. По делу я.

Баба Варвара ажно руками всплеснула:

– Детушка ты моя милая, да что за дело-то у тебя?

– Отдайте вашу Грунюшку за моего тятеньку.

Груня, выглянувшая, было, из-за печки, вспыхнула, что маков цвет, да обратно за штору спряталась, а баба Варвара вздохнула тихо, слезу смахнула, обняла Русю.

– Да ты моя хорошая, ты всё ж таки проходи, чаю попьём с медком да побаим.

Послушалась Руся, за стол уселась. Груня тут же рядышком, глаза опустила, стесняется, стало быть. А Руся и давай рассказывать, как тятя всё вздыхает да на долю горькую жалуется, как в избе их без мамоньки пусто стало, как самой ей тяжело, по дому-то она сдюжит, а вот приласкать-то её некому, и на улице вон дразниться стали ребятишки, кличут бабушкой Русей, потому что она только по хозяйству и хлопочет, ровно бабушка старая, а поиграть и не выходит. Насупилась Руся, губёнки дрожат, в глазках слёзки застыли. Бабушка Варвара вздохнула тяжело, головой покачала, да и молвила:

– Доля-то она такая, может и доброй быть, а может и спиною повернуться. Да только ведь её задобрить можно. Только страшно это, да и увидеть свою Долю может лишь сам человек, у другого не получится.

– Как же это? И где мне её искать?

– А вот придёт весна, так нужно пойти тогда в лунную ночь к придорожному кресту, что на перекрёстке стоит за селом, с собою гостинца взять для Доли – пирогов ли, ленточку ли, бусиков ли цветных. Как будешь идти, не оглядывайся, станут тебя окликать, звать разными голосами, лишь бы помешать, а ты иди себе, коли не станешь смотреть, так ничего они тебе не сделают, так, попужают только. Как дойдёшь до креста того, гостинец под него поклади, да крикни «Доля-долюшка, покажись, как есть». Тут-то она и покажется.

– А какая же она, бабуся?

– Да разная бывает, может и совой ушастой обернуться, может и кошкой лысою, может и старухой безобразною, а может и девкой простоволосою. Ты ей скажи: «Прими, матушка Долюшка, гостинец мой, а мне счастье дай».

– А она меня послушает?

– А это уж от тебя зависит, а иначе никак.

Попили они чаю, собрала баба Варвара Русе с собою пирогов да соленьев, сложила в корзиночку.

– Ступай, милая, а я к вам завтра приду, помогу тебе по хозяйству.

Как баба Варвара ходить к ним стала, так тятя пить постеснялся, тише стал себя вести, и Русе радостнее. А уж как пора пришла вешняя, да сады яблоневые заневестились, так дождалась Руся ночи лунной и пошла за село, к кресту придорожному. Волосы распустила, как баба Варвара велела, пояс распоясала, лапотки и те обувать не стала, босая пошла. Боязно ей, тёмно кругом, шорохи разные слышатся, шаги крадутся вослед за спиною, луна на небо выкатилась круглая, оранжевая, домишки на птиц сонных похожи стоят нахохлившись. Как за село вышла, так вовсе тут тёмно стало, туман с реки застлался, пополз клочьями белыми, заполонил всё кругом, с лугов прохладой повеяло, а в лесу совы заухали-захохотали. Тут голос сзади раздался:

– Куда ты, куда, Русюшка? Не ходи-и-и…

Обмерла Руся, страшно до чего. Но помнит слова бабуси, идёт вперёд, не оглядывается. А шепотки всё окружают:

– Горе, горе там тебя ждёт, не ходи-и-и-и…

А Руся идёт да идёт, вот уже и крест показался в тумане. Тут вдруг голос матушки покойной позвал её с надрывом:

– Не ходи, дочка, не ходи!

Вздрогнула Руся, чуть было не обернулась, да удержалась. Вот и крест. Высокий. Тёмный. Положила Руся угощение в лукошке на траву, да и крикнула:

– Доля-долюшка, покажись, как есть!

Вспорхнули из травы ввысь птицы ночные, сжалась Руся в комочек. И видит – из травы кошка выходит тощая, облезлая такая, что без слёз и не взглянешь. Села она возле лукошка, мяукнула звонко, да на Русю глянула. А та своё:

– Прими, матушка Долюшка, гостинец мой, а мне счастье дай.

Мяукнула кошка звонко, будто захохотала. И вдруг человечьим голосом отвечает:

– Что взамен хочешь?

– Матушку хочу, чтобы отец Грунюшку в жёны взял, чтобы счастье в дом вернулось!

– Так то для отца ты счастье просишь. А себе что же?

– А мне и того достаточно, сил моих нет больше без матушки.

Мяукнула кошка, хвостом махнула и пропало Русино лукошко, как не было.

– Лады, – отвечает кошка, – За смелость твою, будет тебе счастье. Спасибо, что не испужалась, пришла, да подарочком одарила. Отвернись теперь. Да не подглядывай!

Отвернулась Руся.

– А теперь оглянись, – велит Доля.

Открыла Руся глаза и видит – стоит вместо кошки девица прекрасная, волосы русые до пят, глазки светлые, на неё, на Русю похожа.

– Что же, – улыбнулась девица, – Будет отныне Доля твоя добрая, ступай себе с Богом да ни об чём не тревожься. А это тебе от меня подарочек ответный.

И протянула ей колечко серебристое с камушком голубеньким, так и сверкает он в свете луны.

– При себе его всегда носи, никому даже мерить не давай. А теперь иди.

Пошла Руся в село назад, как добежала и не помнит, страшно было. А на другой день отец вдруг наряжаться стал к вечеру.

– Ты куда это, тятя? – опешила Руся.

– Одевайся, доченька, свататься пойдём.

– К Грунюшке?!

– К Грунюшке, ведь ты её мне сватала? – засмеялся отец.

Грунюшка согласие дала в тот вечер, а по осени сыграли свадьбу весёлую. Хорошей мачехой стала для Руси добрая Грунюшка. Матушку родную не забывать учила, на могилку к ней вместе с Русей ходила. И дом расцвёл с хозяюшкой. А вскоре родились у Грунюшки с тятей мальчишки-двойнята. Руся во всём мачехе своей помогала, дружно жили, в любви да ласке, а как мальчишечки заговорили, да первое слово «Мама» сказали, так и Руся с ними вместе Грунюшку мамой назвала. Так то и должно быть на свете – добру расти, худу по норам ползти.

 Худ. Ольга Юртаева.

Елена Воздвиженская

Худая доля. Автор: Елена Воздвиженская
0
Поделиться с друзьями:

Ханс Кристиан Андерсен. Улитка и роза

размещено в: Сказки на все времена | 0
Ханс Кристиан Андерсен. Улитка и роза
Николас Винстейм Портрет Г.Х.Андерсена

УЛИТКА И РОЗА
Сказка Андерсена о прекрасном кусте роз, который каждый год благоухал цветом, радуясь каждому дню, и об улитке, живущей под кустом и плюющей на мир вокруг…

***
Вокруг сада шла живая изгородь из орешника; за нею начинались поля и луга, где паслись коровы и овцы.

Посреди сада цвёл розовый куст; под ним сидела улитка. Она была богата внутренним содержанием — она содержала самое себя.

— Постойте, придёт и моё время! — сказала она — Я дам миру кое-что поважнее этих роз, орехов или молока, что дают коровы и овцы!

— Я многого ожидаю от вас! — сказал розовый куст. — Позвольте же узнать, когда это будет?

— Время терпит! Это вот вы всё спешите! А спех ослабляет впечатление!

На другой год улитка лежала чуть ли не на том же месте, на солнышке, под розовым кустом, снова покрытым бутонами; бутоны распускались, розы цвели, отцветали, а куст выпускал всё новые и новые.

Улитка наполовину выползла из раковины, вытянула рожки и опять подобрала их.

— Всё то же да то же! Ни шагу вперёд! Розовый куст остаётся при своих розах; ни на волос не подвинулся вперёд!

Лето прошло, настала осень, розовый куст цвёл и благоухал, пока не выпал снег. Стало сыро, холодно, розовый куст пригнулся к земле, улитка уползла в землю.

Опять настала весна, снова зацвели розы, и выползла улитка.

— Теперь вы уж стары! — сказала она розовому кусту.

— Пора бы вам и честь знать! Вы дали миру всё, что могли дать;
многое ли — это вопрос, которым мне некогда заниматься.

А что вы ровно ничего не сделали для своего внутреннего развития — это ясно! Иначе из вас вышло бы кое-что другое. Что вы скажете в своё оправдание? Вы скоро, ведь, обратитесь в палку! Понимаете вы, что я говорю?

— Вы меня пугаете! — сказал розовый куст. — Я никогда об этом не думал!

— Да, да, вы, кажется, мало затрудняли себя думаньем! А вы пробовали когда-нибудь заняться этим вопросом, дать себе отчет — почему собственно вы цветёте и как это происходит, почему так, а не иначе?

— Нет! — сказал розовый куст. — Я радовался жизни и цвёл, — я не мог иначе! Солнце так грело, воздух так освежал меня, я пил живую росу и обильный дождь, я дышал, я жил! Силы подымались в меня из земли, вливались из воздуха, я жил полною жизнью, счастье охватывало меня, и я цвёл, — в этом была моя жизнь, моё счастье, я не мог иначе!

 

— Да, вы таки жили — не тужили, нечего сказать!

— Да! Мне было дано так много! — сказал розовый куст. — Но вам дано ещё больше! Вы одна из глубокомыслящих, высокоодарённых натур!.. Вы должны удивить мир!

— Была охота! — сказала улитка. — Я знать не знаю вашего мира! Какое мне до него дело? Мне довольно самой себя!

— Да, но мне кажется, что все мы обязаны делиться с миром лучшим, что есть в нас!.. Я мог дать миру только розы!.. Но вы? Вам дано так много! А что вы дали миру? Что вы дадите ему?

— Что я дала? Что дам?! Плюю я на него! Никуда он не годится! И дела мне нет до него! Снабжайте его розами — вас только на это и хватит! Пусть себе орешник даёт ему орехи, коровы и овцы — молоко, — у них своя публика! Моя же — во мне самой! Я замкнусь в себе самой и — баста! Мне нет дела до мира!

И улитка заползла в свою раковину и залепилась там.

— Как это грустно! — сказал розовый куст. — А я так вот и хотел бы, да не могу замкнуться в самом себе; у меня всё просится наружу, я должен цвести! Розы мои опадают и разносятся по ветру, но я видел, как одну из них положила в молитвенник мать семейства, другую приютила у себя на груди прелестная молодая девушка, третью целовали улыбающиеся губки ребёнка!.. И я был так счастлив! Вот мои воспоминания; в них — моя жизнь!

И розовый куст цвёл и благоухал, полный невинной радости и счастья, а улитка тупо дремала в своей раковине, — ей не было дела до мира.

Года шли за годами.

Улитка стала землёй в земле, розовый куст стал землёй в земле, роза воспоминания истлела в молитвеннике…

Но в саду цвели новые розовые кусты, под ними ползали новые улитки; они заползали в свои домики и плевались, — им не было дела до мира!

Не рассказать ли эту историю сначала? — Она не меняется!

Ханс Кристиан Андерсен. Улитка и роза
0
Поделиться с друзьями:

Колдун на свадьбе. Автор: Мари Павлова

размещено в: Сказки на все времена | 0
Колдун на свадьбе. Автор: Мари Павлова

Колдун на свадьбе
*
У Трошки Теплухина с дядькой Авдеем давнишняя война была. Как глянулась Трошке дяди Авдеева Марфушка, так словно черная кошка меж ними и проскочила.
Дядька Авдей у нас зажиточным был когда-то. И хозяйство у него крепкое было, и дом ладный, и лошадка. Одна беда – как померла жена, так и полюбил он горькую пить. А уж кто до горькой охотник, тот, известно, не работник.
Одна радость осталась у дядьки Авдея – дочка Марфуша. Работящая девушка, скромная, и к отцу ласковая. Бывало, придет дядька Авдей домой, уж она его усадит, ужинать соберет.
– Опять ты, тятя, в кабак ходил?
– Ходил, – плачет дядька Авдей, – Я тебе, Марфуша, платочек хотел купить, ан деньги-то все и порастерял!
– На что мне платочек, тятя! А вот как бы ты не ходил больше в кабак-то, а?
– Ни ногой больше, Марфуша! Вот как Бог свят! – клянется дядька Авдей.
– Не божись, тятя, а лучше не ходи просто. – уговаривает его Марфуша. Сама-то знает, что завтра снова тятька в кабак свернет, да что поделаешь?

А Трошка Теплухин до того беспутный парень был, что и на сто верст окрест такого не сыскать. Вроде, не глупый и не ленивый, а бесшабашный. Все бы ему проказы учинять да шутки шутить, а уж в озорстве он удержу совсем не знал. И дружки у него были ему под стать, только балагурство на уме.
Вот раз Трошка провадил Марфушу домой с посиделок, а дядька Авдей возьми да выйди на крыльцо. Увидал Трошку и кричит:
– Чтоб я тебя боле тут не видал, разбойник! Ишь, на кого позарился!
– А что? – смеется Трошка, – Может, я сватов к тебе зашлю!
– Твоих сватов я поперек хребта оглоблей вытяну! И тебе уши наверчу, не погляжу, что не малой!
Вот с того дня и пошла у них вражда.
Трошке-то Марфуша по правде приглянулась, а дядька Авдей ни в какую! Моей, говорит, Марфе жених нужен толковый да до работы жадный, а этот только языком мелет, что помелом. Ну, Трошка и давай тому все поперек делать. Как увидит дядьку Авдея, так и давай того на смех подымать. То частушку обидную пропоет, то присказку сочинит. Люди головами качают, а сами посмеиваются. Марфуша услыхала однажды, попеняла ему:
– Грешно тебе, Трофим! Отец ведь это мой!
– Я, что ли, ему подливал в кабаке? – смеется Трошка, – Чай, на свои налакался!
Ум-то ведь еще молодой, зеленый, не разбирает, где у человека горе.
Обидно стало Марфуше. Перестала она на посиделки выходить, и на гулянья ее подружки звали, а она ни в какую. Кому приятно, когда родного отца на весь свет позорят!

Вот раз вышел дядька Авдей из кабака, а тут Трошка с дружками. Только Трошка частушку завел, а дядька Авдей схватил его за руку, притянул к себе да так ему ухо накрутил, что чуть не оторвал, да еще и при всех товарищах! И больно, и стыдно! Парень молодой супротив мужика, хоть и не трезвого, силой еще не ровен.
Засел, значит, Трошка дома, хворым сказался, а сам боится на улице показаться – ухо-то распухло! А дружки его тем временем созоровать решили. У бабы Дарьи во дворе отловили поросенка, да к дядьке Авдею в сарай и закинули. Баба Дарья хватилась, побежала по деревне искать, соседей переполошила. Кто-то и услыхал, что у дядьки Авдея в сарае поросенок визжит. Разбудили дядьку Авдея, а он и лыка не вяжет. Марфуша с поля прибежала, руками всплеснула, запричитала…
Долго тогда судили да рядили, а присудили-таки дядьке Авдею платить штраф.
Всю ночь он на крылечке своем сидел. Голову руками обхватил, да так и сидел. Звала его Марфуша домой, звала, да и отступилась. А на утро уж нашли его мертвого.

Осталась Марфуша одна, совсем ей плохо стало. Куда ни пойдет, везде в спину слышит, мол, отец-то у ней пьяницей был, а потом и вором стал. Все ее дом обходят. Кто подобрее, тот молчком, а кто позлее, то с обидным словом.
Погоревала Марфуша, потом закрыла ставенки, подперла дверь колышком, и отправилась в город. Как раз тут и обоз случился.
Трофим тем разом во двор вышел, как она мимо его избы на подводе ехала. Увидала она его, вздохнула:
– Видишь, как оно все обернулось, Троша?..
– Что ты? Куда ты? – спохватился Трошка, Марфуша только рукой махнула, отвернулась.
Ох, и лихо же с того дня Трошке стало, хоть в омут! От товарищей своих беспутных он отдалился, а новых тоже не нажил. День, другой, ходит парень, как потерянный. Свет ему не мил, и ночью покоя нет. Пройдет, бывало, мимо заколоченного марфушкиного дома, сердце так и зайдется.
Сел он как-то на ее крылечке вечерком, обхватил головушку руками, вот как дядька Авдей в последнюю свою ночь сидел, и заплакал. Будто пелена с его глаз упала! Понял он, отчего дядька Авдей горе горевал, да горькой же его и заливал, отчего помер он, когда вором его ни за что ославили, и отчего Марфуша от него отворотилась… Вся жизнь человечья ровно ковром перед ним расстелилась.
До того Трошке это в тягость стало, что задумал он в лес пойти да там повеситься – в молодой-то голове мысли все больше шальные.
А возле леса, поодаль от дороги, колдун у нас жил. Поговаривали, с самим Лешаком знается, да и прочая ночная сила у него на побегушках.
Чудной то был человек! Придет в деревню, бывало, так ребятишкам баранок отсыпет, или сластей каких. А кого встретит на улице, так тому слово скажет. Что за слово такое, того друг-дружке не передавали, да и не всякому он его и говорил. Бегали к нему бабы за оберегами, девки за присухами, да сказывали, осердился он, кинулся на них с кулаками и погнал от своей избушки. Непростой был человек.

Вот Трошка в лес побрел. Идет, ровно пьяный, шатается. Будто сама земля к себе тянет, ступить не дает. Вдруг, видит, на тропинке, прямо перед ним колдун стоит, в руках полено здоровое, а глаза злющие, так и буравят!
– А, ну-ка, постой! – говорит, – Ты кому это душу понес?
Остановился Трофим, смотрит исподлобья:
– Тебе что? Моя душа.
– Ишь ты! – усмехнулся колдун, а сам поленцем в руке поигрывает. – Душа не твоя, а Божья! Ну, пойдем ко мне, потолкуем.

Пришли они в колдунову хибарку. Трофим подивился: опрятно у колдуна, тепло, травами пахнет, а в красном углу – образа.
– Разве ж, – спрашивает Трофим, – колдуны в Бога веруют?
– Больно скор ты людей судить, парень. От того и все твои беды, что башка не ведает, о чем язык мелет.
Насупился Трофим:
– Я, дедушка, к тебе в ученики не нанимался, чтоб тебя выслушивать! Думал, ты меня за добрым словом зазвал, а коли ты браниться, так я вольный! За порог и бывай себе!
Вскочил Трофим, толкнул дверь – ан заперто! Толкнул сильнее – не открывается! Подбежал Трофим к окну, вдарил по нему локтем, да только в стену попал. Схватил кочергу, хотел кочергой в окно ударить, да сам себя по лбу ею и стукнул.
Разозлился Трофим, а колдун, знай себе, посмеивается.
– Что, наломался, парень? Али еще хочешь?
Опустился Трофим на лавку, отдышался, притих. Понял, что за просто так колдун его не отпустит.
– Что ж, наломал ты дров… – говорит колдун, – Придется теперь выправлять.
– Что же мне делать? – спрашивает Трофим.
– Посмеялся ты над людьми, теперь послужи-ка им.
– Чем же я им послужу? Научи меня!
– Это уж ты сам думай. – усмехнулся колдун. – В ученики ты ко мне, говоришь, не нанимался.
– Прости ты меня, дедушка. – понурился Трофим. – Сдуру да с горячки сболтнул.
– То-то же, – смягчился колдун.
– Сколько же мне служить людям?
Взглянул на него колдун исподлобья, сурово так.
– Лет пятьдесят, – отвечает, – а то и все сто.
– Да то ведь целая жизнь! – охнул Трошка.
– Вон ты чего! – загремел колдун, – Надысь смерти искал, а теперь торговаться вздумал! Ты как же хотел, языком попусту молоть – за дешево?
Заплакал Трофим:
– Какой мне теперь торг, дедушка! А только мне одному не справиться.
Помолчал колдун, потом хлопнул Трошку по плечу:
– Ладно, парень, давай-ка спать, утро вечера мудренее, там и поглядим.

Улегся Трошка на лавке, каменным сном заснул. Перед самым рассветом видит он сон. Идет по летнему цветущему лугу дядька Авдей. Да не такой, пьяный да хворый, каким его Трошка помнил, а молодой да веселый, в нарядной рубахе, в смазанных сапогах, ровно на праздник. Трошка заробел было, да дядька Авдей уж увидал его и кричит, ласково так:
– Трофим, а, Трофим!
– Здравствуй, дядя Авдей! Куда ты, али радость у тебя какая?
– Радость, Трофим, как не радость! Ведь такой праздник у меня скоро!
– Какой же у тебя праздник?
– Как же! – смеется дядька Авдей, – Большой, большой праздник в моем доме будет!
И пошел дядька Авдей дальше, только сапоги поскрипывали. Тут Трошка и проснулся, а на душе так светло и тихо стало, точно летним утром на том самом лугу.
Лежит Трошка, и глаз ему открывать не хочется. Так покойно на душе, будто друга повидал да всю ночь с ним беседу задушевную вел.
Вдруг слышит – голос дядьки Авдея, будто издалека зовет:
– Трофииим! Марфушу встретишь, кликни, чтоб до дому шла!
Тут с Трошки весь сон разом слетел. Вскочил он с лавки, огляделся: луга никакого нет, нет и дядьки Авдея. И весь покой из души, словно рассветный туман, ушел.

– Вставай, Трофим! Уж я с Лешим чаи погонять успел, а ты все спишь!
Колдун самовар на стол поставил, хлеба кусок отломил, разлил отвар травяной, да такой душистый.
Позавтракали они. Колдун встал, на образа перекрестился три раза.
– А ведь ты, дедушка, не колдун. – говорит Трошка. – И с лешаками ты не знаешься. Ты другого склада человек.
– А ты поболтай у меня! – нахмурился колдун, а сам, вроде как, улыбнулся в усы. – Вот обращу тебя в пень корявый да поставлю у тропки, чтоб каждый об тебя спотыкался, тогда и поглядим, кто какого складу.
– Эх… – махнул рукой Трошка, – Уж лучше пнем быть! Ни дядю Авдея я не поберег, ни Марфушу… Верно он ее за меня отдать не хотел, какой я ей жених был? Эх, дедушка! Кабы и впрямь ты меня мог пнем трухлявым сделать! Люди об меня и так всю жизнь спотыкались, слова доброго никто не сказал.
– Ну, что ж, – говорит колдун спокойно, – То так, доброе слово и кошке приятно.
Отер колдун бороду неспешно, снова к образам оборотился:
– Прости ты меня, Господи!.. Ну, пойдем, внучек, скажу тебе доброе слово.
Вышли они во двор. Колдун подошел к кусту орешника, сломил у того прут да как хряснет Трошку по спине!
– Ты чего, дедушка? – подскочил Трошка, – Сдурел, что ли?
– Довел-таки до греха, разбойник! – кричит колдун, – Я вот тебе покажу – пень трухлявый! – и хрясь второй раз.
Побежал Трошка от старика по двору, а тот за ним, да хворостиной от души охаживает.
– Я вот тебе! – приговаривает, – Легкой жизни захотел? Пеньку позавидовал? Гляди-ка какой! А, ну, сказывай, греховодник, чего делать собираешься?
– Да не знаю я, дедка! – чуть не плачет Трошка. – Кабы знал, так не просил бы у тебя совета!
– Ах, не знаешь! – пуще прежнего осерчал колдун. – Я об тебя зараз всю палку изломаю!
Трошке – только поспевать уворачиваться! Вот изловчился он, вскочил на дровничок, перевел дух.
– Ох, дедка, и драчливый же ты!
Остановился и старик внизу, тоже дух переводит, но грозит кулачищем:
– Ты у меня на этой крыше до морковкина заговенья сидеть будешь!
– Больно уж ты суров, дедушка. Ведь мне совет толковый нужен, а ты за палку!
– Совееееет? – прищурился колдун. – Уж тебе все дадено! Тебе чего Авдей-то велел?
– Да ничего он мне не велел! – опешил Трошка. – Только ругались мы с ним все время…
Поглядел на него колдун жалостливо, покачал головой и сплюнул:
– Ну, и сиди там! Как есть ты пень трухлявый! – кинул хворостину и пошел себе.

И тут Трошку как осенило!
– Стой, дедушка, стой! – кричит, – Правда твоя, велел мне дядька Авдей Марфушку до дома кликнуть!
– Ну, слава тебе, Господи, вразумил Ты дурня этого! – говорит колдун, – Так что же ты делать теперь будешь?
– Я, дедушка, пешком за ней пойду хоть на край света!
– Вот так-то лучше! – усмехнулся колдун. – Вот и ступай себе, нечего тут околачиваться, внучек. А от меня вот тебе, держи-ка. – и подает Трошке коробочек, совсем крохотный. – Только вот что, внучек, ты мой подарочек откроешь, когда уж совсем невмоготу станет. А до того даже не заглядывай в него.

Поблагодарил Трошка старика и отправился в город.
Разузнал он в деревне, к кому Марфуша могла податься. Сказывали, тетка у нее там живет, сразу за базаром, Федосьей Ильиничной зовут. Да еще сказывали, тетка-то неласковая, сварливая да крикливая, поди-ка, житье – не сахар Марфушке в ее доме.
Добрался Трошка до города, разыскал улочку за базаром. Стал спрашивать у людей, где тут дом Федосьи Ильиничны, а никто ему отвечать не хочет! Как заслышат теткино имя, так отворачиваются.
Одна только старушка не отворотилась, поглядела она на Трошку, покачала головой:
– И на что ты туда только идешь, милый? Искал бы работу в другом месте! Плохой это дом, и люди там плохие. Ну, да что уж… Воооон туда ступай, в самый конец. Да гляди, во двор-то не заходи, стучи в окошко! Понял ли?
– Отчего же так, бабушка? – спрашивает Трошка.
– А там все и узнаешь, милый! Не забудь только – во двор не хаживай!
Пошел Трошка в самый конец улицы. Стоит там дом, серый да неприветливый. День в разгаре, а все ставенки позакрыты. А вокруг дома – ни деревца, ни кустика, ни цветочка. Собак во дворе не слышно, котика-лежебоки не видать, тихо, ровно не живет никто. Подивился Трошка. Хотел было калитку толкнуть, да вспомнил, что старушка ему велела, и стучит в окошко.

Отворилась ставенка, высунулась голова, как есть крысиная: волосенки жидкие, носик остренький, а глазки так и сверлят.
– Здравствуй, тетенька! – говорит Трошка. – Ты, что ли, Федосья Ильинична?
Повела голова носом, глазки в Трошку так и вбуравились.
– Ты кто такой? Ты чего тут?
Только было Трошка хотел про Марфушку спросить, как вдруг слышит с правой стороны голос, вроде как дядькин Авдеев: работу ищу.
– Работу ищу. – повторяет Трошка.
– А что ты делать умеешь? – а глазки, точно гвоздики, в самую душу впились.
"Ну, балагурь, как на деревне балагурил!" – слышит Трошка голос над ухом.

Подбросил он шапку вверх, и завел прибаутку:
– Я, тетенька, и пахарь, и плотник,
И шорник, и скотник!
Будет ужо вам забота –
Успевать подавать мне работу!
Я к любому делу уручен,
Да и на гулянке не скучен,
Вот воровать, беда,
Не обучен!

Затряслась голова от смеха, а Трошке только того и надо.
– Нанимай, тетенька, не прогадаешь!
– А вот, погоди! Приедет муженек, он тебя испытает! А пока иди-ка на двор, подожди там.
А Трошка помнит про старушкин наказ, на двор не хаживать!
– Э, нет, тетенька! В ворота любой дурак войдет, а я – гляди, как!
Ухватился за подоконник да и вскочил в окно.

– Ишь, какой шустрый, разбойник! – ворчит тетка.
Глядит Трошка по сторонам: темно в избе, по стенам черные тени пляшут, холодом да сыростью тянет. Чисто склеп!
– Что ж, – спрашивает, – тетенька, вы тут одни живете? Ох, и скучно же вам, поди!
– Пошто одни? Живет с нами сирота, работница. Да вот и ты будешь, коли испытание пройдешь. – захихикала тетка.
– Ладно, – говорит Трошка, – вместе все веселее. А ты, тетенька, кликни-ка свою работницу, да пусть она меня накормит! А то с голодухи-то я не работник.
Поглядела на него тетка колючими глазами, пожевала губами сердито:
– Уж и то верно. Нам ведь работник-то – ох, как нужен! А муженек у меня – ох, и придирчивый! Но уж уговор – не угодишь ему, пеняй на себя!
Вытолкала она Трошку в сени, и кричит:
– Марфа! А, Марфа! Где ты шатаешься, лентяйка? Ну-ка, накорми мне этого молодца!

Обернулся Трошка, и увидал Марфушку. Узнала и она Трошку, обомлела.
– Что стала, как истукан? – бранится тетка, – Собери ему, что от обеда осталось. Силы ему понадобятся, хозяин вернется – будет ему задачка!
Повела Марфуша Трошку в другую избу, дверь прикрыла поплотнее, схватила его за рукав и к окну тянет:
– Беги отсюда скорее! Беги, пока хозяин не вернулся!
– Я, Марфуша, за тобой приехал, никуда я без тебя не побегу. – отвечает Трошка.
– Да знаешь ли ты, что теткин муж – колдун? Никак его работу не справить, на двор ступить-то нельзя! Кто на его двор ступит, тот камнем станет – мертвая там земля.
– Вон оно что! – смекнул Трошка, – Ничего, Марфуша! Что-нибудь придумаем!
– Ох, пропадешь ты, Троша! – заплакала Марфуша. – Станешь камнем!
– Лучше уж камнем быть, чем пнем трухлявым.

Вот ближе к ночи загремели ворота, залязгали засовы – хозяин воротился. Шагнул он в избу, глянул на Трошку – у того аж зубы застучали, до того страшен ему хозяин показался!
– Ну, – говорит, – ты, что ли, тут в работники просишься? А знаешь ли ты, что прежде я тебе задам три загадки, а?
– Э, нет, дядька! – осмелел Трошка, – У меня с твоей хозяйкой про одно испытание уговор был, а про три – не было!
– Ишь, какой перечливый! – рассердился колдун.
– А ты, дядька, меня еще не нанял, не покрикивай!
– Смелый выискался! А давай с тобой так: коли не справишься с моими загадками, будешь ты у меня сто лет задаром работать. А коли справишься, любое твое желание исполню!
– По рукам! – говорит Трошка.
– Ну, так вот тебе, умник, первая загадка! Скажи-ка мне, об чем я сейчас думаю?

Задумался Трошка. Как же можно узнать, что у другого в мыслях? Чужая голова на то и чужая, что в нее не заглянешь. Никак простому человеку до такого не додуматься. Хитрый старый! Ведь только и ждет, как бы меня обмануть да сто лет потом из меня душу вытягивать!.. Э, постой-ка! Да вот об этом-то он и думает!
– То загадка простая, дядька! – засмеялся Трошка. – Думаешь ты, как бы обмануть меня половчее!
Усмехнулся хозяин.
– Верно! Справился с первой загадкой, теперь посложнее будет. Спроси-ка теперь ты меня, да такое, о чем я не знаю!
Снова Трошка задумался. Ведь он чего сам не знает, с помощью колдовства сразу проведает! Поди, нечистой-то силе все земные дела ведомы, все, что ни есть на земле, про все она прознать может. Все-то тут посчитано, каждая песчинка… Эге! На земле-то вы озоровать горазды, а справься-ка с тем, чего на земле нет!
– Вот поглядим, дядька, какой ты сам мастер загадки отгадывать! Скажи-ка мне, сколько звезд на небе?
Затрясся колдун, заскрежетал зубами, ногами затопал, аж позеленел весь.
– Ладно, – хрипит, – и тут твоя взяла! Но уж теперь берегись! Задам я тебе работу! Поди на мой двор, да принеси в дырявом ведре из высохшего колодца воды, да полей сухой куст, чтоб на нем листва зазеленела.

Опечалился Трошка. Обманул-таки его хозяин, задал задачу не по силам! Как такое исполнить? Дырявым ведром и из полного колодца воды не наносить, а уж из высохшего и подавно! Да и на двор ступишь – камнем станешь. Совсем невмоготу… Тут вспомнил Трошка про коробочек берестяной, что ему старик дал. Видно, пора его открывать да помощи просить.
Вышел Трошка в сени, только коробочек приоткрыл, как зазеленела узенькая тропочка под ногами. Пошел он по ней, и привела она его к колодцу. Гдядит Трошка, а вода в колодце через край плещется, да такая чистая, прозрачная, аж светится! Зачерпнул он ведро – стоит вода в ведре ровнехонько! Плеснул водой на куст, глядь – сухие сучья соками налились, заколыхались, и листочки распустились, нежные, светленькие!
– Вот тебе и мертвая земля! – ахнул Трошка. – Врешь, дядька! Земля мертвой не бывает, бывает хозяин недобрый!
Зачерпнул он ладонью воду и плеснул на землю, и ещё, и ещё! Зазеленела травка там, где вода упала, цветочки показались, букашки выбрались.
Выскочил хозяин на крыльцо, кулаками трясет, ругается:
– Ты что делаешь, разбойник! Уходи с моего двора подобру – поздорову!
– А ну, дядька, отпускай со мной Марфушку! Да верни людей, кого ты в камни обратил!

Тут уж и светать стало, где-то петух пропел. Задрожал колдун, как осиновый лист, бросил свою палку на землю, топнул ногой, и все каменья тут же в людей превратились.
– Ступайте все по домам, – говорит Трошка, – Нечего на такого хозяина работать!
Выплеснул он остатки воды на хозяина, да на дом его, словно на уголья раскаленные – все в пыль и обратилось.
А тетку бранчливую, Федосью Ильиничну, Трошка простил. Марфушка упросила. Велел ей пойти наняться самой в работницы да людей больше не обижать злыми словами.
Вернулись Трофим с Марфушей в деревню – свадьбу справили! Вот и пришел праздник в дядьки Авдея дом!
Дедушку на праздник тоже позвали, а как же! Люди-то сначала испугались: как так, колдуна да на свадьбу? А Трошка с Марфушей его усадили, попотчевали, как дорогого гостя.
Да и не колдун он вовсе был! А кто был? Да так. Другого склада человек.

Автор : Мари Павлова

Колдун на свадьбе. Автор: Мари Павлова
0
Поделиться с друзьями:

Современный домовой. Автор: Александр "Котобус" Горбов

размещено в: Сказки на все времена | 0
Современный домовой. Автор: Александр "Котобус" Горбов

Домовой Кузьма сидел на верхней полке холодильника и с удовольствием ел сыр. Молодцы, хозяева, поменяли технику, теперь с комфортом можно отдохнуть!
Дверца холодильника приоткрылась и внутрь просунулась рука. Прямо к тарелочке с эклерами. Кузьма вытер ладошку о фамильный полушубок и слегка шлёпнул наглую руку.
— Ой! Кажется, наш холодильник током бьется. — испуганно вскрикнул женский голос.
— А ты не лезь за пироженкой, вот и не будет биться, — буркнул Кузьма, — сама же вчера на фитнес записалась. Непорядок!
В кармане что-то дзынькнуло.
— Нафаня, — вздохнул Кузьма, — опять фоточки с котом шлет.

Каждый день присылает, с тех пор, как техникой обзавелся. Кузьма вот тоже приобщился. А ведь сначала не хотел, плевался, говорил "не надо нам это, по старинке лучше". Потом втянулся.

А там, оказывается, уже вся нежить собралась. Фоточки выкладывают, новостями делятся, кто-то что-то продает или предлагает, группы по интересам в мраксапе собираются. Баба Яга в "Тук-туке" отплясывает. Красота! С Нафаней опять же, удобно, не надо бегать с этажа на этаж. Сиди себе в комфорте и строчи помаленьку. Мол, приветствую тебя, друг. А он тебе в ответ фоточку, как он там дела домашние делает. Вот и пообщались. До чего техника у человеков дошла!

Дверца холодильника снова приоткрылась.
— Чтобы такого на ужин приготовить? — раздосадовано спросил женский голос.

Холодильник закрылся, а Кузьма отложил сыр, и открыл домовитый чатик.
"Срочно. Ужин. Фото продуктов ниже. Какие есть идеи?" — быстренько настрочил домовой.

Что тут началось!
"Почему так мало? Из этого ничего не приготовишь!"
"Еще как приготовишь!"
"А может, ей проще заказать? Сейчас скину адресок."
"Все бы вам заказать, пусть сама готовит!"
"Современнее надо быть, сейчас времена другие!"
"Продуктов ей закажи нормальных, в ведьмодоставке."
"Цыц, расшумелись, тут помочь надо!"

Через пятнадцать минут Кузьма скопировал из чата парочку рецептов. Открыл почту и отправил их письмом хозяйке, замаскировав под рассылку кулинарного сайта.
— И когда это я успела подписаться? — удивлялась хозяйка, — даже сайт такой не помню. А рецепты как раз в тему, из моих продуктов!
Кузьма довольно кивнул, поплотнее закрыл дверцу холодильника и полез на верхнюю полку доедать сыр — его в рецептах не было.

(с) Александр "Котобус" Горбов

Современный домовой. Автор: Александр "Котобус" Горбов
0
Поделиться с друзьями:

Долг платежом красен. Автор: Юлия Скоркина

размещено в: Сказки на все времена | 0
Долг платежом красен. Автор: Юлия Скоркина

Долг платежом красен
Юлия Скоркина
*
Бежал маленький Санька, что было сил. Так хотелось раньше папки домой принести целую корзинку грибов и вручить её матери.
Пусть маманька гордится, вон Санька какой хозяйственный! Мамка порадуется.

Отец Саньку в лес часто брал. Про грибы рассказывал, охоте не обучал пока. К лесу приучал.
Сашка отца очень любил! Строгий, но справедливый, настоящий хозяин в доме. Отец хоть и держал Саньку в ежовых рукавицах, но злым не был, поблажки делал.

Мальчонка лес хорошо знал. Не один раз вдоль и поперёк с отцом хаживал.
Вот и сейчас, скрывшись от зоркого взгляда родителя, он нёсся вперёд к дому, зная, что нагоняй ему не устроят. И, когда до края леса оставалось совсем немного, Санька остановился и прислушался.

Среди летнего ветерка и птичьего гомона, он услышал, какой -то писк. Скулил щенок.
Поставив корзинку на землю, мальчик пошёл в сторону звука. Идти пришлось не долго. Под разлапистой ёлкой, в капкане застрял маленький волчонок.

Чёрный, как смоль комок, трясся всем телом. И крутился, пытаясь освободиться из ловушки. Передняя лапа была вся в крови. Увидев человека, волчонок уставился на него своими ярко-бирюзовыми глазами. «Надо же, какие глаза, – подумал Санька, – как самоцветы горят!»

Осторожно пробравшись под дерево, мальчик присел на корточки совсем рядом.
Волчонок, словно почувствовав, что перед ним ребёнок, перестал трястись и жалобно заскулил.

Как сжалось маленькое сердечко ребёнка, когда он увидел, как заплакал волчонок. Подойдя совсем близко он, что есть силы, потянул за железки капкана в разные стороны. Но, что мог сделать ребёнок?

Когда Санька смекнул, что силёнок у него не хватит, он вдруг произнёс, обращаясь к волчонку:
– Подожди! Я тятьку крикну, он поможет нам. – И с этими словами, мальчонка бросился прочь в лес.
– Папка, папка, – заверещал он, едва завидев за деревьями отца. – Там, капкан, там кутёнок, он плачет, помоги папка.
– Какой ещё кутёнок? – Спросил отец, сдвинув брови.
– Обычный, – продолжал Сашка, – ему очень больно.
Ускорив шаг, отец устремился за сыном. Подойдя к месту, где волчонок сидел в капкане и, увидев его, отец нахмурился ещё больше.
– Кутёнок? – Строго спросил отец.

– Отойди Саша. – Сказал он и снял с плеча ружьё, которое всегда брал с собой в лес, на случай, если придётся отбиться от хищника или подстрелить птицу к ужину.
Смекнув, что отец хочет пристрелить волчонка, Сашка вдруг заревел.
– Тятька, тятька, не стреляй волчонка. Он маленький совсем, он не злой.
– Отойди Саша это он сейчас не злой, а вырастет, много зла от него будет.
– Не надо тятька, не убивай. – Ревел Санька. И будто не понимая всей опасности, бросился под ёлку и прикрыл собой зверька.
– Не стреляй, папка, миленький, он не злой, – твердил мальчонка и заливался рыданиями.
Громко вздохнув, отец опустил ружьё и полез под ёлку. Сильные, мужские руки, вмиг разжали стальные клыки капкана.

Освобождённый волчонок, на трёх лапах, держа переднюю пораненную на весу, пятился от людей.
« Беги, беги отсюда» – захлопали в ладоши Сашка, чтобы напугать животное. И когда волчонок рванув в гущу леса скрылся из виду, Сашка обнял отца, прижавшись к жёсткой щетине своими мокрыми от слёз щеками.
– Спасибо, тятька, – прошептал он.

– Ты самый лучший.
– Ох, Сашка, – устало произнёс отец.

– Мягкотелый ты у меня! Сложно тебе придётся. Да смотри, не сказывай никому, что отец волка в лес отпустил. А то уши надеру!
Ещё раз, крепко обняв отца, сын поклялся, что никогда не раскроет тайну.
Выбравшись из под дерева и взяв свои корзины, они поплелись домой.
Сашка слово сдержал. Ни одна душа не узнала, что с ними в лесу произошло. А со временем этот случай вообще стёрся из их памяти…

Шло время, шла жизнь, постучалась беда. Начавшаяся война в каждый дом чёрную безысходность принесла. Почти всех мужиков с их деревни на фронт забрали. Началась трудная жизнь. Настало время Саньке брать в руки отцовское ружьё, да становится хозяином в доме.

Мать, хоть и не старая, а как отца забрали, исхудала вся с горя. А Сашке нельзя было руки опускать. Кроме мамки у него ещё сестра маленькая, случись что, как отцу в глаза смотреть?!

Жалость жалостью, а кушать хочется. Да и мать с сестрой кормить надо. В лесу Сашка по животным не стрелял. Так и не пересилил он в себе любовь к ним. А вот птицы, с ними проще было. В них, когда попадаешь, они тебе, как животные на последнем вдохе в глаза не смотрят.

И вот, что странно, птицы на Сашкино ружьё будто сами вылетали. Как с неба на него падали. Не захочешь, а попадёшь! Пустой из леса юноша ни разу не выходил. Но и не стрелял до умопомрачения! Подбивал столько, сколько нужно, что бы с голоду не умереть.

Бывало, пару раз ловил больше чем надо, но это потому что соседка пришла, волком воет. Пятеро детишек, с голоду пухнуть начали. Мужика в доме нет, а дети мал мала меньше. На ботве, да репе сильно не зажируешь. Вот Санька для неё и подстреливал иногда, когда просила.

Завидовали Сашкиной матери. Хорошего сына воспитали. Он ей во всём поддержкой был! Сильный, смелый, к чужой беде участливый. Многим в деревне помогал. А для своих уж и подавно последние силы отдать мог. И мать и сестра были за надёжной стеной.
Только вот чужая радость многим глаза колет! И нет бы, греться в лучах чужой доброты, так нет же. Лучи эти погасить нужно! Чтоб всем плохо было!
Извелась вся тётка Агафья. От зависти, аж почернела вся. Вон, как Сашка по всей деревне словно зерном, добрыми делами разбрасывается.
И бабке Нюрке одинокой забор подправил. И сиротам соседским на обед утку принёс. Про огороды, старикам копанные и говорить нечего!
А родной сын, Колька, только на лавке бока и отлёживает. Воды принести не допросишься!
Везёт же некоторым…
К слову сказать Санька к дому Агафьи не очень хож был. Заставал пару раз у колодца, вёдра помог дотащить. Да только подойдя к дому, встречал сына Агафьиного. Увальня ленивого.
Взял, да и брякнул тётке:
– Что ж это ваш Николай помочь не может? Чай не болезный. Руки ноги на месте.
– Ой, что ты Сашенька, – запела Агафья, – ещё как болеет, совсем силушки нет. Едим мало.
Хмыкнул парень, на рослого Кольку глядя, и не сказав ничего, пошёл прочь. Больше он на глаза тётке Агафье старался не попадаться.
А Агафья меж тем злобу- то и затаила! И когда совсем невмоготу стало, собралась она к своей сестре двоюродной в гости, в соседнюю деревню. Сестра та, колдовать да ворожить умела. За хлеб, да за муку и чёрными делами не брезговала. К ней бабы с деревень ходили узнать про судьбу мужей на фронте.

А некоторые кумушки, друг друга так терпеть не могли, что ходили со злыми умыслами. Человек ведь существо слабое, да чаще злобное, а коли на твоём дворе корова померла, так почему ж соседушка должна тогда молочком лакомиться?!
Вот и Агафья пришла, да и вывалила на неё, всё, что накипело на сердце. И про Сашку этого проклятущего, что глаза колет его доброта и трудолюбие. Да, что мать его хорошо пристроилась, мужика нет, а всё одно не перегибается на работе, всё сын на подхвате! А уж про то, что на столе их дичь всегда есть и говорить нечего!
И нет бы на себя позлиться, что зависть чёрная душу гложет. Что сына увальня воспитала. И жрать частенько нечего на столе. Да разве ж кто в своих бедах себя виноватым считает?

В общем, плакалась, плакалась, да и уговорила родственницу дать ей совет, как Сашку извести.
Обряд был не сложным. Нужно было уговорить Александра взять с собой Агафьиного Николая на охоту. А, как они поглубже в лес зайдут, так Колька должен исхитриться и в глаза Сашке порошок заговорённый кинуть.

Тогда в глазах у него свет померкнет и домой пути он не сыщет. А пока незрячий по лесу бродить будет, может его и зверь какой задерёт.
На том и порешили.
Вернулась Агафья домой. Сыну всё рассказала, а тот и рад стараться, Сашка ему давно поперёк глотки со своим добром. Как на улицу не выйдешь, только и слышишь, старики просят помоги Коля, а не поможешь, так всё с ним сравнивают. Вот мол, Сашка молодец какой, а ты Коля лентяй нерасторопный.

На следующий день, пришёл Николай к Сашке, с просьбой взять его с собой на охоту. Совсем тяготно, дома еды нет. Санька вроде и отказать хотел, да как откажешь, если человек помощи просит. Условились во сколько завтра поутру встречаются и на том разошлись.

В условленное время, пошли ребята в лес. Александру вроде по окраине походить. А Николай, знай себе талдычит, пошли глубже, там птица крупнее. Долго шли. Наконец остановились.

И говорит Николай:
– Санька, глянь мне в глаз что-то попало. Ветка стеганула по лицу, может щепка какая залетела?
Подошёл Сашка вплотную к Николаю, чтоб посмотреть, а тот возьми, да и швырни ему порошок, прям в лицо.

Закричал Саша, за лицо схватился, защипало глаза с неимоверной силой. Упал на колени, трёт их:
– Колька, что ты сделал?- Закричал он.

– Как же я теперь из леса выйду? Ведь не вижу ничего.
– А никак не выйдешь, – озлобился Николай.

– Сгинешь в лесу, так и надо тебе. Чтоб жизнь другим не портил! Сидел бы со своей матерью да не высовывался! Нет ведь, каждой бочке затычка! Вот и посмотрим теперь, как твоей матери помогать будут, если прознают, что ты больше не появишься. Да с добром своим к другим лезть не будешь! Плюнул со злобой в Сашину сторону и пошёл прочь от него.

Сидит Санька во мху на коленях, голову обхватил руками и хоть вой! В глазах темень. Куда идти? Кого звать?
А, как о матери с сестрой подумал, так в голос от безысходности и закричал. Да только толку- то! Лес густой, дремучий. Бабы так далеко не заходят. А старики и подавно по краюшку леса гуляют.

Сколько Сашка просидел, то не ведомо. Встал потихоньку и на ощупь, от дерева к дереву побрёл, куда душа вела. Вечереть стало, понял он, затихал лес. Ночь вступала в свои права…

А в деревне меж тем, встретила Санькина мать Николая:
– А где ж Санечка мой? – Спрашивает.
– Откуда мне знать, – огрызнулся Коля.

– Пошли вместе, так он меня бросил, насилу сам дорогу нашёл.
Закручинилась мать Александра, не понравилось ей, что Николай так сказал. Знала, сын никогда в беде никого не бросит. Неладное сердце почуяло. Но делать нечего, надо ждать. Авось Сашка проворнее Николая окажется, к утру домой из леса выйдет.
Но утро наступило, а Саша домой так и не вернулся…
*
Страшно ночью в лесу, а уж без глаз и подавно. Треск, да уханье, кровь в жилах стынет. То зверь какой рыкнет, чужака почуяв, то змея прошуршит совсем рядом. Всю ночь Санька глаз не сомкнул.
А, как утром птицы с ума сходить начали, оглашая лес беспрерывными трелями, так поднялся он на ноги и опять пошёл, куда не знамо.

Шёл пока не зачвакало под ногами. Понял Саша, что в болото забрёл. Куда не повернёт, везде вода, да трясина. Совсем страшно стало. Сгинуть в болоте, медленно уходя под чёрную гладь. Что может быть страшнее.

Медленно, осторожно прощупывая ногами, куда наступить можно, двигался Санька прочь от болота. Только тут и зрячий не всегда дорогу найдёт, а уж слепой и подавно. Не на ту кочку наступил он, да и провалился в трясину! Неторопливо жижа болотная обхватывала тело, да вниз затягивала.

Закричал Сашка, от страха, от обиды, от безысходности… Что есть мочи закричал. И вдруг слышит, словно шаги раздаются. Закричал он ещё громче:
– Помогите, я здесь, провалился в болото.

Через секунду его подхватили сильные руки и буквально вырвали из цепких лап трясины.
Сидит Сашка на земле, от страха трясётся, от холода.
– Спасибо, спасибо вам, – заговорил он,- спасли меня. Вы простите, я вас не вижу. Глаза. В глазах темнота сплошная.
– А, как же ты слепой в лесу- то оказался? – Спросил мужской голос.
– Да уж оказался, – горько усмехнулся Санька.
– Ну, коль так, вставай слепец, берись за руку и следуй за мной. К себе в избу тебя отведу, тут недалеко. Тебе согреться надо.
– И есть очень хочется, – застенчиво произнёс Саша.- Второй день одну воду пью.

Спаситель взял Александра за руку и повёл за собой.
Рука мужчины была горячая и будто шерстяная на ощупь. Крепко схватился за неё Сашка, и безропотно побрёл следом…
– Второй день минул, как и не было. Третий с лучами просыпается, а Сашеньки всё нет, – завывала Санькина мать стоя под окнами Агафьи. – Ты расспроси Колю своего, может, случилось что, а сказать побоялся, – обращалась она к ней.
– Вот ещё, – фыркнула Агафья, – с чего бы моему Николаю тебя бояться? Я и спрашивать не буду. Чуть не сгубил твой Сашка моего сыночку, в лесу одного бросил, вот и поплатился. Я ещё всей деревне расскажу, как он моего кровиночку сгубить мог, – зло прошипела Агафья и отошла от окна.

Повесила голову Сашина матушка. Ходила давеча у леса, туда-сюда, кричала, звала, аукала. Всё без толку! Вглубь леса одной боязно, сама заплутаешь, дочь сиротой останется. Кому она нужна будет? С горя мать совсем болеть стала.

«Не уберегла золотого моего», – причитала она, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. «Не убереглаааа» – подвывала она.

Сзади тихо подошла дочка, обняла мать за плечи и шепчет:
– Не плачь мама, хочешь, я Сашку пойду в лес искать?
– Что ты милая! – Встрепенулась мать.

– Чего удумала? Тоже сгинуть хочешь? Ох, да что ж за жизнь то такая, – в голос заревела она.

– Муж на фронте сгинул, нет уж вестей сколько времени. Сын, опора единственная и того не уберегла. Свет мне не мил доченька, – изливалась мать, – всё молчала, про отца не говорила ни тебе, ни Саньке, расстраивать не хотела. А оно вон как вышло, одни мы теперь с тобой. Одни на свете.

Тихо села Маришка, у ног матери. Так и просидели вдвоём до ночи, проплакав.
«Ну заходи, гостем будешь, – рокотал басом спаситель.

– Грейся, я пока обед состряпаю».
Тихо в доме мужика, тепло, сухо. Разморило Сашку после обеда. Прям на лавочке и сморило. Почувствовал он, как сильные руки подхватили его, да на кровать уложили. Сколько проспал неизвестно, только очнулся от разговора.
Густой бас разбавил звонкий, юношеский голос. Через секунду дверь в избу открылась, и вошли двое. Спасителя по голосу Сашка сразу узнал.
– Знакомься, – пророкотал он, – сын мой, Волей зовут.
– Какое имя странное, – удивился Санька.
– Ну почему странное? Редкое! Очень уж он погулять в одиночку любит. Глаза-то у тебя как? Щипать перестало?
И только тут Сашка заметил, что на глазах у него влажная повязка.
– Перестало, – ответил он, – а что это?
– Отвар специальный. Меня рецепту дед научил. От глазных недугов лечит.
– Зря это всё, – горько усмехнулся Санька, – недуг мой не обыкновенный. Я ведь до того дня, как вы меня нашли зрячим был.Куропатке в глаз попасть мог.
– Знаем, знаем, – подал голос Воля.
– Откуда? – Не понял Сашка.
– Да болтает он, – пророкотал в ответ спаситель. – Не слушай его. Меня кстати Ворса кличут.
– Какие имена у вас интересные! – Сказал Санька. – Мне ведь в деревню срочно надо, домой. Там мать, сестрёнка, они наверняка думают, что я в лесу сгинул.
– Нельзя тебе пока домой. – Произнёс Ворса.

– Ну куда ты без глаз? Обузой только станешь. И без того матери плохо. Ты лечись у меня, а за мать не переживай, авось не пропадут…

В Сашкином доме, мать сидела у стола и разглядывала своё обручальное кольцо. Его можно было выменять в соседней деревне на хлеб. Саша так и не вернулся. Еда в доме подходила к концу.

Дотянуть нужно было до осени. Урожай картошки, как раз бы поспел. С тех пор, как сын сгинул вообще всё кувырком пошло. На кусты смородины напал какой-то жук, все завязи ягод осыпались. А по грядке с морковью прошлась медведка, основательно продырявив большую часть урожая.

Горько вздохнув, мать вышла на крыльцо и чуть не споткнулась о какой- то свёрток. Подняв его и развернув, она ахнула. В свёртке лежала ещё тёплая куропатка.

С того дня свёрток появлялся на крыльце регулярно. То птица, а то и зверёк какой мелкий лежали в нём. Повеселела мамка Сашина. Сами сыты были, да ещё и сирот соседских подкармливали.

Никому мать не говорила про это чудо. И ребятне запретила рассказывать, что есть у них еда. Поняла она, что чьи- то козни, Саньку сгубили. Чужое счастье людям глаза мозолило!

День ото дня, после тех примочек, что делал Саньке Ворса, ему становилось лучше. Прошёл почти месяц и вот однажды утром, проснувшись и открыв глаза, понял он, что видит! Лежит, глаза таращит. Добротная изба! Из цельного бревна. Лёгкий сумрак в доме, окошки маленькие, пучки трав по стенам, как у знахарей. Отворилась дверь и вошёл Ворса.

Теперь Сашка разглядывал своего спасителя внимательно. Коренастый, с большими, сильными руками, волосатыми, словно покрытыми шерстью. Густая борода покрывала лицо. Его чёрные, цепкие глаза внимательно следили за Санькой.

«Он вообще сильно заросший, – подумалось Саше, – словно леший». Ворса засмеялся. Сашка смутился от того, что свои мысли он, оказывается, произнёс вслух.
– А ты я смотрю, прозрел паря? И так сразу леший! – Смеялся он. – А знаешь ли ты, что моё имя означает? Лесной чёрт – как есть!- Зычно гоготал он.

– Я рад, что ты, наконец- то поправился. Через пару дней домой тебя можно отправлять.
– Почему через пару, – спросил Санька.

– Матушка поди вся извелась, уж и похоронила меня наверное.

– Как они там с Маришкой?
– Хорошо всё у твоей матери, успокойся. А через пару дней, потому что дело одно есть, его закончить надо. Долг отдать, так сказать.
– Кому отдать,- не понял Сашка. Но ответить Ворса не успел. Дверь распахнулась и в избу вошёл Воля.
Молодой, гибкий, поджарый. Он по возрасту был Сашиным ровесником. Только худее и выше почти на голову.

Воля был очень красив. Чёрные, как смоль волосы, обрамляли лицо с идеальными чертами. Но тем, что придавало лицу необыкновенную красоту, были глаза. Ярко-бирюзовые, они словно драгоценные камни на солнце искрились. Казалось, они светились изнутри.

Санька нахмурился. Что-то далёкое и забытое шевельнулось в памяти. Где-то он такие глаза уже видел. Но вспомнить так и не смог.

Воля улыбался во весь рот. Показывая Сашке ряды своих кипельно белых и ровных зубов.
– Я вижу ты прозрел Санька, – с улыбкой сказал он и подойдя, крепко его обнял. Александр слегка смутился.
– Дело у меня к тебе. На другом конце леса, у нас есть ещё одна изба.

Так вот там человек живёт. Мы с отцом нашли его пару месяцев назад. Совсем плохим. Его с фронта комиссовали. Он домой шёл, да не дошёл. Лихие люди на пути повстречались. Хорошенько они его отделали. И сколько он на сырой, холодной земле пролежал без сознания мы не знали. Насилу оклемался.
– А почему его комиссовали? – спросил Санька.
– Так ему на фронте ногу оторвало. Вот и отправили домой, калекой доживать.
– И чем же мне помочь нужно? – Не понял парень.
– Говорю же ноги у него нет. Да и сил пока особых тоже. Пока до дома добирался, голодал. Все накопления какие были, берёг, чтоб семье принести. Переживал, чтоб хоть какая -то помощь от него на первое время дома была. На эти -то деньги разбойники и позарились. Не захотел он их отдавать. Так вот его с той избы в эту перенести нужно. Тут отцу за ним ухаживать удобнее. Ведь он тут живёт, а в той избе, я. А из меня ну какой лекарь? Это батя, своими отварами мёртвого на ноги подымет. – Подытожил он улыбаясь.
– А что ж Ворса сам не пошёл помочь тебе?
– Пока не время было, да и тебе слепому, догляд нужен был. А сейчас пора.
– С удовольствием,- ответил Саша, – раз такое дело и человеку помощь нужна.
На том и порешили.
Спустя два дня, глаза у Саньки совсем, как прежние стали. Зорко видит. Пошли они вдвоём через лес к избе, чтоб человека к Ворсе привести.
– Скажи Воля, – спросил Сашка, – а почему ты руку одну всё время прячешь?
– Травма у меня была в детстве, – отозвался тот.
– Какая травма?
– Вот придём в избу и тогда и расскажу.
– Да и пожалуйста, – хмыкнул Саша. Почти к обеду они добрались до избы.
– Как же далеко, – устало проговорил Сашка, когда до избы оставалось с десяток шагов.
– Да, мы с отцом должны по разные стороны леса жить.- Произнёс Воля.
– Почему? – Не понял Александр.
– Ну как почему, лес большой, в любом уголке беда случиться может, нужно успеть вовремя, услышать и помочь. А если мы в одном доме жить будем то, как узнаем, что, к примеру, в этой части что-то случилось. Вот отец тебя нашёл, а я…
И тут Воля замолчал. Толкнул дверь и исчез в избе. Сашка пошёл за ним. Вошёл и замер, как обухом по голове ударили. Перед ним, на скамье, в армейской гимнастёрке и штанах сидел отец. Одна нога стояла на полу, вторая по колено отсутствовала. И точно так же, как и Сашка, отец смотрел на него, не веря в происходящее.
«Как это?» – Отойдя от шока первым, произнёс отец.
«Батька» – закричал Санька и бросился к отцу в объятия. Встреча получилась очень тёплая и трогательная.
– Ну, вы поболтайте тут, – смущённо сказал Воля, – я скоро. И исчез за дверью.
Сколько было говорено – переговорено! Отец Сашке про фронт, да ранение. Про то, как боялся домой идти, не хотел обузой для семьи становиться. Да не выдержало сердце любящее. Домой, к семье тянуло. Вот и пошёл. До дома не далеко было, когда у кромки леса его встретила шайка разбойников.

Как его Воля спас, да выхаживал. И конечно нести его никуда не надо было. Вполне окреп и сам бы дошёл. Но видимо Ворса и Воля свои планы имели. Вот и привели Саньку прямиком к отцу.
Сашка в свою очередь рассказал о матери, о Маришке. Как жизнь в деревне текла. Да и о том, как он у Ворса в лесу оказался.
Отец было сжал кулаки, что мол, как же так! Такое время тяжёлое, нужно помогать друг другу, а тут…

На что Санька махнул рукой и ответил, что отцу на дороге тоже не друзья повстречались. Много всего переговорили. Вечер настал, да ночь прошла.
Вернулся Воля и сказал, что пора к Ворсе возвращаться.

Долго шли обратно. Отцу на одной ноге с костылём, да по кочкам, тяжело было. Сашка помогал ему, как мог.
Придя к дому Ворса упал Сашка ему в ноги, благодарил, что его спас, что отца выходил…
– Не тебе Санька мне в ноги кидаться.- Пробасил Ворса.
– А кому? – Задал вопрос Сашка.
– Нам с Волей тебе нужно долг отдать. Да по гроб жизни не расплатимся.
– Как это? – Не понял Санька.
– А так, – встрял в разговор Воля.

– Ну, посмотри на меня! Неужели не вспомнишь? И вот ещё, глянь, может памяти добавит. С этими словами он протянул вперёд свою руку. На руке не было двух пальцев, а под рукав рубахи шёл уродливый шрам. «Ну же Санька!» – Подначил он его.
И словно картинки замелькали в Сашкиных глазах сюжеты из жизни. Вот он маленький с отцом собирает грибы.

А вот с полной корзинкой несётся чтоб порадовать мать. А вот… Вот! Старая разлапистая ёлка, а под ней маленький волчонок в капкане, с ярко-бирюзовыми глазами. И Санька зарёванный, закрывает своим детским тельцем зверька, уговаривая отца не стрелять в него…
Словно водой окатили Сашку, стоит, глазами хлопает.
– Вспомнил? – Блеснув своими белыми и ровными зубами улыбнулся Воля.

– А птицы? – Спросил он.

– Сами к тебе под дуло ружья лезли?
– Лезли, – прошептал ошарашенный Санька.
– Ну вот, ты спас моего сына, я спас тебя. – Пробасил Ворса.
– И не только, – горько ухмыльнулся Сашкин отец…
К своей избе подходили уже к ночи. Заглянули в окно, там у стола, с тоской в глазах сидела Санькина мать. У её ног, прижавшись сидела Маришка.
Тихонько стукнули по стеклу. Мать взяла лампу и пошла в сени:
– Кто там? – Тревожно спросила она.
– Свои, – радостно отозвался отец…
Встреча была горячая! Слёз было пролито море. Да только всё слёзы счастья.

А поутру, когда по деревне прошёл слух, что Сашка вернулся, да отец его с фронта, пусть и без ноги но живой, повалили соседи на радостное событие. Каждому хотелось самому убедиться, что не кумушки судачат. Вся деревня пришла. Кроме одной семьи.
Да и вообще в деревне с той поры ни Агафьи, ни Николая никто не видел. Как в воду канули. Видать сбежали, справедливой мести опасаясь..
~~~~~~~~~~~
Юлия Скоркина

Долг платежом красен. Автор: Юлия Скоркина
0
Поделиться с друзьями:

Крещенская сказка. Автор: Елена Шутилова

размещено в: Сказки на все времена | 0
Крещенская сказка. Автор: Елена Шутилова

Крещенская сказка

Налетели вьюги январские, нанесли сугробы метелями. Голосами завыли волчьими. Затрещали крещенскими морозами. Звёзды в небе ярко разгораются. Ночь стоит морозная, лютая. Страшно Марьюшке в тёмной избе. Огонёк лучинки еле теплится.

– Марьюшка, я пить хочу!

Налила Марьюшка полную кружку воды, подала братцу на печь. Братец Васенька от жара пунцовый весь.

«Что ж батюшки с матушкой так долго с ярмарки нет?» – думает Марьюшка. Она уже и на стол накрыла. Затихли гулянья, ряженые по дворам не ходят. Гаданья закончились – не слышно девичьего смеха.

Тут еще Васятка заболел. Хотела девица ему отвар травяной сварить, какой бабушка всегда варила, схватилась, воды-то нет. Подхватила ведро и к колодцу побежала. А колодец до дна промерз.

Побежала Марьюшка к реке, и там воды не набрать. Лёд толстый лежит – не пробьешь ведёрком. Набрала тогда девица чистого снега. Растопила его дома и на снеговой воде заварила целебный чай. Напоила братца, задремал Васятка.

– Скоро маменька приедет? – вдруг спрашивает Васятка с печи.

– Скоро, – отвечает Марьюшка. Посмотрела на братика: он опять горячий и румяный.

«Без живой воды не обойтись», – думает Марьюшка.
Достала она толстую восковую свечу, зажгла, на оловянное блюдо поставила. Ярко горит свеча, от воска запах на всю горницу.

– Ты поспи, я за водичкой сбегаю.

– Боязно мне оставаться. Половицы скрепят, злыдень по дому бродит. В сенях домовой шуршит.

– Что ты, Васенька, это дом скрипит, а в сенцах мышки вениками шебаршат.

«Мур», – соглашается с ней кот Ерошка. Запрыгнул на печь, улегся рядом с Васяткой.

– Ерошка всех мышей распугает.

«Правильно говоришь, правильно», – заурчал кот.

Задремал от его песенки Васятка. Марьюшка выбежала в сени, схватила бутыль в берестяном коробе, вслух домовому пригрозила, чтоб братика не пугал. А про себя подумала: «Надо всю избу святой водой окропить». Перекинула лямки короба за плечи, что б легче нести было и побежала.

Бежит по опустевшей деревне. Эх, не успела она на последние сани, что на службу в монастырь отъехали. Побежала короткой дорогой, через лес.

Между деревьями хоть снега меньше намело, тропку еле видно. Скрипит снег под ее ногами. Нет, не только под её. Будто следом идет кто-то? Остановится Марьюшка, а за ней еще шаги слышатся – скрип-скрип. Оглянется – нет никого. Вдруг впереди, на корявом пеньке, вроде как глаза зеленые засверкали.

– Здравствуй, девица. Куда торопишься? – спрашивает древесное чудище.

– За водой она, за крещенской, – из-за Марьюшкиной спины ответил домовой. Это он за ней от самого дома бежал.

Злобой сверкнули болотные глаза. «Э, нет, не пройдешь ты по моему лесу!» Завыл тут леший, поднялся ветер, вихрем снег закрутил, норовит тропку засыпать, что б девица заблудилась.

Побежала Марьюшка со всех ног. Ей в след лесовик ухает, кикиморы тонкими голосами подвывают да хихикают. Выскочила из леса, на открытом пространстве еще хуже. Будто оттепель началась, снег густой мокрый валит. У самой земли тает, чавкает под ногами, хлюпает– хлюп, хлюп.

Вот уже Марьюшка к реке вышла. На другой стороне огни Храма сквозь серую муть виднеются. Делать нечего, надо перебираться. Лёд хрупкий, над ним вода стоит.

Идет Марьюшка по льду, лёд хрустит, под ногами проваливается. А вокруг голоса слышатся: «Нет, не пройдешь. Правда, русалочки-сестрицы? Не пропустит тебя водяной!»

Подломился тут лёд, и провалилась девица в полынью. Чувствует, тащат её под лёд, тонет. «Конец мой пришёл!»

Вдруг, будто выбросило её из ледяной воды. Оказалась она на берегу. Ясно вокруг, морозно. На реке люди в крещенскую речную купель окунаются. Увидели её, подхватили и быстрее в тёплые палаты отнесли, переодели, обогрели.

– Оставайся с нами на службу.

Хотелось Марьюшке всенощную отстоять, но как же братец больной? Выслушали её рассказ добрые люди, налили полную бутыль святой крещенской воды, посадили на телегу. Повез её старичок один в родную деревню. На лошади-то быстро обернулись.

Там уже матушка с батюшкой приехали. Поблагодарили они дедушку. Напоили Васеньку живой водой, всю избу от нечисти ею опрыскали. А на утро братец почти здоров был. Такая она смелая Марьюшка. Такая она – сила живой воды!

© Copyright: Елена Шутилова, 2017

Крещенская сказка. Автор: Елена Шутилова
0
Поделиться с друзьями:

Сказка "Шкатулка доброты". Автор: Ульяна Сергеева

размещено в: Сказки на все времена | 0
Сказка "Шкатулка доброты". Автор: Ульяна Сергеева

Сказка "Шкатулка доброты"

Много-много лет назад, когда в Париже зимой ещё топили печи, а по городу ездили в экипажах и санях, произошла эта удивительная история.
А начиналось всё вполне обыденно.

Маленькая Софи, в бруснично-алом берете, шоколадном пальто, сапожках, варежках и вязаном шарфе, шла по заснеженной улице, изредка пиная ножкой застывший комочек снега. В руках она держала портфель с учебниками, а в сердце – обиду на весь мир. Губы девочки были сердито сжаты, внутри всё кипело от негодования. Единственное, что утешало Софи – это то, что по вторникам она навещала свою любимую бабушку, а раз в школе был урок музыки, значит, сегодня точно вторник!

Софи на минутку перестала дуться и огляделась по сторонам. Снег, словно кокосовая стружка, посыпал дороги и мост через Сену, дома надели снежные шапки до самых балконов… Красота! У Софи уже замёрзли ручки, и она вприпрыжку побежала в гости.

Бабушка жила в старом пятиэтажном доме с высокими потолками, хрустальными люстрами и мраморным камином в парадной. В квартире у бабушки, в углу гостиной, скромно спряталась голландская печь, которая усердно грела дом зимой. Иногда приходил настоящий трубочист и чистил дымоход. А как уютно было у этой печи зимними вечерами слушать сказки, сидя в глубоком кресле, укрывшись пледом…
Софи вихрем влетела в комнаты, на ходу снимая берет и пальто. Бабушка в синем трикотажном платье и белом переднике сначала строго посмотрела на нее:

– Софи, раздеваться нужно в прихожей! – Но тут же, ласково обняв внучку, махнула рукой: – Проходи скорее, пока булочки горячие!
У бабушки были ясные серые глаза и мелодичный голос. Она любила порядок, и казалось, что у неё и в доме, и в душе всё по полочкам: и кружевные салфетки, и книги, и стулья, и, наверное, каждая мысль – всё на своём месте.

Софи, помыв руки, взобралась на дубовый стул в столовой и стала с аппетитом уплетать сахарные булочки с горячим густым какао.
– Как же вкусно, бабушка! – восклицала она.
Бабушка, радостно улыбаясь, налила себе кофе из кофейника и спросила:
– Расскажи, Софи, как ты провела день? Что нового в школе?
На лицо Софи снова набежала грозовая туча:
– У меня был ужасный день, бабушка! Ты учила меня быть доброй и помогать другим. И представь себе, весь день я совершала только добрые поступки: помогла Аннетт выучить стихотворение; отнесла книги учителя в библиотеку; полила цветы в классе; поделилась завтраком с Полем. И никто, никто из них не похвалил меня, не сказал, какая я хорошая и добрая! И меня это так злит! Я так старалась быть замечательной девочкой!

Бабушка внимательно посмотрела на внучку и сказала:
– Милая Софи, постарайся-ка научиться вот чему: когда ты даришь доброту или помощь другому, сразу забывай об этом. А вот когда помогают тебе – запоминай.
– А почему так? Я не понимаю, – растерялась Софи.
– Милая моя, в каждом человеке живёт гордость. И когда ты выставляешь напоказ свои добрые дела и хвастаешься ими, гордость забирает их себе, она словно питается ими и растёт. И твоё сердце, вместо того, чтобы расцветать, портится и черствеет. Но, если ты забываешь о тех поступках, что делаешь для других, и помнишь то, что совершают для тебя другие, ты сеешь семена благодарности, и они вырастают в настоящую доброту, а гордость вытесняют из сердца.
Софи немного подумала и ответила:
– Вроде бы я поняла, бабушка. Но свои поступки запомнить почему-то легче.

Бабушка отошла в гостиную и достала из шкафа красивую шкатулку, обитую бархатом. Она закрывалась на золотой замочек. Затем бабушка разрезала лист бумаги для писем на несколько полосок и вручила девочке чудесную коробочку:
– Это тебе, Софи. Пусть это будет твоя «шкатулка доброты». Каждый день ты будешь складывать в неё маленькие записки с чужими добрыми делами.

Софи, полюбовавшись шкатулкой, взяла острый карандаш и, усердно водя по бумаге, написала: «Бабушка угостила меня вкусными булочками», «Антуан помог мне встать, когда я поскользнулась на льду», «Поль нашел для меня редкую книгу».

…Прошло несколько недель. Шкатулка доброты наполнялась всё больше, а Софи хвасталась и гордилась всё меньше. Её глаза засияли спокойным светом доброты, как у её бабушки.

Девочка повсюду носила шкатулку с собой. Однажды, когда Софи спешила в школу, та выпала из раскрытого портфеля. Замочек откололся, ударившись о землю, крышка распахнулась, и холодный, вьюжный ветер закружил «записки доброты», разнося их по всему городу: по улицам, подоконникам и порогам… Когда Софи вернулась за шкатулкой, она была пуста. Девочка не расстроилась – ведь будут новые чужие добрые дела, и она снова напишет о них.

Тем временем прохожие по всему городу поднимали её записки, читали и изумлялись: «Спасибо Аннетт за то, что подарила мне леденец», «Спасибо папе за то, что проводил меня в школу», «Спасибо маме за то, что помогла мне сшить платок».

И жители города были так растроганы благодарными детскими записями, что в этот день случилось столько добрых дел, что и не рассказать. Благодарность витала на каждой улице, в каждом доме, окошке и сердечке.
А гордость, надув щёки, изгнанницей вышла за городские ворота.

Автор: Ульяна Сергеева
Художник Симонова Ольга Георгиевна

Сказка "Шкатулка доброты". Автор: Ульяна Сергеева
0
Поделиться с друзьями:

Борис Акунин. Сказки народов мира. Жила-была на свете одна принцесса

размещено в: Сказки на все времена | 0
Борис Акунин. Сказки народов мира. Жила-была на свете одна принцесса

Жила-была на свете одна принцесса. Звали ее Ангелика-Мария-Ульрика-Брунгильда-Беренгария, потому что принцессам дают ужасно громоздкие имена. Поскольку она была еще девочкой, придворные дамы пока называли ее просто «ваше королевское высочество госпожа Ангелика». Будем так ее именовать и мы.

Ее королевское высочество госпожа Ангелика росла не похожей на других принцесс, да и вообще на обычных девочек. Не капризничала, не крутилась перед зеркалом, не любила шумных забав и всегда играла сама по себе.

Любимой игрушкой у нее была не кукла, а большущая подзорная труба. В нее Ангелика по вечерам разглядывала луну, а днем — дома и улицы города, расположенного вокруг королевского замка, или же смотрела, что происходит в саду. Жила принцесса в высокой башне, откуда все было отлично видно, а труба у нее была очень мощная, какими пользуются звездочеты.

И вот однажды летним утром Ангелика, сама не зная зачем, просто со скуки, навела свой окуляр на газон перед дворцом и увидела в стеклянном кружке такое, что ахнула.

В густом лесу зеленоствольных деревьев стоял тонколицый мальчик и очень внимательно смотрел прямо на Ангелику. Принцесса отодвинула трубу — мальчик пропал. Приложила — опять появился. Она осторожно помахала рукой — мальчик улыбнулся и махнул в ответ. Но видно его было только через увеличительное стекло. Что за напасть?

Ангелика сбежала вниз, на лужайку. Стала звать: «Невидимый мальчик, где ты? Отзовись!». Ничего — только звонко запищал комар.

Принцесса опустилась на коленки, наклонилась к самой траве, повертела головой туда, сюда. Снова крикнула: «Где же ты?».

И вдруг услышала тихое-тихое: «Я здесь, под цветком маргаритки».

Ах, то был не писк комара, а еле слышный голосок!

Отодвинув маргаритку, Ангелика увидела крохотного мальчика, ростом с половину ее мизинца. Протянула ладонь, и малютка бесстрашно на нее вскарабкался. Теперь можно было поднести его к лицу и разглядеть, как следует.

Он был хорошенький, как марципанчик, какими украшают рождественский торт. И вежливый — приподнял шапочку, поклонился.

Разговор у них сложился не сразу. Мальчику пришлось кричать во все горло, да еще прикладывать ко рту руки — иначе Ангелика не могла разобрать слов. Ей же надо было шептать, чтоб крошка не оглох.

Но ничего, понемногу оба приноровились, и завязалась беседа.

Выяснилось, что мальчик из вальдменхенов, лесного народца, родственного гномам. Просто про маленьких подземных обитателей знают все, а про их лесных кузенов — почти никто.

Они живут в глухих чащах и держатся от «великанов» (так они называют людей) подальше, потому что однажды, в стародавние времена, какой-то грибник раздавил своей ножищей великого вальдменхенского короля и даже этого не заметил.

Имя у мальчика было такое, что толстым человечьим языком не выговоришь, и принцесса нарекла своего нового приятеля Хальберфингером, Мальчиком-Полу-пальчиком.

Как ни удивительно, у них с принцессой нашлось много общего. Хальберфингер тоже рос не таким, как другие дети-вальдменхены. Его сызмальства манил большой мир, где над головой не темные листвяные кроны, а синее небо, и где обитают огромные великаны.

Рискуя быть раздавленным, он бродил по городским улицам, прокрадывался в дома, и все ему казалось диковинным — до тех пор, пока однажды в королевском парке он не увидел высоко-высоко, в окне башни, золотоволосую девочку, которая разглядывала облака через подзорную трубу.

Снизу девочка казалась «обычного роста» — так выразился Хальберфингер. Он стал часто приходить сюда, ему нравилось смотреть на принцессу (он, конечно, сразу догадался, что это принцесса).

Правда, теперь, когда она спустилась вниз, он увидел, что она тоже великанша, но что уж тут поделаешь, у всех свои недостатки…

— А как ты добираешься сюда из своего далекого леса? — шепотом спросила Ангелика.

— У тебя ведь такие крошечные ножки.

— Очень просто. Сажусь на своего верного майкефера и прилетаю.

— На кого?

— Да вон он, пасется, — показал мальчик на майского жука, ползавшего неподалеку.

И стал рассказывать про жизнь вальдменхенов, устроенную очень разумно и уютно.

Их просторные, теплые дома выдолблены из лесных пней. Землю они пашут на сороконожках, сеют землянику с брусникой, выращивают неслыханно изысканные трюфели.

Вместо собак держат муравьев, и те не только привязчивы к хозяину, но и способны защитить его от хищных земляных ос, а также могут выполнять всякие работы. В гости и по делам лесные человечки летают на жуках, а кто побогаче — на красивых бабочках.

Хальберфингер рассказал много чудесного, принцесса прямо заслушалась. Она тоже была бы не прочь попрыгать с тамошними детишками на упругой паутине или поучаствовать в скачках на кузнечиках.

Оба и не заметили, как наступил вечер. Ангелике нужно было спешить на скучный дворцовый ужин, ее гостю — возвращаться в лес, пока у майского жука от вечерней росы не отяжелели крылья.

Но Хальберфингер обещал завтра снова быть в саду, и с раннего утра, едва дождавшись, когда ее нарядят и причешут, принцесса уже ждала в беседке.

Они стали видеться каждый день. Ангелика тоже рассказывала своему другу про мир людей — про гордые города и смиренные монастыри, про глубокие моря и высокие горы, но больше всего Мальчик-Полупальчик любил слушать истории про рыцарей, что дают обет служить даме сердца и совершают ради нее разные подвиги.

«Жениться на даме сердца нельзя, потому эта форма любви самая возвышенная из всех», — говорила принцесса, ибо так было написано в романах, и она этому верила.

— А что нужно, чтобы стать рыцарем? — спросил однажды Хальберфингер, наблюдая, как Ангелика вышивает платок, на котором можно было бы разместить добрую сотню вальдменхенов.

— Нужно обладать храбрым сердцем и нужно, чтобы особа королевской крови коснулась твоего плеча шпагой.

— У меня храброе сердце, а ты особа королевской крови. Сделай меня рыцарем!

Ангелика сначала засмеялась, решив, что это такая игра, но малютка преклонил колено, приложил руку к груди и пропищал обет вечно служить принцессе Ангелике-Марии-Ульрике-Брунгильде-Беренгарии, оберегать ее от всех невзгод, а понадобится — не пожалеть и самое жизни.

— Чтобы любить великаншу, нужно очень много любви, но я ручаюсь, что во мне ее хватит. А твоей любви понадобится всего капелька, я ведь очень мал.

Тут принцесса смеяться перестала и задумалась, а потом спросила:

— Ты ведь еще мальчик? Ты, наверно, вырастешь и станешь побольше? Ну хотя бы размером с мою ладонь, чтобы я могла тебя поцеловать? Потому что дама сердца непременно целует своего паладина в лоб, когда провожает его на подвиги.

Но Хальберфингер ее расстроил. Сказал, что он, конечно, подрастет, но по великанским меркам совсем на чуть-чуть. Считать по-вашему, на две или три булавочные головки.

— Это хорошо, но я ведь тоже вырасту, — грустно молвила Ангелика.

— Считать по-вашему, на десять или двенадцать вальдменхенов.

— Что ж, — сказал он, — если ты станешь такой огромной, значит, я буду любить тебя еще больше.

И она вынула из своего шитья иголку, и коснулась ею маленького плеча, и объявила Мальчика-Полупальчика риттером фон Грюнвальдом, что означает «Рыцарь из Зеленого Леса».

Хальберфингер выковал себе из иголки шпагу и с тех пор всегда носил ее на боку, как и подобает рыцарю.

Прошло несколько лет. Мальчик-Полупальчик очень старался вырасти и стал выше не на две и не на три, а на целых пять булавочных головок.

Принцесса, наоборот, расти не хотела, питалась лишь овощами и фруктами, даже молока не пила — и вытянулась всего на пять вальдменхенов.

И все равно, садясь даме своего сердца на ее уже взрослую ладонь, Хальберфингер казался еще меньше, чем прежде. Но теперь у принцессы на лбу всегда была прикреплена лупа, какими пользуются часовщики, и, опуская ее к глазу, Ангелика хорошо видела возмужавшее лицо своего рыцаря.

Кроме того она заказала придворному ювелиру украшение в виде ажурного грецкого ореха, сплетенного из тончайших золотых ниток. Орех раскрывался, господин фон Грюнвальд садился внутрь, и принцесса вешала орех себе на шею.

Так они могли бывать вместе и на конных прогулках, и на празднествах, и на балах. Ее высочество ввела в придворную моду «аляйнтанц», танец в одиночку: грациозно кружилась сама с собой — так это выглядело со стороны, на самом же деле это она танцевала с миниатюрным кавалером.

Но в один, совсем не прекрасный день, прилетев в башню на своем майском жуке, Хальберфингер застал Ангелику безутешно рыдающей.

— Друг мой, я погибла! — прошептала она.

— Отец выдает меня замуж!

Рыцарь прикрыл рукой свое крошечное лицо, чтоб в лупу не было видно, как оно побледнело, и бодро сказал:

— Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Замужней даме я буду служить так же верно, как служил деве. Надеюсь лишь, что твой жених — самый достойный из всех принцев этого мира и заслуживает твоей руки.

Принцесса расплакалась пуще прежнего.

— Мой жених — самый отвратительный из принцев этого и любого другого мира! — воскликнула она, забыв, что от громкого голоса у Хальберфингера закладывает уши.

— Отец выдает меня за владетельного герцога Жыгмонта Благочестивого, которого все называют «герцог Жаба», потому что он лопается от жира и весь покрыт бородавками!

Насилу Хальберфингер добился, чтобы она рассказала все толком.

Королевство, которым владел отец Ангелики, было совсем маленьким. По сравнению с соседними державами — как вальдменхен рядом с великанами. Денег в казне и всегда-то было немного, а расточительный король обожал пиры и праздники, направо и налево раздавал долговые расписки, и вот пришел момент, когда все кредиторы разом потребовали уплаты. Надо было или закрывать королевство, или срочно где-то найти миллион золотом.

— Герцог Жаба предложил за мою руку как раз миллион, и батюшка не смог отказать, — заливалась слезами принцесса.

— Я несчастнейшая девушка на свете! Я даже не могу выброситься из окна, потому что мои родители, братья и сестры, все наши придворные и слуги станут нищими. Я пропала!

Но Грюнвальд положил руку на эфес своей иглы-шпаги и чопорно произнес:

— Не оскорбляйте меня, ваше высочество. Я ваш рыцарь, и, пока я жив, ничего дурного с вами не случится.

А потом снова перешел на «ты»:

— Лучше расскажи мне, каков он — герцог Жаба. Почему его прозвали Благочестивым?

— Потому что он боится нечистой силы, сглаза и привидений, а больше всего боится лишиться своего богатства. Каждый день Жаба ходит в церковь и молит Бога, чтобы сундуки в сокровищнице не опустели. И они ломятся от золота. Герцог может купить все и всех. Ах, друг мой, чем ты сумеешь мне помочь?

Из синих глаз принцессы опять хлынули слезы.

— Я обращу великана в бегство! — вскричал рыцарь.

— Благослови меня на подвиг, облобызай мое чело!

Ангелика наклонилась и хотела осторожно коснуться своими великанскими губами пускай не чела (оно было слишком маленькое), а хотя бы макушки, но с подбородка скатилась слеза и вымочила храброго воина с головы до ног.

— Такое благословение мне еще дороже, — молвил Хальберфингер, вспрыгнул на жука и улетел.

Ночью Жыгмонт Благочестивый спал в дворцовых покоях, предназначенных для высоких гостей. Назавтра должна была состояться помолвка.

Вдруг что-то кольнуло герцога в бородавку на толстой щеке. Это рыцарь фон Грюнвальд нанес человеку-горе удар своим мечом.

Жаба открыл глаз, почесал щеку и собирался спать дальше, но вдруг услышал тоненький голосок, звучавший словно бы прямо в ухе:

— Не спи, не спи, сгинешь!

— Кто здесь?

Герцог приподнялся на подушке, похлопал сонными глазами, но никого не увидел. Хальберфингер висел, ухватившись за кисточку на ночном колпаке.

— Приснится же такая чушь, — проворчал Жаба и лег на другой бок.

Тут в ухе снова раздалось:

— Не спи, не спи, сгинешь!

Озадаченный, герцог зажег свечу, посмотрел там и сям, заглянул под кровать. Никого!

Не иначе происки нечистой силы, подумал он, перекрестился и трижды прочитал «Отче наш».

Тут и в третий раз послышалось:

— Не спи, не спи, сгинешь!

— Кто ты? Где ты? — дрожащим голосом спросил Жыгмонт Благочестивый.

— Я твой Ангел-хранитель, которого к тебе приставил Господь за твои молитвы. В дурной переплет ты попал, бедняга.

Принцесса, на которой ты хочешь жениться, — колдунья. Разве тебе не рассказывали, что она с утра до вечера сидит в своей башне и смотрит в трубу на звезды? Она и сейчас не спит, колдует. Стоит твоей душе забыться сном, и все, ей конец. Сгинет безвозвратно. Спасай свою душу, пока цел!

Рыцарь едва успел выскочить из волосатого герцогского уха — так быстро выпрыгнул Жаба из кровати. Прямо в ночной рубахе и колпаке он выбежал из опочивальни, кликнул слуг, скатился по лестнице, протопал по двору до конюшни и умчался прочь на неоседланной лошади.

Больше его в королевстве не видели.

Целую неделю принцесса радовалась своему избавлению и горячо благодарила чудесного спасителя. А на восьмой день Хальберфингер прилетает — Ангелика опять печальней плакучей ивы…

— Ах, рыцарь, ты прогнал одну тучу, а взамен надвинулось сразу пять. Грозы все равно не миновать. Королевство разорено, и у батюшки нет иного средства, кроме как выдать меня замуж за того, кто больше заплатит.

Придворный художник сделал пять копий с моего самого красивого портрета, и гонцы развезли их пяти богатейшим государям. Все они холостые, потому что ни одна невеста за них не идет. Один до уродства безобразен, другой чудовищно жесток, третий полоумен, четвертый болен проказой, пятый схоронил восемь жен, и, говорят, сам их заморил. Пусть уж лучше меня выдадут за пятого…

И зарыдала.

Тогда рыцарь Грюнвальд сказал:

— Раз уж ты все равно плачешь, то, чтоб зря не пропадать хрустальной влаге, урони одну слезу на меня, благослови в дальний путь!

Принцесса уронила две…

Хальберфингер, весь мокрый, встряхнулся, словно гончий пес, и оседлал жука.

— Не уходи! Ничто на земле уже не спасет меня! — воскликнула Ангелика.

— У меня осталось мало времени, и я хочу провести его с тобой!

— На земле не спасет, а под землей — вполне возможно, — прошептал в ответ Мальчик-Полупальчик, но она, конечно, не расслышала. Разобрать тихий шепот вальдменхена может только такой же вальдменхен.

Путь, в который отправился Хальберфингер, для всадника на майском жуке был действительно не близким — за три реки и два озера, до высоких Альпийских гор.

Там, в старой заброшенной штольне, жила бабушка Мальчика-Полупальчика, старая гномиха. Как уже говорилось, подземные и лесные гномы состоят в родстве, они нередко женятся между собой.

Бабушка очень обрадовалась внуку, которого давно не видела. Обнимала его, целовала.

— Какой ты вырос большой!

Стала угощать копчеными мышиными хвостами, вареньем из пыльцы эдельвейса и прочими гномьими деликатесами, но Хальберфингер ничего есть не стал.

— Помнишь ли ты, что скоро мне исполняется восемнадцать лет? — спросил он.

— Как не помнить. Мой единственный внук станет совершеннолетним. Я уже выбрала для тебя дорогой подарок.

— Не надо мне ничего дорогого, — попросил Мальчик-Полупальчик.

— Подари мне какой-нибудь рудник с золотом.

— Зачем тебе эта дрянь? — удивилась бабушка.

— Золото тяжелое и мало на что годное. Что ты будешь с ним делать?

Гномы досконально знают, где под землей хранятся металлы, которые у людей считаются драгоценными. Золотых и серебряных копей у гномов как семечек в тыкве.

— Что за глупости! — продолжила старушка.

— Я тебе присмотрела подарок получше. На горе Химмельберг вот-вот дозреет Корень Мудрости. Такое случается раз в тридцать лет. Ты его отведаешь и станешь самым мудрым юношей на свете.

— Это прекрасный подарок, но давай ты мне подаришь волшебный корень, когда он созреет в следующий раз. На что мне в мои годы мудрость? Нет, подари мне золото!

Расстроилась бабушка, но делать нечего. Показала внуку, где под землей проходит золотоносная жила, длиной в целую милю.

Так Хальберфингер спас даму своего сердца во второй раз, и теперь уже окончательно.

Принцесса пошла к отцу и объявила: «Батюшка, я помогу вам расплатиться со всеми долгами, но взамен поклянитесь, что никогда больше не станете принуждать меня к замужеству и благословите меня на брак с тем, кого я полюблю — кто бы мой избранник ни был». Король поклялся в том на Священном Писании.

А своему маленькому защитнику принцесса сказала:

— Я никогда не выйду замуж, потому что люблю только тебя.

Услышав это, отважный рыцарь побледнел. Ему самому храбрости на такое признание никогда не хватило бы. Хальберфингеру часто снилось, как он надевает Ангелике на палец обручальное кольцо, но такое было возможно только во сне. Наяву его кольцо наделось бы разве что на ее волос.

— …Значит, если мы были бы одного роста… — начал он и не закончил.

— Я была бы счастливейшей принцессой на свете. Ну, да что о том говорить? Давай я лучше почитаю тебе роман о Тристане и Изольде…

Но рыцари не останавливаются ни перед какими препятствиями. В особенности, влюбленные рыцари.

Хальберфингер больше не заговаривал с принцессой о любви, но денно и нощно думал только об одном — как бы сделать так, чтобы его обручальное кольцо пришлось Ангелике впору.

Он побывал у сотни волшебников, колдунов, чернокнижников, фей и ведьм, расспрашивая их всех только об одном: возьмется ли кто-нибудь превратить малютку вальдменхена в человека.

Однако добрые кудесники за такое не брались, потому что операция эта чересчур опасна, а злые требовали в уплату душу, которую Грюнвальд отдать никак не мог — она принадлежала его любимой.

Но он не отступался и, в конце концов, отыскал того, кто не боялся опасных опытов и не гнался за чужими душами, потому что был не магом, а ученым.

Однажды Хальберфингер явился к принцессе в чрезвычайном волнении и рассказал вот что.

«В Богемской земле живет знаменитый алхимик доктор Панацельсиус. Много лет по приказу императора он пытается создать Философский Камень, способный превращать простые металлы в золото. Пока не создал, но попутно сделал много великих изобретений.

Одно из них — Философская Реторта. Она не умеет превращать одно качество в другое, но может менять количество. Это называется «квантомутация». На одном конце реторты трубка с отверстием в один дюйм, на другом — раструб во сто крат шире.

Субстанция, запущенная с узкой стороны, проходит через наполненный секретным эликсиром куб и выходит с широкой стороны в сто раз увеличившейся. Один подмастерье кладет в трубку унцию золота, а другой через минуту вынимает с другой стороны сто унций. Если нужно, то же самое мастер умеет проделывать и с живыми существами, — продолжил Хальберфингер, размахивая ручками.

— Когда императору вздумалось воевать с нечестивыми турками, Панацельсиус велел наловить в болоте маленьких тритончиков, пропустил их через Философскую Реторту, и оттуда вылезли боевые ящеры в человеческий рост. Увидев их, турки от ужаса побросали оружие и разбежались.

А когда император отправлял посольство к индусам, которые поклоняются коровам, алхимик запустил в реторту с широкой стороны обычную корову, а из трубки вышла крошечная.

Индийский царь от такого подарка был в восхищении. Я списался с мастером и договорился, что выкуплю минуту квантомутации за сто унций золота, чтобы императорская казна не понесла убытков. Если можно увеличить тритона, то чем я хуже?»

Ангелика завизжала от восторга, бережно взяла рыцаря двумя пальцами и закружилась с ним в танце. Но любящее сердце по-особенному чутко, и его вдруг стиснула тревога.

— Ты чего-то недоговариваешь, — прошептала принцесса.

— Умоляю, скажи мне всю правду.

У вальдменхенов есть один недостаток. Они совсем не умеют лгать. Хальберфингер очень хотел соврать, но не смог.

— Увеличивать живых существ труднее, чем неодушевленную материю, — неохотно сказал он.

— Это не всегда проходит гладко. Из десяти тритонов живым наружу выходил только один. То же было и с коровами…

Но ты за меня не волнуйся! — тут же воскликнул он.

— Я нисколечко не боюсь, и со мной ничего плохого не случится. Вальдменхены славятся удачливостью, а я из них самый везучий — ведь меня полюбила ты.

Но Ангелика закричала от ужаса.

— Лучше пусть остается все как есть, — говорила она.

— Будем жить, как жили, и даже лучше. Я закажу для тебя уютный кукольный домик, чтобы ты мог жить в моей комнате, и мы сможем никогда не расставаться.

— Как ты можешь мне такое предлагать? — обиделся Грюнвальд.

— Да лучше я буду лежать в кукольном гробике!

Зная его упрямство, принцесса поняла, что он не отступится. И смирилась.

Попросила лишь об одном: что отправится к алхимику вместе со своим рыцарем и перед квантомутацией оросит его слезами, которые всегда приносили Хальберфингеру удачу.

На том и порешили.

Лаборатория доктора Панацельсиуса располагалась в подвале императорского дворца, и охраняли ее еще лучше, чем самого императора. Дюжие гвардейцы стояли у железных дверей снаружи и изнутри, стерегли Философскую Реторту.

Принцесса с содроганием посмотрела на стеклянное сооружение, похожее на гигантскую рыбу-меч с узеньким носом, овальной тушей и широченным хвостом. В середине бурлила и пенилась зловещая жидкость багрового цвета.

Это чтобы не было видно крови, если превращение не удастся, подумала Ангелика и стиснула зубы, чтоб не закричать. А рыцарь фон Грюнвальд пребывал в радостном нетерпении. Он любезно поблагодарил великого ученого за разрешение воспользоваться ретортой.

— А? — спросил Панацельсиус, который был глуховат от старости.

— А где юноша, который мне писал?

Доктор был еще и слеповат.

— Позвольте вам представить благородного господина фон Грюнвальда, — церемонно сказала принцесса, ставя Хальберфингера на стол прямо перед алхимиком.

— Вам лучше воспользоваться лупой.

Панацельсиус посмотрел в увеличительное стекло и сказал:

— Это будет очень интересный эксперимент. В случае успеха он прославит меня еще больше. Вы готовы, сударь?

Со стола донесся писк:

— Готов! Поднесите меня к трубке. Но брошусь я в нее сам. Что ты плачешь, милая? Через минуту мы встретимся вновь. Я не прощаюсь.

— Я плачу, чтобы благословить тебя на подвиг слезами. Но мне очень страшно, и мои слезы посолонели до горечи. Зажмурься, не то у тебя защиплет глаза.

Хальберфингер зажмурился, но ни одной слезы на него не упало. Вместо этого раздался шелест, стук каблучков, и когда рыцарь удивленно открыл глаза, он увидел, что Ангелика с разбега, головой вперед прыгает в широкий раструб реторты.

Принцессу подхватило вихрем, закрутило, затянуло в стеклянный куб, и она исчезла в красном водовороте. Рыцарь Грюнвальд закричал так пронзительно, что услышал даже глухой алхимик.

— Мы так не договаривались, — сказал доктор, — но это тоже очень интересный эксперимент. Посмотрим, удастся он или нет. С одной из коров получилось.

Но Хальберфингер смотреть не стал. Он закрыл глаза ладонями и приготовился к тому, что сейчас разорвется сердце.

Эликсир в кубе еще немного попенился, побурлил и успокоился. Жидкость снова стала прозрачной, но принцессы внутри не было.

— Какая досада, — вздохнул доктор Панацельсиус.

— Вы привели с собой только одну принцессу, господин рыцарь, или у вас есть еще?

— Помогите мне, я не могу отсюда вылезти! — раздался тут тихий, но очень сердитый писк.

— Проклятое стекло такое скользкое!

Это кричала из узкой трубки крошечная, в три четверти дюйма ростом, принцесса. Она была совершенно мокрой, но выглядела вполне прилично, потому что платье тоже уменьшилось и по-прежнему было ей впору.

Тут и сказке конец. Хальберфингер и Ангелика жили в Зеленом Лесу, среди вальдменхенов, очень долго и очень счастливо.

Очень долго, потому что век лесных гномов намного длиннее человечьего, а очень счастливо, потому что ей больше не нужно было смотреть на любимого в лупу, ему же не приходилось кричать во все горло, чтоб быть услышанным. Для счастья вдвоем этого вполне достаточно.

А бывает ли на свете что-нибудь лучше счастья вдвоем?…

__________________
Борис Акунин
Сказки народов мира
"Немецкая сказка"

Борис Акунин. Сказки народов мира. Жила-была на свете одна принцесса
0
Поделиться с друзьями:

Лешакова кума. Автор: Мари Павлова

размещено в: Сказки на все времена | 0
Лешакова кума. Автор: Мари Павлова

Лешакова кума
Мари Павлова
*
Шли два мужика из города. Один-то, Мартьян, был зажиточный, а второй – Касьян – бедный, только и есть добра, что на самом надето. Идут они этак, Касьян и спрашивает богатого соседа:
– А скажи, Мартьян, отчего ты все богатеешь, а я, сколь ни работаю, а все беднота?
– Сметку надо иметь! – смеется Мартьян, – Да родиться удачливым.
Вздохнул Касьян: где ж ему взять такую сметку, коли ее нету?..
Идут они дальше, вдруг видят – на дороге мешочек лежит. Развязали – а там мучица! Так, одна горсточка. Мартьян и говорит:
– Ну ее, поди-ка, она лежалая.
А Касьян подхватил мешочек и понес:
– Какая ни есть, а все – мучица!
Мартьян и давай тут над Касьяном потешаться:
– Вот, брат, ты и забогател! Целых три дня пресными лепешками сыт будешь!
– Мне и то прибыток, – говорит Касьян, – Три дня еще с голодухи не помру, значит.
Идут дальше, смотрят: навстречу им старуха с мальчонкой. Одежонка-то на обоих совсем бедная. Увидала старуха мужиков, поклонилась им и спрашивает:
– Родимые, не видали вы тут где мешочка с мукой? Надысь мы тут шли, да вот и обронили.
Мартьян снова смеется:
– Что ж ты, старая, сегодня вчерашний день ищешь?
– А то и поищешь, – отвечает старуха, – коли до завтра дожить захочешь.
Мартьян, знай себе, посмеивается, а Касьян протянул старухе мешочек и говорит:
– Вот, мать, твой мешочек, не затерялся.
Уж старуха благодарила-благодарила на радостях, все кланялась да кланялась!
Пошли мужики дальше, а Мартьян снова над Касьяном надсмеивается:
– Понял ли, дуралей, отчего тебе не забогатеть никогда? Сметки у тебя нет! Ходил бы ты три дня сытым, а теперь стучи от голода копытом!
Касьян, было, смутился, а потом думает: бабка сама старая, да малец еще с нею, нашел, на ком наживаться! Сам будешь сытый, а старый да малый с голоду помрут!
Подумал так про себя, слышит, бежит кто-то позади. Оглянулся – а там мальчонка давешний.
– Бабаня, – говорит, – отсыпала мучицы, да наказала тебе передать!
И подает Касьяну мешочек, чуть поменьше прежнего.
Касьян поблагодарил, взял мешочек, а Мартьян пуще прежнего смеется-потешается:
– Убогий нищему милостыню подал!
Пришел Касьян домой, решил теста замесить. Испеку, думает, хлебца али лепешек. Развязал мешочек, а там – камешки самоцветные! Целая пригоршня! Обрадовался Касьян, отобрал несколько камешков, побежал к Мартьяну:
– Продай мне, сосед, мучицы да маслица!
А Мартьян услыхал, что сосед муки да масла купить хочет, чуть живот со смеху не надорвал!
– Никак забогател-таки? Копеечку нашел да от меня припрятал?
– Ну, копеечку – не копеечку, а все ж таки! – отвечат Касьян и протягивает Мартьяну камешки.
У того аж глаза чуть не лопнули! Давай он выспрашивать, откуда у Касьяна такое богатство, а тот, простая душа, и поведал все, как есть. Смекнул Мартьян, что тут поживиться можно да и говорит:
– Так-то оно хорошо, сосед, да только изба у тебя больно ненадежная: ни замка, ни запора. А ну, как воры заберутся? Враз всего лишишься! Ты приноси ко мне свое добро на хранение, а как будет у тебя нужда в мучице, так я тебе и отсыплю.
Касьян и согласился!
Вот раз, другой, третий отсыпал Мартьян Касьяну мучицы, а на четвертый – уж поменьше, а там и еще меньше, и еще, а потом и вовсе ничего не дал.
– И так я тебя, – говорит, – вон сколько кормил, да и то себе в убыток! Давно уж твои камушки кончились, да и то сказать – половина ненастоящие.
Опечалился Касьян. Что дальше делать, как зиму пережить? Думал он, думал, и решил в лес пойти. Может, хоть ягод мерзлых набрать случится?
Пошел Касьян в лес, долго ходил, далеко забрел, а ничего не нашел. Сел на пенек и заплакал. Вдруг слышит – за кустами ходит кто-то. Оглянулся, смотрит – молодуха. Коса темная вокруг головы уложена, платье зеленое, на плечах платочек зеленый, а в руках – прутик с листочками. Увидала молодуха Касьяна, не испугалась вовсе, глянула строго и спрашивает:
– Ты чего тут сидишь, воешь, зверье пугаешь?
– Да вот… – развел руками Касьян, – По грибы да ягоды пришел.
Рассмеялась молодуха на весь лес! Хохочет-заливается, в Касьяна пальцем тычет:
– Спохватился! Ты бы еще по первому снегу за грибами-то пришел!
Вздохнул Касьян. Так уж ведется, видать, чтоб над бедным человеком везде смеялись. Вспомнил он тут старуху, что на дороге им встретилась, и отвечает, как она ответила:
– Будешь и сегодня вчерашний день искать, коли до завтра дожить хочешь.
Улыбнулась тут молодуха, но уже по-доброму совсем. Говорит:
– А что же сосед твой, Мартьян, не поможет тебе?
Махнул рукой Касьян, думает: чего буду ходить да на соседа жалобиться?
– Да что Мартьян? – отвечает, – Чай, Мартьяну и самому есть надобно.
– Ну, так, так. – кивает головой молодуха, а сама ровно задумалась. – Ладно, Касьян Иванович, пойдем-ка со мной!
Привела она Касьяна к старому дубу. Ствол у того дуба – в три обхвата, высота такая, что коли наверх смотреть, так и шапку уронишь. Хлопнула молодуха в ладоши, отворилась дверка неприметная. Касьян прошел в нее да и ахнул! Как есть перед ним палаты княжеские! Чисто, светло, просторно! А по всем углам – каменья самоцветные да серебро-золото насыпано.
– Ну? – усмехнулась молодуха, – Чего стоишь? Загребай шапкой, сколько хочешь!
А Касьян шапку-то в руках мнет, а сам ни с места.
– Не мной, – говорит, – сюда положено, не мне и выгребать. Вот тебе шапка, положи сама, хозяюшка, сколь захочешь.
– А сколько тебе богатства надо? – прищурилась молодуха.
– Да мне бы только зиму пережить да весной посеяться, а там уж лишь бы был год урожайный, я и не пропаду! – отвечает Касьян.
Засмеялась молодуха, хорошо так, радостно засмеялась!
– Добрые твои слова, Касьян Иванович! Ну, будь по-твоему!
Схватила она руками пригоршню золота и насыпала Касьяну в шапку.
– Спасибо тебе, красавица! – говорит Касьян, – Не знаю, кто ты будешь, а только век твоей доброты не забуду.
– Еще вот что, – говорит молодуха, – Коли спросит тебя кто, откуда, мол, добро, так ты не таись, так и так, мол, сказывай: лешакова кума дала.
Пошел Касьян назад в деревню, да сразу к Мартьяну и завернул:
– Я тебе, сосед, должок отдам, коли за мной имеется, да хочу купить у тебя припасов на всю зиму! – и показывает Мартьяну золотые монеты.
Тот, как увидал, что Касьян снова богатством обзавелся, так чуть языка не лишился! Стал расспрашивать да выпытывать, а Касьян не таится, все, как есть рассказал: лешакова кума дала!
– Да ты, сосед, не смеяться ли надо мной удумал? – спрашивает Мартьян.
– Что ты! Вот как тебя ее видел!
Отпустил Мартьян Касьяну припасов на всю зиму, и пшеницы на посев, забрал золото в уплату и призадумался. Вот ведь Касьян – дурень дурнем, а гляди-ка, опять с барышом! Уж коли такому-то повезло, так ему, Мартьяну, в десять раз повезет! У него и сметка есть, и счастье на его стороне!
Собрался Мартьян, запряг лошадку в телегу, наложил на нее мешков покрепче и отправился в лес. Сел на пенек, и притворился, что плачет.
Вдруг слышит: идет кто-то, обернулся – молодуха. Коса темная вокруг гловы уложена, платье зеленое, платочек зеленый на плечи накинут, в руках прутик-веточка с листочками – все, как Касьян указывал. Глянула на Мартьяна строго:
– Ты что тут сидишь, воешь, зверье пугаешь?
– Я по грибы да ягоды пришел!
Захохотала молодица на весь лес, аж макушки у сосен зазвенели.
– Кто ж по сю пору за грибами ходит? – спрашивает.
– Кто счастлив родится, у того и сорняк пшеном колосится! – отвечает Мартьян. – А кому свезет, так тот и гриб зимой найдет!
– А ты, стало быть, счастлив родился? – насмешничает девка.
– И счастлив, и умен – мне все нипочем!
– Ишь какой! – дивится молодуха. – Ну, что ж, испытаем твое счастье да разумение!
Привела она Мартьяна к старому дубу. Ствол у того дуба – в три обхвата, высота такая, что коли наверх смотреть, так и шапку уронишь. Хлопнула молодуха в ладоши, отворилась дверка неприметная, Мартьян прошел в нее да и ахнул! Как есть перед ним палаты княжеские! Чисто, светло, просторно! А по всем углам – каменья самоцветные да серебро-золото насыпано.
– Ну? – усмехнулась молодуха, – Чего стоишь? Загребай шапкой, сколько хочешь!
Как услыхал Мартьян такие слова, так и давай золото да серебро шапкой загребать, в мешки ссыпать да на телегу сваливать. А молодуха ему не мешает, стоит себе в сторонке да прутиком помахивает.
Вот навалил Мартьян полну телегу добра, а оси-то возьми да и подломись под тяжестью, все колеса в разные стороны и раскатились!
– Ах, ты, колымага проклятущая! – затопал ногами Мартьян.
Выпряг он лошадь, и давай мешки ей на спину кидать. Только последний мешок накинул, а лошадь возьми и упади.
– Кляча ломотная, чтоб тебя! – закричал Мартьян.
Схватил он самый большой мешок, да в него еще сверху золота насыпал, да еще горсточку, да еще пригоршню, да еще маленько!.. Взвалил мешок на спину и пошел, шатаясь, по тропинке, на молодуху и не оглянулся, спасибо не сказал. А мешок-то на полдороге и треснул, как есть разошелся. Рассердился Мартьян, заругался, забранился на весь лес!
Собрал добро, скинул армяк, скинул рубаху, увязал, сколько влезло, да и еще подбавил. Пошел дальше. Ну, рубаха первой порвалась, все в траву просыпалось. Потом уж и армяк на лоскуты развалился. Пуще прежнего разбранился Мартьян! Снял он сапоги, стал золото в сапоги сгребать, полным-полнехоньки набил, да еще и сверху добавил. Пошел босиком, а и сапоги-то не выдержали, почти у самой деревни по швам расползлись и все добро по дороге раскатилось. Как последний камешек самоцветный упал, так и стало все богатство пылью.
Пришел Мартьян в деревню в одних портках. Народ его окружил, спрашивают, что такое с ним сталось, уж не разбойники ли напали?
– Лешакова кума меня обобрала! – причитает Мартьян. – Посулила золота да и обманула, полдючая!
Люди слушают такие слова, смеются, судачат:
– Гляди-ка, никак Мартьян-то наш ополоумел!
– Вон чего выдумал: кума лешакова ему золота да самоцветов отсыпала!
– Может, в драке где приложили, вот и занедужил головой?
– Ой, беда! Мартьян из ума выжил!
А Мартьян, знай, свое твердит:
– Лешакова кума, ведьма, меня обманула!
Так бы и пошла о Мартьяне молва, дескать, ума решился, да Касьян услыхал шум, смекнул, в чем дело. Вышел к народу да и говорит:
– Ну, чего расшумелись-то! Эка невидаль – подгулял человек! Был у кумы на именинах, да и хватил лишку!
Ну, тут народ посудил, дескать, кто в праздник без грешка, да и разошелся.
Мартьян лешаковой кумы науку надолго запомнил! Все добро, что у Касьяна выманил, вернул тому обратно, и уж больше своей сметкой да счастьем ни перед кем не бахвалился.
А Касьян зиму прожил безбедно, а к весне засеял поле пшеницей, по осени хороший урожай собрал, зажил счастливо. Счастье – оно простых да работящих любит!
~~~~~~~~~~
Мари Павлова

Лешакова кума. Автор: Мари Павлова
0
Поделиться с друзьями:

Мачеха и сиротка. Автор: Мари Павлова

размещено в: Сказки на все времена | 0
Мачеха и сиротка. Автор: Мари Павлова

Мачеха и сиротка

Жил в большом селе Захар-кузнец. Вдовый мужик, остался с одной девчонкой махонькой, Таиской. Матушка Захарова перебралась к ним, чтоб за внучкой приглядывать, так они и жили втроем.

Матушка у Захара хорошая была, добрая, только уже старая совсем. А по старости, известное дело, человек то не в разуме, то не в памяти, то в дремоте.
Захочет, бывало, Таиска с подружками побегать, бабаня не пускает:

— Маленькая, заблудишься, леший из лесу выскочит, украдет тебя.
Захочет девчонка воды набрать, опять бабаня держит:
— В колодце Колодезник сидит, утащит тебя к себе.
Захочет курам покрошить, и тут бабаня:
— Куры глаза подерут. не ходи к ним.
Так и росла Таиска, ничего делать не умела, да пуще того, всего на свете боялась.
Вот померла бабаня, стала Таиска с отцом в кузню ходить. Отец работает, она рядом крутится. Раз просит Таиска:

— Тятька, можно я на другой конец села сбегаю? Я только туда и обратно по улице!
— Что ж, беги. — разрешил отец. Уж он и сам видел, что девчонка всего пугается, а тут — сама погулять просится, как не позволить!

Побежала Таиска по улице, весело ей стало! Солнце светит, лето в разгаре, приволье, и совсем не страшно! Добежала до конца села, все ей в диковинку, все ново да любо.
Глядит Таиска — по улице женщина идет, никак из лесу. Оробела Таиска, а все ж любопытно ей. Отбежала чуть в сторонку и спрашивает:
— Ты, тетенька, куда же ходила? Не в лес ли?
— В лес. — улыбается та.
— Да как же ты, тетенька, не забоялась? — спрашивает Таиска. — Ведь там же отшельник жил, мне бабаня сказывала!
— Что ж, — отвечает женщина, — Раз святой человек в лесу жил, значит, земля там намоленная, страху никакого нету.
— Ишь ты! — подивилась Таиска.

— И вправду!
— Ты чья такая будешь? — спрашивает женщина.

— Что-то я тебя раньше не видала.
— Я — Таисья Захарова, кузнеца дочь. — отвечает Таиска, — А тебя как звать?
— А я — Прасковья Михайлова. — засмеялась женщина.

— Коли хочешь, то попросись у отца, и приходи ко мне завтра, вместе в лес пойдем.
Обрадовалась Таиска! Прибежала к отцу, давай упрашивать. Тот рад-радехонек, видит же, что скучно девчонке одной-то, да и в кузне ей не место.

Так и стала Таиска к Прасковье каждый день бегать. Та по хозяйству хлопочет, и девчонка при ней. Всему ее Прасковья учила: и полоть, и кашу варить, и рубаху зашить, и грибы-ягоды находить. Девчонка смышленая оказалась, всему быстро училась. И Прасковье в радость. Своих детей у нее не было, очень она тому печалиалсь, а тут и прикипела к девчонке.
— Как это, тетенька, у тебя ловко все получается! — скажет Таиска.
— И у тебя так получится, вот погоди-ка!
— А ведь, и правда, вовсе не трудно! Как же это бабаня меня ничему не учила-то? Я бы уже вон сколько всего умела!
Вздохнула Прасковья, но отвечает так:
— Бабаня у тебя жалостливая была, Таюшка. Она сама тяжелую жизнь прожила, вот и хотелось ей тебя поберечь. Ты не серчай на нее, а всегда за нее молись, и за матушку твою.
Добрые люди на такое дело глядели да радовались:
— Прасковье Бог дитя послал, а сиротке — матушку.
А злым-то людям чужая радость, известно, спать не дает.
Вот как-то тетка Кротиха, первая на селе сплетница, подкараулила Прасковью у колодца:
— Здравствуй, Прасковеюшка! Ты, что ли, к кузнецу в няньки нанялась?
— С чего бы это?
— А с того, что к тебе Захарова дочка зачастила, неспроста ведь!
— Что ж с того? — отвечает Прасковья.
— Да люди бают, мол, Прасковея кузнеца через дитя приманивает.
— Мне в том нужды нет, тетка Пелагея. В мои лета детей женят, а не себе женихов приискивают.
А у тетки-то Пелагеи свое на уме было!

Захар дома стал примечать, что изба подметена, каша — какая-никакая — а сготовлена, в огороде лучше, куры с голоду не квохчут. Девчушка его все что-то хлопочет, и не пугливая стала. Спрашивает отец:
— Кто тебя кашу варить выучил? Али сама?
— Нет, тятя, это тетенька Прасковья мне показала. Она и латать меня научила, и прясть, и печку топить!
— И на колодец ходить не боишься? — смеется Захар.
— Нет, тятя, не боюсь теперь! Тетенька Прасковья говорит, что в колодце зла нет, а только вода свежая да студеная, и что в Божьем мире все светло и радостно.
— Вон как! — подивился Захар. — Что ж, умная, знать, твоя Прасковья.
— Вот бы, тятя, она к нам погостить зашла!
— Позовем как-нибудь. — пообещал кузнец, а сам думает: должно быть, Прасковья эта — старушка какая набожная, надо бы проведать ее.

Много ли, мало ли прошло, а стучится тетка Кротиха к Прасковье в избу.
— Прасковеюшка, а я к тебе, голубушка, пошептаться бы нам с тобой!
— Проходи, тетка Пелагея, потолкуем, коли надобность есть.
— Ты, вишь, Прасковеюшка, с Захаровой девчонкой больно сошлась, уж она тебя за матушку привечает, поди. — начала Кротиха.
— Далась же тебе, тетка, Захарова дочка!
— Да я не про то, Прасковеюшка, — залебезила Кротиха. — Я по делу. Хочу я, голубка моя, свою Маланью за Захара спроворить.
Прасковья смеется:
— Чем же я тебе помогу? Захару у меня не спрашиваться, Маланье твоей тоже.
— Да, вишь ты… — мнется тетка Кротиха, — А вот кабы, Прасковеюшка, Таиска к тебе жить перешла?
— Как — ко мне? — ахнула Прасковья, — Чай, у нее отцова изба цела!
— Экая ты недогадливая! — раздосадовалась Кротиха.

— Молодым-то девчонка только помеха! А тебе своих деток Господь не дал, так и бери себе Таиску, да и живите вдвоем!
— Вон оно что! — смекнула Прасковья.

— Ты свою Маланью замуж, а девку — вон из дома!.. Что же, и Захар согласен родное дитя выгнать?
— Экая ты, Прасковья! — лебезит тетка, аж ужом вьется, — Да ведь я тебе об чем толкую? Не выгнать, а к тебе, значит. Экая ж ты баба несговорчивая, право слово!
— Ладно. — поднялась Прасковья.

— Некогда мне с тобой болтать. Коли сладишь свое дело, так я согласная. Пусть Таисья у меня живет.
— Вот и хорошо, голубушка ты моя! — засуетилась тетка, — Уж как вам хорошо вместе-то будет!

Спровадила Прасковья тетку Кротиху и задумалась.
Каков этот Захар-то! Сам женится, а родное дитя из дому гонит! Оно, конечно, привязалась она к Таиске, как за свою дочь ее почитала, и место в избе ей найдется… а все не по-людски!
Решила Прасковья сама сходить в кузню да пристыдить Захара.
А уж тетка Кротиха давно в кузне, прямо от Прасковьи туда и побежала.
— Здравствуй, Захар Тимофеевич! Дело у меня к тебе, уж такое важное!
— Ну, говори, Пелагея Ивановна.
— Ты, чай, слыхал про Прасковью-то Михайлову от своей девчонки?
— Слыхал, — отвечает Захар, — Любит она ее.
— Вот и люди то же говорят! Уж как хорошо им вдвоем-то было бы, чего лучше!.. Знамо, девчушке без женского пригляду никак нельзя.
— Так-то верно. — согласился Захар.
— Да ведь, Захар Тимофеевич, и то сказать: тебе самому без жены, поди, тоскливо.
— Ну, тоскливо — не тоскливо, а уж я не молодой. Вдовый да с дитем.
— Так я об чем и толкую тебе, Захар Тимофеевич! — наседает тетка Кротиха.

— Таиску твою Прасковья возьмет, да с радостью! А ты бы и женился тогда. Да вон хоть на моей Малаше, чем тебе не невеста!
— Ишь как! — усмехнулся Захар.

— Твоя Малаша девка хорошая, Пелагея Ивановна, да только молодая больно. На что ей такой, как я?
— Ты не думай, Захарушка, я добра тебе хочу. Ну, как вам с Таиской одним жить? А то бы она с Прасковьей, а ты — с Малашей, на что ладно!

Спровадил Захар тетку Кротиху и задумался.
Прасковья-то эта уж не работницу ли дармовую ищет на старости лет? Ужо привязалась к девке, что и в избу взять готова! А ну, как он женится, а Таиска, и впрямь, захочет к Прасковье перейти? Эх, не по-людски это, из родного дома, от отца бежать!
Решил Захар сам сходить к Прасковье да все разузнать.

Вот вечером только хотел Захар кузню запереть, глядь, идет кто-то. Пригляделся Захар — женщина, незнакомая. Думает: погожу, может, ей работа какая нужна. Подошла она, остановилась.
— Не ты ли будешь Захар Тимофеевич? — спрашивает.
— Я самый. Тебе сработать чего?
— Я поговорить с тобой пришла. Прасковьей меня звать, я за излучиной живу.
— Наслышан я о тебе от Таиски. — говорит Захар, — Спасибо тебе за девку! Без матери ведь растет, сама знаешь…
— То-то, что знаю! — накинулась на него Прасковья.

— Без матери, да еще и отец из дому гонит!
— Что ты! — удивился Захар, — Кого это я гоню?
— Ты как хочешь, — говорит Прасковья, — а я тебе в глаза скажу! Коли женишься, так это дело доброе. Да только где это видано, чтоб жена в дом, а дитя из дому?
— Сдурела баба! — только и развел руками Захар.

— Да не ты ли сама девку сманиваешь?
— Али ты пьяный без праздника? — всплеснула руками Прасковья.
«С чего я решил, что она — старуха?» — дивится про себя Захар.

— «Молодая еще, статная, красивая».
«Я-то думала, худой он человек, а он, гляди-ка, и не таков вовсе.» — дивится Прасковья.

Стоят они этак, а тут как раз Таиска с подружками пробегали. Увидала их Таиска, кричит подружкам:
— Вон мои тятя с матушкой, побегу я, милые! — и помчалась к Захару с Прасковьей.
— Слыхала? — улыбнулся Захар.

— Что скажешь, Прасковья?
А что тут долго говорить, по осени и свадьбу справили!
Тетка Кротиха тогда — уууух, и злилась! Так злилась, что аж Малашку свою стала ругать. А Маланья ей отвечает:
— Пусть себе кузнец женится, на ком хочет! Меня вон Гришка свататет, люб он мне, за него только и пойду!
Хорошая девка была Маланья! И Гришка хорош был. Ладно они зажили, а как внуки пошли, так и тетка Кротиха повеселела, души в детках не чаяла.

А Захар с Прасковьей и Таисью вырастили, и других деток им Бог послал. Младшие дети Таисью во всем слушались, так им Прасковья велела. Таисья ее уже не тетенькой звала, а матушкой, как и положено в семье.

А семья у них большая была, дружная, всем на загляденье. Долго они жили, а сколько — того никто не считал. Внуков дождались, а сказывают, и правнуков даже!

Инет.

Мачеха и сиротка. Автор: Мари Павлова
0
Поделиться с друзьями: