Вера Кузёмкина. Автор: Татьяна Хохрина

размещено в: Деревенские зарисовки | 0
Вера Кузёмкина. Автор: Татьяна Хохрина

Вера Кузёмкина была в Малаховке человек известный и жизненно необходимый. Вера держала двух коров, а на них в свою очередь держалось все диетическое питание половины Малаховки по эту сторону железной дороги. Ранним летним утром наша улица просыпалась от грохота вериной тележки с тремя огромными бидонами и от душераздирающего вериного вопля непрерывным речитативом на одной ноте: «Яаааа спецальна ждать не будууууу, кому надаааааа — тот поспеет, пусть фабричныя скисаииииить, не спешитя — сама выпьюууууу…»

Если и искать истоки русского рэпа, то не исключено, что они обнаружатся в Вериных речёвках. Когда же даже ее луженая глотка не выдерживала и перехватывало дыхание, Вера во время паузы лупила литровым ковшом о крышку бидона. Если бы кладбище было ближе — клянусь, покойники б восстали из могил от этих звуков!

Может, чтоб она скорее затихла, а скорее — чтоб и впрямь не остаться без молока, сметаны и творога, мы и наши соседи к раннему вериному появлению уже стояли на низком старте, деньги были свернуты рулончиком, монеты потели в руке, а тара под молочные сокровища прочно устроилась в кошелках, чтоб даже ребенок доставил покупки домой, не расплескав ни капли. Вера торговала с фантастической быстротой, молниеносно перемещаясь от калитки к калитке, точно помнила, что кому надо, кто любит творог посуше, а кто пожирнее и мягче, кому нужна настоящая сметана, а кому — сливки, так что легко могла бы обслужить и слепо-глухо-немого иностранца, хотя предпочитала местных женщин среднего и старшего возраста. Потому что с ними была не просто рутинная торговля, с ними была встреча разведчиков на явке и обмен информацией. Вера так ловко соединяла отпуск молока с выведыванием и разглашением всех местных тайн, что, сотрудничай она с Красной Капеллой, та бы уцелела!

— Зой, творогу тебе полтора? Оскаровна тоже взяла полтора, видать, Фимка-то со своей разошелся и та с ребенком таперча у матери в Раменском. Там и творог берут. Я тебе два литра лью? Зорины вчерась три взяли и нынче три. Не иначе ктой-то гостюет у их, дочку всё пристраивают свою!

— Роз Ефимна, сливочек здесь поллитра и творожок. Опять сосед-то ваш говорил, вы рубероид ворованный у солдат купили! Подведет он вас, подлая харя! Он и про меня врал, что молоко снятое! А я разве когда?! Кого хошь спросите! Вы б сходили к Кольке-милицанеру, пусть пужнет его! И десяток яиц тут в коробочке…

— Циль Львовна, как просили, два литра и поллитровая сметаны. Не знаете, говорят Хайкины в ИзраИль свой уезжают. Не знаете? Да точно! А то чё ж они молока четвертый день не берут? Ааа, отдыхать уехали… Удивляюсь я на евреев, не в обиду вам! Нешто так он от зубов устает, Хайкин-то, что ехать кудай-то отдыхать надо?! Чем там лучше – то? К тому же не знаешь, у кого молока купить… Чудные, чессснослово! И творог никогда не берут, как нерусские!

Ради справедливости надо сказать, что Вера была объективна в сборе информации, всех обсуждала со всеми, не имела любимчиков и поэтому люди прощали ей самые нелепые предположения и невероятные догадки. Не говоря уж о том, что такого шикарного молока и творога в округе больше было не сыскать. И вообще Вера была чистоплотна, не ленива, доброжелательна и улыбчива и все прощали ей болтливость и любопытство.

Был только один человек, которого Вера ненавидела как кровного врага. Это был старик Самуил Багельман. Когда-то он служил в управлении Казанской железной дорогой, но потом у него случились какие-то финансовые неприятности, его посадили на 8 лет, которые он честно оттрубил в Коми АССР, потерял за это время семью, потому что жена с двумя их детьми сразу после приговора съехала в неизвестном направлении, а когда он вернулся в покосившуюся, заколоченную хибару, выяснилось, что на работу он устроиться не может. Самуил оглядел заросший бурьяном участок, отпустил козлиную бородку и завел четырех коз.

Багельмановы козы оказались на редкость молочными, лупили подряд все, что растет, сам старик подучил теорию разведения коз и повышения производительности козьего молока, и в один прекрасный летний день Вера вдруг обнаружила, что у нее появился реальный конкурент. Т.е. на самом деле покупателей хватило бы еще на пятерых молокозаводчиков, но обидно было ужасно! И ладно бы простой крестьянский сын завел корову! Неприятно, но объяснимо и, можно сказать, естественно! А тут еврей какой-то, червь бумажный, городской житель – и туда же! Мало того, что они захватили все передовые участки социалистической экономики, так и теперь на исконно русское частное дело замахнулись! Да еще так изучил, гад паршивый, какие там в козах его витамины и другая польза, что народ дачный к нему валом повалил! Понятное дело – детей на дачи окрепнуть везут от удушливой жизни городской, витаминов поднабраться, а тут – здрасьте пожалуйста! Перед вами культурный Самуил Наумович Багельман со своими особо полезными козочками!

Вера потемнела лицом, исчезло ее былое добродушие и веселость, от любопытства сохранился только подозрительный, недобрый огонь в глазах и интерес к тому, как идут дела у Багельмана. Те, кто имел неосторожность купить у него пару кружек молока для внуков, навсегда стали отлучены от Вериного живительного источника и никакие доводы в расчет не принимались. Эти люди были объявлены предателями и подвергнуты остракизму. Любая беседа Веры с местными жителями неминуемо сводилась к этому.

— Сар Оскарна, это что же, наука штоль велит корову козой подменять?! Корова ж как человек! А коза — известно, дура, веник жрет! Я б в войну побрезгала евоное молоко пить! А сосед ваш, Михал Борисыч каженный день у Багельманы этого полную банку берет! Так Вы скажите ему: пусть на творог мой даже не рассчитыват, пусть Багельман из козы своей ему творог доит!

Фира, вот возьми сливочек! Да ладно, угощаю! Это тебе подарок к творожку и молоку! Мы ж не евреи какие, прости уж, как навроде Багельмана, нам хорошим людям не жалко, мы по каплям в банку не цедим! И не воняет от нас козами Самуиловыми! Я тебе теперь кажный раз буду сливочек давать. Пусть соседка твоя, Элькина толстозадая, от зависти козлиным молоком подавится, раз повадилась его хлебать!

Валь, а чего ты к творогу и сметане молочка только литр взял? Ты, часом, козьим не добавляешь?! Смотри, я к вам как родная, но узнаю если, ноги моей не будет, хоть кашлем изойдите!

Так было подряд три или четыре лета. У Багельмана разрасталось козье стадо и доходы, Верка мрачнела и худела, многим казалось, что и молоко у нее стало хуже, словно не корова, а сама Верка его давала и оно горчило от ее горечи. Багельман привел в порядок участок, купил несколько соток у соседа, поставил там оборудованный по последнему слову техники загон для своих козочек, обновил свой дом и сам уже молока не разносил, его клиентура тащилась за целебным продуктом к нему в строго назначенное время. Самуил Багельман округлился, оделся, как американский фермер, постриг бороду на манер шкиперской и помолодел лет на пятнадцать. Все даже недоумевали, как такой шикарный господин может оставаться в одиночестве.

То лето было ужасно холодное и дождливое. Багельмановские козы жались друг к дружке и не хотели выходить из теплого загона. Самуил, ворча, погнал их по улице, направляя на опушку маленького лесочка. Там козы разбрелись, Багельман отвлекся разговором с соседом и вдруг обнаружил, что надо собирать стадо по всему лесу. Когда это ему наконец удалось, уже темнело и он был мокрым насквозь. Погоняя коз, он едва доплелся до дома и рухнул в кровать. А утром его кашель перекрыл Веркины призывные крики.

Жившая рядом с Багельманом детский врач Сарра Оскаровна, забежала к нему по-соседски, пришла в ужас и на молочной сходке разнесла трагическую весть: Багельман плох, недоенные козы блеют, что будет – одному богу известно! И Вера поняла, что настал ее звездный час!
Надев свежую косынку поярче, подмазав губы, Вера прихватила образцы своей продукции и отправилась к занемогшему Багельману. На личном примере она доказала ему, насколько вовремя налитое коровье молоко, сметана и творог полезнее козьих! О чем еще говорили Багельман с Верой, лишь им одним известно, только назавтра Вера пришла к нему снова, и послезавтра, и в четверг, и в субботу…

А на следующее лето нас утром разбудил прежний звенящий, ликующий веркин голос: «Кто об здоровье не думаеееееет, тот пусть спит до обедаааа, а кто хочет козликом скакать, тот пусть за козьим молочком очередь занимат! Мужикам-быкам — творожок да сметана, а козье молочко да простокваша делают девок краше! Вера с Самуил Наумычем ждать не стануууут, никого не обманууут, сами все выпьют да съедят, пусть другие токмо глядят!» Вера голосила девичьим счастливым голосом, в такт отбивала алюминиевым черпаком, а довольный Багельман, отпуская товар, улыбался в бороду и норовил как бы невзначай то притулиться к вериному округлому плечу, то поддержать ее за локоть, то снять с горячей щеки несуществующую пушинку…

— Циль Львовна, возьми творогу побольше, сметаны и яиц домашних два десятка! На той неделе не будет нас и потом тоже. Дети приедут самуилкины и доча моя с внучком. Нам самим надо будет, уж не обижайтеся! По субботам я теперь не ношу, в субботу нам не положено, ну вы это сами знаете! А с осени сыр начнем козий варить! Это ж такой полезный продукт — вам любой скажет… Без молока вообще жизни нет, одно переживание!

Автор © Татьяна Хохрина

Вера Кузёмкина. Автор: Татьяна Хохрина
0
Поделиться с друзьями:

Генерал и курочки. Автор: Казаков Анатолий

размещено в: Деревенские зарисовки | 0
Генерал и курочки. Автор: Казаков Анатолий

Генерал и курочки

В одной брошенной людьми деревне все оставшиеся дома сгнили подчистую. Но один во многих местах замшелый домишко каким-то Божиим чудом уцелел. Жила в нём ещё совсем недавно Ефросинья Игнатьевна Устюжанина. Да вот схоронили бабушку. Жители соседней деревни и похоронили её. В старом её дому сделали скромные поминки, заколотили досками окна избы, да и уехали.

И никому в разум не пришло осмотреть двор, да и это было неудивительно: накренившиеся дубовые столбы, почти наполовину смотрящий в землю забор. Смотреть на всё это немногочисленным землякам было нестерпимо больно. Потому и остались незамеченными две курочки, жившие в подклети.

Было ещё с месяц назад у старухи десять кур и здоровенный рыже-красный петух. Ночью налетели хорьки, и началось для бабушки светопреставление. Ефросинья Игнатьевна вышла во двор и, вооружившись старым ухватом, попыталась спасти кур. В кромешной темноте на ощупь только две курицы и были спасены.

Утром выяснилось, что в неравной битве погиб её любимый петух. С этого момента она и определила двух оставшихся кур в подклеть. От маленького вырезанного в брёвнах окошечка курочки не отходили, ибо всё живое тянется к свету. И когда бабушка приносила им корм, при этом ласково называя их Чернушкой и Белушкой, те, когда их спасительница нагибалась, чтобы взять яички, запрыгивали на неё, словно голуби.

Теперь, после смерти Ефросиньи Игнатьевны, некому было накормить бедных курочек. За небольшими железными листами Чернушка с Белушкой отыскали четыре мешка пшеницы, помог им в этом малый проём между ними. И продовольственный вопрос был решён. Но оказии на этом не закончились, потому как железная чашка, где была вода, давно пустовала. Дверь же была подпёрта палкой, и погибнуть бы курочкам, если бы не маленькое чудо. Выдолбленное окошечко находилось вровень с землёй, и когда шли дожди, вода по выдолбленному желобочку попадала к ним в подклеть и стекала маленьким ручейком в железную чашку. В эти радостные часы Чернушка с Белушкой напивались досыта.

Но проходили дни, уже давно не было на горизонте дождей, и курочки совсем приуныли. Видимо, чуя смертный час, куры стали изо всей мочи вещать. Именно в эту пору приехал в забытую деревню по виду поживший своё офицер. Жил он когда-то здесь. Уехал в город, дослужился до генерала, а вот теперь с почестями вышел на пенсию.

Всё у него вроде было хорошо: жена, дети, внуки, даже правнук народился на Божий свет. Да вот заболел генерал, врачи откровенно сказали, что жить ему осталось совсем недолго. Вот тогда-то и решил старый генерал съездить в родную деревню. Туда, где родился, где лежали на погосте его отец и мать и многие родственники, которых он никогда не забывал.

Его дом не сохранился. Но генерал угадывал по оставшейся в его душе детской памяти многие места, где они бегали с ребятишками. Вот и сейчас Платон Георгиевич, остановившись подле полуразрушенного дома, вспомнил, что именно здесь они с мальчишками наблюдали, как взрослые, опаливая и разделывая поросёнка, с улыбками на лицах давали им поджаренные ушки и хвостик. И они, пережёвывая хрящики, были безумно рады такому счастью.

Каждая выбоина, кажинная колдобина напоминали ему о многом. «У каждого ведь так, наверное», – думал вслух старый генерал. Кажинный палисадник, хоть уже наполовину сгнивший, каждый дом, а точнее, что от них осталось, были для него настолько близки, что генерал, прошедший войны, криком плакал. И, немного отдышавшись, опять вслух твердил: «Отец, мама, скоро ваш сын к вам придёт. Только вы там не плачьте, я счастливый человек, я в Бога верую, а он обязательно спасёт мою грешную душу». Поглядев на развалины православного храма, опять смахнул слезу.

Но спустя несколько минут, вдруг увидел большую берёзу, которую сам же и посадил в детстве. А она, словно в благодарность опустила на плечи старого генерала свои волшебные ветви. Так в первозданной природной тишине простоял он довольно долго, и покой его был нарушен непонятно откуда взявшимся куриным кудахтаньем.

«Не сошёл ли я с ума?» – опять вслух подумал генерал. Но, пройдя вперёд по деревне, Платон Георгиевич уже ясно слышал куриную песню. Подойдя к дому Ефросиньи Игнатьевны и видя заколоченные ставни, опять встал в недоумении. Но курочки вновь напомнили о себе. Откинув палку, он отворил дверь подклети, и Чернушка с Белушкой обрели долгожданную свободу.

В соседней деревне жил его родной брат Владимир. Туда и привёз несчастных курочек Платон Георгиевич. А брат потом долго удивлялся: ведь ему с земляками пришлось хоронить бабушку, и о её засекреченном хозяйстве никому не было ведомо. «Надо же, а в подклеть-то мы и не заглянули. Выпили за помин души, заперли дом и ушли, вот чудаки», – сетовал на свою оплошность Владимир.

Прошло несколько месяцев. За это время генерал перенёс сложную операцию. И, к удивлению врачей, пошёл на поправку. А ещё, спустя какое-то время, приехал к нему брат Владимир с корзинкой яиц: «Вот, для тебя копил. Да погляди, каки крупны Чернушка с Белушкой несут яйца, для тебя, видать, старались». И одному Господу Богу было известно, почему Владимир стал звать курочек их прежними именами. Ведь он не знал, как звала их Ефросинья Игнатьевна…

Казаков Анатолий

Генерал и курочки. Автор: Казаков Анатолий
0
Поделиться с друзьями:

Эпоха мыльных опер. Автор: Анна Лебедева

размещено в: Деревенские зарисовки | 0
Эпоха мыльных опер. Автор: Анна Лебедева

Эпоха мыльных опер

Моим милым дедушке и бабушке посвящается…
Электрический чайник из нержавеющей стали давно вскипел. Степаныч искал заварку.

— Черт бы побрал эту бабу. Где она чай прячет? — он облазил все шкафы и шкафчики, нашел початую бутыль постного масла, соль и сахарный песок. В буфете его ждал приятный сюрприз в виде шоколадных конфет «Ласточка» и нескольких пачек вафель. Чая не было. Степаныч разозлился, выругался нехорошо и долил кипятком старую заварку, отдыхавшую в пузатом чайничке с отколотым носиком.

Кое-как напился. Щи вытаскивать из печи не стал: опять разболелась левая «рука», предсказывая метель: ныла и дергала, как гнилой зуб. Как с такой вытаскивать ведерный ухват? Еще опрокинет, не дай бог, да на ноги. А шалопутной Нюрке, видимо, все равно: поел ли мужик чего, нет, живой, али помер — гулящая, гадюка!

Степаныч прошел в комнату, потирая левую «руку», вернее то, что от нее осталось — культю, за которую получал пенсию по инвалидности. Правда, деньги что-то стали в последнее время задерживать: вторую неделю почтальонка не приезжала в деревню. А сейчас заметет дороги — что потом делать? Автолавка тоже замудрила, два понедельника уже пропущено. Ясно-понятно, бардак в стране: дороги не чистят, пенсию задерживают, продукты не возят, и… бабы законные шляются целыми вечерами неизвестно где!

Старик включил телевизор. Скоро должны были начаться новости, а жена все не приходила. На улице стало совсем темно. Конечно, Нюрке идти до дома всего-то пару минут, а все-таки…

— Ой, придешь, паразитка такая, ой я тебе покажу «сириял» — негодовал Степаныч.

***

Все было хорошо в семье Ефимовых, как у добрых людей. Оба вышли на заслуженную пенсию, воспитали сыновей настоящими мужиками, обзавелись невестками и внуками. Дом содержался в порядке, скотина — обихожена, деньжата сынам накоплены — жить бы да радоваться. Ан нет!

Ни с того, ни с сего грянул путч, и распалась страна, а потом все накопления Ефимовых превратились в фантики. Они, сердешные, мечтали вручить Петру и Александру круглые суммы на мотоцикл и на гарнитур мебельный, а лопнула мечта, как мыльный пузырь. Теперь вместо мотоцикла Петька смог бы купить разве что куртку Ваське своему, а Александр девчонкам и жене — по платью, наверное, только и всего.

А еще у нас есть сайт с рассказами – razkaz.ru
Немного оклемался Степаныч от беды — новая напасть! Один раз сели с Нюрой в честь воскресенья телевизор посмотреть, пока свет не вырубился, и увидели иностранное кино: коротенькое, и полчаса в нем нет. На экране буквы иностранные, и бабенка какая-то из сена выглядывает. Сама косматая-лохматая, плечи голые, а губы, срам, черным карандашом обведены! Что это за мода? Выглядывает бабенка, будто заигрывает. А нет, чтобы вилы взять, да копнишки в сарай убрать! Ленивая девка, сразу видно. А потом она, вся разукрашенная, да с голыми титьками, лежит на подушках и плечиком эдак поводит, вроде бы только что проснулась и сильно чему-то удивилась. Степаныча чуть не вывернуло наизнанку от этой нахалки, а бабка — ничего, уставилась в экран и смотрит внимательно. Хорошо, что быстро все это закончилось.

Зря радовался Степаныч: серии быстро пролетали, зато было их, наверное, больше двух сотен. И Нюрка повадилась смотреть кино про нахалку чуть ли не каждый день, со вторника по четверг. Всех по именам уже знала, а там их, помимо девки лохматой, сам черт не посчитает. А жена не ошибается:

— Вот это — Марианна, а это — Дон Альберто, а вон — Луис Альберто, а каргу страшную Рамоной зовут, а вон, бабочка басенькая — Эстер — тоже нехорошая, все хочет Марианну извести…

Степаныч прямо свирепел:

— Нюрка, итить твою за ногу! Ты бы так грамоте в свое время училась! Новости бы лучше смотрела, вся страна рушится, а ей — хоть бы что!

А Нюра посмотрит на мужа чистыми, не потерявшими со временем голубизны, глазами и говорит:

— Что же ты, Коленька, на меня серчаешь? Али я перед тобой в чем виноватая?

Что ей скажешь? Не в сельсовет же на нее жаловаться. И в других семьях — такое же горе. Степаныч соберется у прилавка автомагазина с мужиками — Гришкой да Тимофеем — начнет им рассказывать про свою беду, а они ему — о таком же горе.

В конце концов, все бабы, не найдя никакого понимания у своих мужей, начали собираться в избе у вдовы Марфы Некрасовой. Вроде как клуб там свой организовали. У Марфы телевизор цветной — сын из города матери специально привез.

Нюрка кое-как скотину обрядит, и бегом к Некрасовой ускачет. Бегут к Марфе и другие подружки. Поздороваются на пороге, а хозяйка самоварчик уже согрела. Бабы на стол гостинцы вывалят и чаевничают. Первую серию посмотрят внимательно, будто вчера ее совсем не видели, а потом и вторую глядят. Смотрят, дышать боятся. А кино на самом интересном месте — бряк — кончается. Так потом они еще час обсуждают свою Марианну, дискутируют, жалеют бедную нахалку и остальных людей. Жалко им богатых, которые тоже плачут. Себя не жалко, мужей не жалко, страны не жалко, а по этим слезы льют.

Степаныч как-то летом прихворнул, давление замучило. Жена дачникам-врачам две трехлитровки молока отнесла и привела доктора домой. Тот давление измерил, похмурился немного и таблетки старику дал.

— Анна Петровна, вы Николаю Степановичу два дня вставать не позволяйте! Пусть немного полежит, не то гипертонический криз случится. Хорошо? — говорил доктор Нюре.

Она проводила гостя, а сама тихонько плачет, прячется от Степаныча.

— Нюра, ты что? Да не умру я, не реви! — встревожился муж.

А она:

— Да нет, Коленька. Я об другом все…

— О чем это?

— Да Марианна ребеночка своего чужим людям отдала, — и рыдает, паразитка.

Степаныч с кровати вскочил, как ужаленный. Обида душила. Он оттолкнул жену культей и вышел на крыльцо покурить. Курил и задыхался то ли от дыма, то ли от казней египетских, какие он желал для Нюры. Тут его заскорузлой, обвитой венами, ладони коснулась маленькая ручонка внука Васи.

— Деда! А дед!

— Ну что тебе?

— Деда, не ругайся на бабушку, — глазенки у Васьки были бабкины — голубые и чистые. — Пусть она порадуется. Она все работает и работает, а счастья женского не видит, — и кто научил его, чертенка таким словам?

Степаныч засмеялся тогда:

— Ох ты, ушастый! Сказывай, мамка тебя науськала ерунду всякую говорить?

Вася похлопал пушистыми светлыми ресничками, наклонил белую головенку и улыбнулся с хитрецой:

— Са-а-м знаю.

— Ну, коли сам, пошли тогда в сад. Я тебе, сынок, рогатку выстругаю.

Васька моментально сменил хитрое выражение лица на деловое:

— Деда, а покрышки для резинки где найдем?

— Не бойся, найдем…

***

Степаныч сразу тогда забыл Васькины слова, а сегодня вспомнил. И правда, что хорошего Нюра видела? Тут же возразил себе: а на что ей было жаловаться? Он мужем строгим был, взыскательным, вечно губы в скобку сложены, это правда. Но его не клоуном, а председателем в послевоенной деревне назначило районное руководство — не было нужды попусту лыбиться. А во всем остальном — в продовольствии, в кормах для скота, в стройматериалах, в рабочих руках — ох какая нужда была. И рук рабочих, мужских, умелых, на всю деревню — девять штук. На фронт отправил колхоз триста человек, а вернулось пятеро. Один из них с отрубленной клешней — Николай Степанович. В госпитале доктор говорил: легко отделался. На всю жизнь запомнил Николай эту «легкость».

Бои на Волховском фронте шли кровавые. Коля и не понял толком ничего: кругом разрывы сотрясали землю, вздымая тонны чернозема, пополам с камнями. Казалось — вот он, ад кромешный, которым так часто пугала его верующая бабка. Не верил в Бога Коля, вот и догнало его страшное возмездие. Рядом парнишка присел, землячок из «Красного пахаря», сжал голову руками, рот раззявил в ужасе. Свистнуло что-то рядом — от паренька только половина осталась. И ничего героического, как рисовали на плакатах и пели в песнях, в том бою не было.

Вообще, ничего красивого в войне не было. Два месяца Коля с товарищами утопал в жидкой грязище. Вместе с замученными лошадьми волочили ребята сорокопятки, чтобы потом осесть на болотах, лежа в холодной, пробирающей до костей, хляби. А потом снова тащить пушки на сухие высоты — бить врага, невидимого доселе, оттого и страшного вдвойне.

Руку посекло осколком. Сестричка бинт наложила. Коля воевать продолжил, все больше ползком, сжимая в здоровой руке винтовку. Вот и довоевался: наступила гангрена, и хирург без жалости отпилил руку, бросив ее в цинковый таз.

По пути домой Николая в райком завернули и назначили его на почетную должность. И потащил на хребту инвалид тяжелую ношу под лозунгом «Все для победы». Бабоньки надрывали животы: валили лес, пахали землю, растили хлеб и картошку — все для фронта, и лишь малую толику отрывали для своих ребятишек.


Нюру он сразу заметил: небольшая, а вся ладненькая такая, опрятная. Глаза чистые, прозрачные, как синь в озере весной. И всегда веселая Нюра. Ель здоровенную пилит — смеется. По грудь в ледяной воде тащится на сплаве — песни поет. Вместо лошади в плуг впряжется — хохочет: «Гляньте на меня, девки, чисто корова! Ха-ха-ха!»

Николай долго не ухаживал — не до этого. Просто замуж позвал, а она согласилась. И за всю жизнь ни разу не заныла, не пожаловалась. Родила одного за другим мальчишек — потрафила мужу. И вечно работала: стирала, мыла, шила, в огороде за двоих управлялась, в доме — за троих, в поле — за пятерых. Один только раз, ночью, услышал Николай, как стонет Нюра. Смотрит, а она руки свои трет, капустным листом обкладывает.

— Сколько коров на тебе, Нюра? — спросил.

— Три по пять.

— Ох ты, боже мой! Бабы ошалели там? Вот тебе руки и крутит! Завтра трепку задам дояркам — пятнадцать коров на одну!

— Не надо, Коленька, мы меняемся часто. У Мани грызь опять разыгралась, вот я подмогла маленько, — лепечет испуганно Нюра, за своих подружек испугавшись.

***

Сыновья выросли, укатили в города, там и женились. Дети пошли. Каждое лето все они в деревне, под Нюриным присмотром. К автолавке пойдут — чистенькие, нарядные, будто и не возились час назад в силосных канавах, заполненных до верха водой — озера им мало, поросятам. В июне городские невестки пришлют худющих, тощих, а к осени Нюра отправляет со слезами их обратно: сытеньких, крепких, румяных — любо-дорого. Николай каждому по двадцать пять рублей выдает — за работу летом — ох, и довольные ребятишки!

И всю жаркую пору хлопочет жена у семьи: народу приезжает много — за столом не умещаются. Мужики, да дети, да невестки, черт бы их побрал, неженок. Не чета Нюре, мизинца ее не стоят, а туда же, разговаривают с ней через губу: неграмотная Нюра, простенькая, необидчивая. Смеется, будто не замечает снисходительных кивков дебелой Маринки и длинной, как жердь, Юльки.

Ничего не видела жена, заваленная хлопотами и заботами по самое горло. Степаныч даже на юг ни разу ее не свозил. Какой там юг: только на корову две тонны за лето сена нужно. А коров у Ефимовых две, да барашки, да поросенок, куры еще по огороду топчутся. Куда от хозяйства? И дом грязью зарастет без Нюры, а нельзя –изба должна быть чистенькой и нарядной внутри: люди каждый день звонить ходят — телефон проведен только у Николая Степановича.

***

Степаныч не заметил, как выкурил подряд три папиросы. Во дворе залаял Тузик, хлопнула дверь в сенях. В избу зашла румяная Нюра.

— Коленька, ты прости меня, задержалась я нынче.

— Ты, Нюра, никак, выпимши?

Жена еще больше зарделась.

— Так праздник же! «Сириял» счастливо закончился!

Степаныч в душе возликовал и спросил даже:

— Ну?

— Что «ну»? Марианна парнишку своего нашла, а Луис думал, что это ее полюбовник и хотел застрелить! Но Машка — не промах, закричала, что Бето — сын Луиса! Все помирились, стали жить-поживать в доме, и Чоле вместе с ними, которая приемная мамка! Радость какая! Мы с бабами по такому случаю наливочку откупорили. Песни пели! Вот только теперь что будем смотреть, не знаю, — Нюра опустила глаза, расстроенная.

Степаныч улыбался.

— Пойдем, Нюра, чайку попьем. Я заварку весь вечер искал.

Нюра всплеснула руками:

— От ведь дед, какой ты непутевый! Заварку я прямо на столе положила, глянь!

И правда. Лежал дефицитный кубик, по талонам взятый, прямо около чайника!

Нюра вскипятила чайник, заварила «тот самый» душистый и ароматный чай, намазала хлеб домашним маслом и откуда-то с ловкостью фокусника достала американскую ветчину в овальной баночке. Праздновать, так праздновать! В кухне ярко горел свет, и в темном окне отражались довольные лица стариков, много поживших и много чего переживших и, слава богу, не знавших, что их некогда великая страна вступила в новую эпоху: эпоху капиталистических отношений, бандитских разборок и мыльных опер — «сириялов».

Анна Лебедева

Эпоха мыльных опер. Автор: Анна Лебедева
0
Поделиться с друзьями:

Некрасавица. Реальная история

размещено в: Деревенские зарисовки | 0
Некрасавица. Реальная история

Некрасавица

Стучат вагонные колеса, мелькают пейзажи, в купе коротают время трое пассажиров – две девушки, по виду студентки, а напротив них сидит женщина средних лет интеллигентной наружности, читает книгу.

– Ты заметила, Маришка, как этот курсант в вагоне-ресторане на тебя смотрел? – шепотом спрашивает у подружки очаровательная крашеная блондиночка в стиле а-ля Мерилин Монро.

– Это он на тебя, Люся, смотрел, – громко перебила ее Маришка, нескладная особа, в очках и с мышиным хвостиком.

– На тебя, я же видела, – настаивала Люся, – ну почему ты в себя не веришь?

– Потому что не надо меня утешать, подружка, – улыбнулась Маришка, – ты прекрасно знаешь, что у парней я не пользуюсь популярностью.

– Опять ты за свое, – огорчилась Люся, – ты сама их отпугиваешь своим умом, просто задавила интеллектом. Вот они тебя и боятся.

– Ну да, мужчинам не нужны умные, им нужны красивые. А душу разглядеть не каждому дано, – вздохнула Маришка.

Женщина напротив оторвалась от своей книги и с любопытством взглянула на подруг. Общительная Люся, заметив ее интерес, тут же к ней обратилась:

– Извините, а вы тоже думаете, что мужчины любят только красивых?

– Ну почему же, – женщина улыбнулась, и на ее лице мелькнуло какое-то воспоминание.- Я знаю одну удивительную историю, которая как раз опровергает эту теорию. Потому что красота, действительно, в глазах смотрящего.

– Расскажите, ну, пожалуйста, – защебетали девчонки в два голоса, и даже от чопорности умной Маришки не осталось и следа.

***

– Эта история случилась давно, еще до революции, – начала свой рассказ женщина, – с моей прабабушкой. Но мы храним ее в памяти нашей семьи, как самую ценную реликвию. В те времена села жили своей обособленной жизнью: пахали на быках, сеяли, косили, убирали урожай, а зимой играли свадьбы.

В одном таком селе жил видный и богатый парень – купеческий сын, звали его Матвей. Многие девушки втайне мечтали стать его женой, из-за этого отказывая даже более завидным женихам.

В те времена существовал обычай, по которому жених выбирал себе невесту. Он приходил в дом, девушка подносила ему стакан чая, и если он, выпив чай, переворачивал стакан вверх дном, значит, девушка ему не приглянулась.

Настала пора и Матвею выбирать себе невесту. Все село замерло в ожидании. Но Матвей не спешил с обходом. Не было здесь ни одной девушки, которая затронула бы сердце видного жениха.

– Поедем в соседнее село, прокатимся, – предложил ему как-то друг Федор, – а я тебе невест тамошних покажу, поверь мне, не пожалеешь.

Во все дома знатные зашли они, которые порекомендовал верный друг, но все стаканы оказались перевернутыми к великому огорчению местных невест.

– Ну ты даешь, старина, – усмехнулся приятель, – я даже не знаю, какую кралю тебе предложить.

– А мне не надо кралю, – перебил его Матвей. – Хочется что-то настоящее.

– Ну так женись на крестьянке, – рассмеялся Федор, – кстати сейчас проезжаем мимо одного такого семейства – здесь тоже невеста на выданье – правда, голь перекатная, да и с лица простушка. Может, заглянем ради интереса?

Матвей резко притормозил коней. В избе копошилось многочисленное семейство, детей без лишних церемоний отправили на печь. Чай приятелям подала молодая девушка Марина.

– Надо же, прямо, как тебя зовут, – завороженно протянула Люся и с лукавой улыбкой повернулась к подруге. – Это неспроста.

– Не слушайте ее, – смущенно улыбнулась Маришка, – продолжайте…

– Была она совершенно обычной, ничем непримечательной внешности, продолжала рассказчица, – мелкие, невыразительные черты лица, светлая коса, закинутая назад, но взгляд прямой, глаза ясные, лучистые, в которых, как говорят, душа светится.

Почувствовав на себе изучающий взгляд, Марина в смущении потупилась, и тут к ней прибежала маленькая 2-летняя сестренка и взгромоздилась на колени. Девушка с облегчением перевела свое внимание на сестренку, которая что-то ей лепетала на своем языке и обнимала ручонками, не сводя с нее влюбленных глаз. Марина улыбнулась, и ее лицо вдруг преобразилось, засияло какой-то необычной внутренней красотой. Матвей почувствовал, как затрепетало сердце в груди, как жаром обдало его тело и залило все лицо. Он уже давно держал в руках пустой стакан, спохватившись, тут же поставил его на стол.

– Ты забыл его перевернуть, – шепнул ему на ухо Федор, но Матвей уже был в дверях.

– Что ты наделал? – набросился на него приятель на улице.- Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Понимаю, – улыбнулся тот.

– Но почему она? – не унимался Федя, – ведь столько девушек было намного лучше ее, богаче, красивее…

– Ну что ты, самую лучшую, самую красивую и самую добрую я встретил только что. Неужели ты не заметил? Эх, какое слепое у тебя сердце! Эй, залетные! – закричал Матвей своим лошадям и оглушительно засвистел на весь притихший лес…

– А что было потом? – нетерпеливо спросила Маришка, и глаза ее засверкали.

Некрасавица. Реальная история

Некрасавица. А как же Степка?

Глава 2.

– Дочка, ты сосватана, – воскликнула радостно мать, показывая на стакан, – а хлопец-то гарный, по всему видно, что из купеческого рода. Вот радость-то! Неужели и нам повезет в кои-то веки?

Мать села на лавку, всхлипнула от избытка чувств и вытерла платочком повлажневшие глаза.

Марина потупилась, покраснела, и чтобы скрыть нахлынувшее волнение, снова схватила на руки подбежавшую сестренку Нюрочку и спрятала полыхавшее лицо у нее в запутавшихся мягких волосенках.

– А как же, Степан, дочка? – вдруг подал голос отец, – вы же с ним сызмальства, можно сказать, обручены, выросли вместе, не разлей вода. Что ты ему скажешь?

– Скажешь тоже, Ерофей, – перебила его с досадой мать, – это было детство. Да и разве сравнить его с этим… Матвеем, кажется? Гарный хлопец, такого с огнем не сыщешь, чувствуется порода, – в ее голосе сквозило неприкрытое восхищение и радость за дочку.

– Зато мы Степку знаем, как облупленного, – отрезал отец, – а этого залетного первый раз видим.

Марина молчала, задумавшись, и не вступала в перепалку родителей. Степка, действительно, был ее лучшим другом и защитником. Он как брат. Ну какой с него муж? А этот… Только вошел в избу, заглянул в душу своими синими глазищами, взъерошил свои густющие кудри, откинув назад. И все… Она пропала.

– Марфа, подь сюды, – окликнул жену Ерофей и поманил ее из избы, – пособишь мне в одном деле.

Они вышли вдвоем из избы и направились к пригону, где копошилась и гоготала разная живность. Здесь они и присели на завалинку, под цветущей черемухой, подальше от детских ушей.

– Не нравится мне все это, – хмыкнул Ерофей и покачал головой, -не зря он выбирает среди простолюдинок, видимо, бесплатную работницу для дома подбирает, чтобы рожала детей, трудилась и не прекословила. А если жениться на богатой, то ей еще кучу нянек надо выписывать, накладно… А так наша Маринка – в самый раз.

– А как будто у Кузнецовых ее другая участь ждет, всем женщинам одно уготовано – рожать и терпеть, – фыркнула Марфа.

– Зато она рядом будет, – упрямо гнул свою линию отец, – по соседству, не уедет в другую деревню. Он откуда – из Осиновки? Это же 18 вёрст, не наездишься… Вот и будут внуки расти вдали от наших глаз.

– Зато в достатке, – не унималась Марфа, – так хочется детям лучшей доли.

– Да ты на Маринку посмотри, – не выдержал Ерофей и привел последний контр-аргумент, – она же не красавица, чтобы претендовать на лучшую долю, только в служанки и определят ее в барском доме.

– Ей еще только 16, – вступилась за дочку мать, – к зиме как раз 17 будет, еще расцветет…

– Вы взаправду так думаете, тятя? Неужели я такая страшная? – услышал Ерофей за своей спиной дрогнувший голос и обмер: Марина все слышала, всю горькую правду о себе.

Он вжал голову в плечи и медленно повернулся к ней. Старшая дочь стояла невдалеке и с такой тоской и печалью смотрела ему в глаза. Сердце его оборвалось и куда-то покатилось под ноги. Но уже рубить, так рубить, не брать же свои слова обратно. Не любил он выкручиваться, изворачиваться.

– Дочка, я не сказал: "страшная", – твердо ответил он, – я сказал: некрасавица… И нужно смотреть правде в глаза. Откажи этому залетному молодчику, не пара он тебе, не пара… Вот Степка – пара, его и держись…

– Но почему, тятя? Он же выбрал меня сам. Знал, кого выбирает, значит, приглянулась, – упорствовала Марина, – А Степку я не люблю…

– А этого уже любишь? – фыркнул отец, – просидела все время глаза долу, и когда только успела его разглядеть, уж и не говорю о большем…

– Успела, тятя, – вспыхнула девушка, – по нему видно, что он особенный, с первого взгляда видно… Мое сердце не обманешь, он искренний…

– Не нравится мне это все, дочка, – не слушая ее, печально вздохнул Ерофей и более жестко добавил, – он явно в прислуги тебя готовит. А потом пройдет эта блажь и женится на другой, более достойной его. А тебя выкинет, как беспородного щенка. А мы что? Голь перекатная, все стерпим. И защитить не сможем…

А может, это вообще шутка была? Их глупая барская шутка. Поди – проверь, а мы тут маемся, голову ломаем, а они сейчас рыгочут над нами с дружком…

Марина зарыдала в голос, закрыла лицо руками, развернулась и тут же убежала за дом, где открывалась глазу широкая цветущая степь, а за ней – голубая лента реки.

Некрасавица. Реальная история

Некрасавица. Зеркало реки

Глава 3.

Марина спустилась к реке, прошла по деревянному настилу, где они с бабами и девчонками полощут белье. И присела у самого края, где река, как зеркало, отражает синеву неба и кучерявые барашки облаков.

Никогда раньше так пристально она не всматривалась в свое лицо, справедливо полагая, что все у нее в норме, как у людей, придраться не к чему. Зато сейчас, затаив дыхание, рассматривала она каждую черточку, пытаясь понять, что же в ней не так? Почему она, по мнению отца, "вовсе некрасавица"? Спокойная гладь реки предательски отразила ее распухшее от слез лицо, покрасневший нос.

Она вздрогнула и отпрянула: настолько отталкивающим ей показалось собственное отражение, что она в отчаянии стала бить по нему руками, словно пытаясь стереть из своей памяти. И слезы с новой силой хлынули из ее глаз. Она сидела и плакала, совершенно потрясенная открывшейся ей правдой жизни.

Марина всегда была жизнерадостной девушкой, она умела во всем видеть красоту и чудо. Ее душа замирала от трели соловья и от вида распускающегося бутона цветка, от грациозного полета бабочки или стрекозки, от первого снега, покрывшего землю за ночь белым пушистым ковром. Ее все приводило в восторг и трепет, дарило вдохновение, умиляло и удивляло, делало счастливой.

Любую работу она выполняла с радостью, все превращало в сказку или игру. Да и вся ее работа заключалась в основном – в уходе за ее младшими братьями и сестрами, которых было четверо. Ей все это было невнапряг – "дочки-матери" стало любимой ее игрой, а любовь младшеньких к ней окупалась сторицей. Ну еще уход за многочисленной живностью – цыплятами, гусятами, козлятами, уход за огородом. Она всех любила и ухаживала за ними с радостью… Это была ее жизнь.

А еще она очень любила читать. Ей повезло, в их селе однажды открыли земскую школу, и даже прислали учителя. Целый год сельские ребятишки учились грамоте, письму, арифметике, а потом местные власти закрыли школу по неведомым ей причинам. Учителю пришлось уехать в другое, более крупное село, а Марине, как лучшей и любимой ученице, достались на память три книги от учителя – "Кобзарь" Шевченко, "Сказки Андерсена" и "Золушка", которые ею были зачитаны до дыр. Она знала их наизусть и рассказывала своим младшеньким ежедневно. Некоторые сказки сочиняла сама, и эта фантазия тоже помогала украшать жизнь.

"Золушка" была ее любимой книгой. В своих девичьих грезах она не раз представляла себя на месте бедной девушки, а потом… танцевала в хрустальных туфельках на балу с самим принцем. И вот сегодня этот принц постучал в ее дом… Ее мечта сбылась, но почему же так больно? Сейчас она казалась себе не Золушкой, а Гадким Утенком, которого никто не любит…

Марина сидела на краю деревянного мостка, свесив ноги, и понимала, что по-прежнему жить она уже не сможет.

Принц нашел ее, она влюбилась, все как в сказке, но грубая реальность оказалась очень жестокой.

– Неужели, он правда, хотел подшутить надо мной? – думала она, глотая слезы, и все больше и больше убеждалась в этом, рассматривая свое отражение.

Ну как можно влюбиться в такое чучело? Это насмешка, они сейчас реально потешаются над ней, как ловко они ее провели. Отец прав! Тысячу раз прав! В такую, как она, невозможно влюбиться!!!

Юное сердце болезненно сжалось, словно шипы вонзались в него горькие мысли, и рвали его в клочья, несовместимые с жизнью. Слезы текли и текли из глаз, и как не утирала их девушка, они не прекращались.

Вконец измотанная неведомыми ранее страданиями, она вдруг поняла, что ей нужно… Уйти навсегда. Это будет самый подходящий выход. Другого просто нет. Никогда она больше не сможет радоваться жизни так безмятежно, как раньше. Это ушло безвозвратно. Ничто ее больше не спасет…

И Марине вдруг стало легко и просто, как бывает, когда вдруг приходит единственно верное решение. А что тут раздумывать? Все мы приходим из воды, с нею лучше и уйти… Прими меня, любимая с детства, родная речка…

***

Матвей мчался во весь опор, посвистывая на лошадей. Он испытывал неведомые ранее чувства – сердце пело и ликовало, за спиной словно крылья выросли. Они вынеслись на широкий простор, а сбоку вдруг сверкнула узкая лента реки.

– Давай подъедем туда? – вдруг резко притормозил коней Матвей.

– С ума сошел? – недовольно пробурчал Федор. – До нее версты три будет, возвращаться придется, далеко мы уже ускакали от деревни.

– Ну давай вернемся, гляди, какая красота, просит моя душа, просто умоляет – повернуть туда коней… Эх, залетные…

– И зачем я только связался с тобой? – вздохнул Федя и пригорюнился, – без приключений ты не можешь…

Некрасавица. Реальная история

Некрасавица. Марина и Матвей

Заключительная глава 4.

Марина трижды перекрестилась, прося прощения у Бога и родных, крепко зажмурила глаза и повернулась спиной к реке, чтобы падать "в небо". Она покачнулась и вдруг… почувствовала, как кто-то крепко схватил ее за руку и рывком прижал к себе.

– Осторожно, упадете еще, упаси Бог, – услышала она чей-то взволнованный голос, почувствовав горячее дыхание у себя в волосах. А рядом – гулко бьющееся сердце в унисон с ее собственным. Она робко подняла голову и встретилась глазами… с Матвеем.

– Вы? Почему вы здесь? – охрипшим от волнения голосом прошептала она.

– Не знаю, – услышала она ответ, – меня сердце сюда позвало, как будто чувствовало, что вас встречу, увижу ваши прекрасные глаза и милую улыбку…

– Зачем вы… говорите неправду? – Она резко высвободилась из его рук, ее голос задрожал от обиды, глаза снова наполнились слезами.

Он смутился и покраснел, словно его действительно уличили во лжи.

– Почему… неправду?

– Я знаю, что я некрасивая, не нужно надо мной смеяться, – вдруг выкрикнула она, и не в силах больше сдерживаться, разрыдалась.

– Кто вам это сказал? – опешил Матвей.

– Сама вижу, не слепая, – она закрыла глаза ладонями и отвернулась от него. Зачем? Ну зачем он ее спас? Чтобы снова мучить?

Он подошел к ней и потихоньку убрал ее ладони с лица. И начал вытирать слезы своим платком.

– Не верьте своим глазам, – прошептал он, заглядывая ей в глаза, словно в самую душу, – они лгут. Верьте моим. А они видят самую красивую, самую милую девушку на свете, таких еще поискать и не найдешь…

Он говорил тихо и проникновенно, а она слушала, чувствуя, как пробирает его голос до мурашек, до самого основания, и верила ему безоговорочно, как не верила даже себе.

– Моя бабушка говорила, что нет некрасивых людей, – продолжал Матвей, держа ее за руку и все также глядя в глаза, – есть нелюбимые. Красота в глазах смотрящего. Самый красивый тот, кого любишь.

Его простые искренние слова завораживали и в них открывался такой глубинный сокровенный смысл, которому не верить просто невозможно.

– Ты выйдешь за меня замуж? – вдруг спросил он, – я ведь еще не знаю твоего решения.

– Да, да, и еще раз да, – шептала ему в ответ счастливая девушка, не сводя с него зачарованных глаз.

– Я влюбился в тебя сразу, как только увидел, – говорил он, поднося ее руки к губам, – никогда со мной такого не было. Я и вовсе не верил в любовь… до сегодняшнего дня.

– А я верила, – шептала она в ответ, – ты только вошел, взглянул на меня, и сердце мое разбилось на тысячи маленьких осколков…

Когда Матвей вернулся к ожидающему его невдалеке экипажу, Федор его не узнал:

– Там что золото тоннами раздают? Сияешь, аж глазам больно…

-Лучше, брат, лучше, – хлопнул его по плечу Матвей, – Я ЖЕНЮСЬ!!!

***

Рассказчица замолчала, колеса размеренно постукивали, а девчонки, затаив дыхание, ждали.

– И что же было потом? – почти в один голос воскликнули они.

– А как вы думаете? – рассмеялась женщина, – зимой они поженились. К счастью, родители Матвея не стали препятствовать их свадьбе. А спустя год грянула революция. Все перевернулось с ног на голову. Бедняка Ерофея назначили председателем колхоза, все зажиточные семьи раскулачили. И только родство с Ерофеем спасло тогда родителей Матвея от расправы и высылки. Многое пережили Матвей с Мариной, пятерых детей родили, двух сыновей не дождались с войны. Много горя хлебнули, но много и счастья испытали. Прожили душа в душу почти пятьдесят лет. И до сих согревают нас своей любовью там, на небесах…

***

Люся и их попутчица продолжали увлеченно обсуждать начатую тему, а Маришка вышла из своего купе, все еще находясь под впечатлением от рассказа, и встала у окна, наблюдая за пролетающими пейзажами.

– Добрый день, – услышала она за своей спиной негромкий голос.

Маришка оглянулась и встретилась глазами с тем самым курсантиком, которого они видели в ресторане. Он смотрел на нее во все глаза и смущенно улыбался:

– Девушка, а можно с вами познакомиться?

– Можно, меня зовут Марина…

– А меня – Матвей…

Инет

Некрасавица. Реальная история
0
Поделиться с друзьями:

Однолюб. История из сети

размещено в: Деревенские зарисовки | 0
Однолюб. История из сети

Однолюб

Женился Семен на своей Марусе в 20 лет. Вот сразу, как вернулся из армии, так и женился. А че, в деревне в той, в Макарьевке, все так делали. Зазнобу себе выбирали еще пацанами, дружили со школьной скамьи; те их верно ждали и замуж честными шли. Так было заведено еще праотцами и прабабками!

Жили, трудились, кто на поле, кто на ферме, детей растили. С чужими бабами не баловались, оттого и семьи крепкими были; разводы здесь не приветствовали.

Был один – три раза женат. Так то Васька-кобеIь, кто ж его не знает. И откуда он такой выродился? Мать его с отцом всю жизнь вместе прожили, золотую свадьбу сыграли. А этот все городских возил. "Не хочу, – говорит, – на нашенской, из городу мне подавай. Чтобы в платье модном и духами пахла".

А городские что? Поживут-поживут, надоест им в сапогах резиновых по грязи, да и обратно в город. А Васька погорюет чуток и за следующей!

-Откуда он их берет только? – удивлялись люди. – Не на базаре же покупает?!

-А хоть бы и на базаре! – смеется Василий. – В городе их много. Это в деревне каждая на подсчет!

Ну да разговор у нас вовсе не за Ваську пойдет, а за Семена.

С Маруськой своей он с детства дружил, лет с пяти. Он с ее братом мяч по полю катает, а та с куклой в руках стоит и наблюдает. Уж сколько Степка, братец ее, не гонял, она не уходит. Чуть подросла, по деревьям с ними лазать начала, сорванец, не девка. Так Сема то к ней и привык. А как в школу она пошла, после уроков домой провожал, портфель ей носил.

В деревне так привыкли к их паре, что даже и не сомневались, что Сема на Марусе женится.

Вот и свадебку сыграли, первенец родился, Алешка. Через два года – Аришка. Хорошо жили, ладно. Маруся Семену ни в чем не перечила. Да и он тихим, спокойным был. Все бы ничего, да только через двадцать лет захворала она, да и слегла. А когда в область ее отправили, поздно уже было, не спасли.

И остался Семен один. Дети выросли, Алеша на летчика выучился, мечта у него такая с детства была. Да так в городе и остался. В деревне ведь аэродрома нет, неоткуда взлетать. А Аришка, вот в кого она такая, вслед за братцем упорхнула. В бортпроводницы пошла, вместе они и летали.

Но Семен то ничего, гордился своими детьми. Только по Марусе горевал очень, в себя не мог прийти. Каждый день приходил к ее холмику и все ей рассказывал, как день прошел, дети как, что в деревне происходит. Будто она его слышала.

А может и слышала, кто его знает?!

Так год ходил, два ходил, три года прошло. И стали ему люди намекать:

-Ты бы, Семен Иванович, перестал кручиниться. Годы-то идут, пора в гнездо свое, холостяцкое, женщину привести. А то ведь исхудал весь, на лицо осунулся. Где это видано, чтобы здоровый мужик с утра кусок хлеба съел, квасом запил и на трактор пошел.

-Не хочу, – отвечает, – никакую другую, кроме Марусеньки моей. Ждет она меня на небесах, ждет-печалится.

-А может из-за тебя она и печалится? Вон, неухоженный какой! Жениться тебе надо, жениться, Семушка…

Но тот и слушать не хочет. От Нюши, поварихи, нос воротит. Она уже пять лет как одна горе мыкает. Муж то ее, Степан, с болот не вернулся. Говорили ему не ходить, топь там глубокая, а он не послушался. Так и сгинул в лесу.

А мужиков то в деревне холостых нет, молодежь только, да вон Васька, очередной раз один остался, так то не серьезный. И давай она к Семену ластиться.

-Вам две ложечки сметаны, али три, Семен Иванович? – а сама так и сверлит его насквозь своими глазищами.

Тот молчит. Возьмет тарелку щей, да и прочь пойдет. Под стогом обедает. А то и вовсе в столовую не придет. Говорю ж, от жизни такой, отощал весь.

А то у Любы, продавщицы, беда в доме случилась. Муж ее за рулем уснул, да и в столб въехал. Сорок дней прошло, она к Семену бежит: "Помоги забор поправить".

Тот работал пока, она уже пирог из печи достала, на стол накрыла, наливочку разлила.

-Проходи, – говорит, – Семен Иванович, в дом, обедать пора.

А то вошел, взял кусок пирога, да и прочь вышел. Бежит она за ним по деревне:

-Ты погодь, погодь, Семен Иванович, оставался бы, ведь постель у меня больно мягкая.

-Постель твоя, – отвечает, – от супружника не остыла еще.

-Да не век же нам с тобой горевать, живым жить надо!

Остановился, обмерил ее презрительным взглядом.

-Не ходи за мной, Любовь Прокопьевна, однолюб я.

Так и прозвали его в деревне однолюбом.

-Людк, глянь, однолюб идет. Рубаха на нем вся старая-престарая, латаная-перелатаная.

-Ничего что старая, зато опрятная. Сегодня утром его на речке видела, искупался, а потом белье стирал. И в доме у него все ладно, и мусор он от печи метет, не то что ты!

Злые языки в любой деревне есть, вот и тут, некоторые, косточки ему перемыть норовят. Да только Семен никого не слушает, сам живет, как может. И как ему его сердце подсказывает!

Но однажды приехала к ним в деревню молодая учительница – Лариса. Ну как молодая, Семену уже за сорок, а ей тридцать три. А с нею дочка малолетняя, Анютка, восемь годков. А мужа при ней нет, говорят, бросил их, на другую променял. Из квартиры их выгнал, вот и пришлось им в деревню переехать. Сначала они в классе при школе ютились, а потом баба Шура их к себе в дом позвала. А дом этот по соседству с Семеном был.

И повадился Семен помогать им. То рыбы наудит, передаст, то грибов из леса принесет. То пойдет им ягодную поляну показывать.

Подбоченились одиночки, не заладили с пришлой. Не понравилось им, что на них Семен и внимания не обращал, а с этой возится. Да еще и с дочкой ее, на кой она ему с прицепом?

И поползли по деревне слухи, будто ведьма она, приворожила мужика. Идет с поля, чабрец в чай или еще какую траву несет, а ей вдогон:

-Ну что, ведьма, опять отвар для Семена готовишь?

А та смеется в ответ:

-Да Семену вашему никакой отвар не поможет, однолюб он!

Так год прошел, два…Вроде бы Семен с Ларисой дружат, не разлей вода, а вместе не сходятся. И никогда их за ручку не видели, или целовались что б…

Одиночки даже под окнами их дежурили, чтобы вместе застукать. Но нет, он в своем дому ночует, она в своем.

Но не стало и бабушки Шуры. Проводили ее в последний путь, а дом учительнице достался, наследников то у старушки не было. На девятый день ночью такой дождь пошел, какого деревенские отродясь не видели. Гром гремит, молния сверкает…

-Неужто ведьма беснуется? – злорадно бабы крестятся, те, которым Лариса дорогу то перешла. – Не может Семена заполучить, вот и злится!

А Семен грозы не боится, спит уже. Как слышит, кто-то в его окно громко барабанит и на помощь зовет. Выглянул и увидел в свете молнии соседку с дочкой ее. Накинул на плечу фуфайку, выскочил, схватил их в охапку и в дом. А те все промокли под дождем, от страха трясутся.

-Никогда такой грозы Аннушка не видела, – говорит женщина, – боится она. Да и с потолка у нас потекло.

Всю ночь у постели девочки Семен просидел, по волосам гладил, сказки ей рассказывал, чтобы не так страшно было. А Лариса свернулась на диване калачиком, маленькая такая, смотреть жалко. И наутро…

Пошел Семен в ее доме крышу латать. Так и жили они бы и дальше, как соседи. Если бы не приехали в гости сын с невестой и дочка Семена. Стали они к свадьбе готовиться, решили по местному обычаю: столы сколотить, лавки поставить и всю деревню в гости созвать.

А готовить то много надо, с утра до ночи трудились: сноха будущая – Альбина, дочь – Арина, соседка – Лариса и даже Анюта им помогала.

А сын подловил, как отец на соседку смотрит, да и говорит:

-Ты бы это, отец, тоже бы о себе подумал. Вон сколько лет прошло, как матери нет, а ты все один.

-Люблю я ее. И всю жизнь любить буду.

-Да знаю, знаю я…Только вижу, как тетя Лариса на тебя смотрит. Нравишься ты ей, да и она тебе, тоже. Да и дочка ее, Анютка, к тебе прикипела. Что плохого, если ты женщине хорошим мужем станешь, а дочке ее – отцом? Мы ведь в ответе за тех, кого приручили!

И дочка, Ариша, с отцом на эту тему тоже разговаривала. И под натиском таким не устоял Семен. Пошел к жене, в пояс перед крестом поклонился.

-Ты прости меня, Марусенька. Знай, что тебя я одну люблю и всегда любить буду. И на небесах тебя найду! Но пока на земле, должен я другой помочь и дочурку ее поднять. Вот и дети наши меня благословили!

И во время свадебного веселья сделал Семен предложение Ларисе, та и согласилась. Лучше то его у нее в жизни никого и не было!

Вскоре расписались и забрал он ее к себе в дом. И стало у него хорошо, да весело, Анютка пол метет – песни поет. Внуки пошли, приезжать стали.

Так Семен и дожил до старости в любви и согласии. Но Марусю свою ни на день не забывал. Говорю же, однолюб он!

Инет

Однолюб. История из сети
0
Поделиться с друзьями:

Люблю тебя, совушка моя! Автор: Мария Скиба

размещено в: Деревенские зарисовки | 0
Люблю тебя, совушка моя! Автор: Мария Скиба

-Бабуля, вчера, говорят, бабу Соню Скорая забрала. Вроде что- то с давлением.
Вера Петровна задумалась и не сразу поняла, что сказал внук, но когда до нее дошел смысл сказанного, она вскочила с кресла и вскрикнула:
-Только бы она поправилась, я же так и не успела…
Вера Петровна прижала руку к груди и со стоном опустилась обратно в кресло.
Скорая приехала быстро и Веру Петровну забрали в больницу, под присмотр врачей.
Когда Вера Петровна зашла в палату, все уже спали, она поставила пакет в тумбочку и прилегла на койку. Грудь давило, но все же было полегче, помогли уколы, сделанные врачом.
Она лежала с закрытыми глазами и будто заново переживала те дни, пятьдесят пять лет назад…
Им было по девятнадцать, жили они в соседних домах. Вера -полненькая хохотушка с длинной косой, а Соня- худенькая, тихая, с огромными карими глазами. Разные, но подруги- водой не разлить.
Той весной пришел из Армии Николай, парень из их села, широкоплечий богатырь. Много девчат по нему вздыхало, только ни на кого он не глядел. Но однажды на танцы пришел с Верой.
Она его сразу с Соней познакомила, так они втроем вечер и провели. После танцев Вера первая домой ушла, а вот Соня с Николаем так до утра и прогуляли по селу.
На другой день Соня пришла к подруге со слезами:
– Прости меня Верочка, Коля мне встречаться предложил, а я не смогла ему отказать, люблю я его больше жизни, но как я у тебя парня уведу? Я не могу тебя предать!- и Соня зарыдала, закрывшись ладонями.
А Вера улыбнулась и обняла подругу:
-Сонька, дуреха, не мой он парень, он с тобой познакомиться хотел! Я рада за вас, честно.
Соня подняла на подругу мокрые от слез глаза и осторожно улыбнулась:
– Честно-честно?
Вера кивнула. Тогда Соня, взвизгнув, бросилась обнимать свою "самую добрую, самую верную" подружку.
Прошло месяца три и Соня, счастливо смеясь, рассказала, что Коля позвал ее замуж. Звонкая свадьба получилась. Хорошая. И даже без драки – без нее весело было.
Жили молодые у Николая, в любви и согласии. Уже и ребеночек в животике у Сони поселился. Но однажды…
Зашла к ним как то вечером Вера, посидели, винца домашнего пригубили, собралась Вера домой, Коля вызвался проводить ее. Соня и не возражала.
Ушли Коля с Верой, а Соне не сидится, вышла на улицу мужа дожидаться , да услышала как в темноте кто-то под вишней у дороги копошится. И голос Колин:
– Люблю тебя, совушка моя!
У Сони дыхание сначала перехватило, потом она крикнула громко: "Ненавижу тебя!" И, рыдая, убежала.
Коля за ней ринулся, успокаивал, но Соня молча вещи собрала и к родителям ушла. Ни с Николаем, ни с Верой разговаривать не желала. Даже из дома почти не выходила.
А через неделю Коля пошел работать на лесоповал и погиб. Несчастный случай. Тяжело перенесла это Соня, и Веру во всем винила.
Так и жили они много лет. У Сони рос сын Илья. Вера позже тоже замуж вышла и родила сына, Петеньку. Мужа, Андрея, ей пришлось не старого еще схоронить, болезнь его забрала.
Бывшие подруги так и не разговаривали. Соня даже забор повыше поставила, чтоб Веру не видеть. А Вера каждый день на этот забор смотрела и горько вздыхала…
Вера Петровна повернулась на другой бок и вдруг увидела на соседней кровати спящую Соню. "Как же ты постарела, подружка. И как я по тебе соскучилась!"
На следующее утро Соня проснулась и, увидев соседку, тут же резко отвернулась, но Вера мягко попросила:
– Сонечка, ради Бога, скажи мне, за что тогда ты так меня возненавидела? Я всю жизнь думаю об этом и не могу понять.
Соня, не поворачиваясь, презрительно сказала:
– Как вы могли меня так предать? Два самых близких мне человека! Я все слышала! Как он тебе говорил: " Люблю тебя, совушка моя". А ведь он только меня совушкой называл!
Вера Петровна ахнула:
– Какая же ты глупая, Сонечка! Что ж ты раньше-то не сказала? Коля ведь тогда хотел мне часами похвастаться, которые тебе на день рождения подарить собирался. А на часах он гравировку сделал. Но на улице темно было, он стал спички зажигать, чтоб осветить, да часы и выронил. Мы их в траве искать стали, а я его спросила, что за гравировка на часах, он и ответил: "Соне. Люблю тебя, совушка моя!" Тут ты закричала, Коля за тобой побежал. А часы те я на другой день нашла-таки, только отдать ни Коле не успела, ни тебе не смогла.
Дома они у меня, храню их бережно. У меня и приступ сердечный случился потому, что боялась не успеть поговорить с тобой.
Соня молчала, только слезы текли по ее щекам. Она только сейчас поняла, как много потеряла из-за своей глупой гордости, из-за того, что не выслушала тогда самых дорогих ей людей.
– Прости меня, Вера. Прости меня, Коленька,- шептала она.
Вера Петровна сидела на краешке ее кровати и гладила по морщинистой руке.
Ранним солнечным утром по дорожке сельского кладбища к могилке молодого мужчины подошли две пожилые женщины. Одна из них опиралась на тросточку, а другая поддерживала подругу дрожащей рукой, на запястье которой были надеты часы, те самые, с гравировкой…

Автор Мария Скиба

Люблю тебя, совушка моя! Автор: Мария Скиба
0
Поделиться с друзьями:

Подарок. Автор: Талгат Ишемгулов

размещено в: Деревенские зарисовки | 0
Подарок. Автор: Талгат Ишемгулов

Подарок

Семен Петраков сроду не делал подарков своей жене, с которой он благополучно прожил целых двадцать лет. Да как-то не приходилось. С Валей они поженились быстро, через месяц после знакомства. Да и свидания были скоротечными без подарков. Приезжал в деревню, где Валя жила, свистел ей под окошками. Она выскакивала из дома, и вдвоем усаживались на скамейку у ворот, сидели до полночи, изредка перекидываясь словами.

А поцеловал Валю в первый раз уже, когда сосватал ее. Свадьбу отыграли. Пошла жизнь с ее суетами и заботами. Семен отличным хозяином заделался. Скотины развел, уйма. Валя тоже усердная оказалась. Огород соседкам на зависть. Пошли дети. Пеленки, распашонки, детские болезни. Тут не до подарков. Голову бы приклонить. Праздники проходили как-то обыденно, отмечали банальными застольями. Вот и текла их жизнь, пусть неприметная, повседневными тяжкими хлопотами, зато ровная и спокойная.

Как-то раз Семен поехал с соседом картошкой и салом торговать в район, как раз перед Восьмым марта. Он давеча погреб вскрыл, картошку перебрал, лишнюю продать решил. Да и салу, зачем лежать, скоро кабанчика валить, свежее будет. Вот и стоит Семен на базаре. Морозец славный такой, не крепенький, весной пахнет. Расторговался на удивление быстро. Сало ушло влёт. Картошку расхватали, будто диковина была какая. «Хорошие деньги взял» – радостно подумал Семен, – то-то Валька обрадуется». Убрав мешки в машину соседа,

Семен пошел по магазинам. Хозяйка велела прикупить кое-что по мелочи.

Прежде всего, он по многолетней привычке зашел в универсамскую забегаловку спрыснуть удачную торговлю. Нет, он не был пьяницей. Но почему-то свято верил, что если не выпить стаканчик за удачную продажу, то следующий раз не повезет. Выпив положенные граммы, Семен в приподнятом настроении шел по шумной улице. Глядел на витрины, многочисленных прохожих. Тут он вроде как спотыкнулся взором на такую картину. Возле большой витрины стояла молоденькая парочка. Девушка такая свежая и юная под стать своему путнику такому же молоденькому парнишке.

Девушка зачаровано смотрела на платье, которое висело на манекене в окне магазина.

– Светка, айда дальше, ну чего ты уткнулась в это в платье?

– Посмотри, какая прелесть, как раз по мне.

– Ну, подумаешь барахло.

– Балбес ты Сережа, это самый писк моды. Ретро. Подари мне его на Восьмое марта, а?

– Света, ну знаешь ведь, что денег вобрез? Сейчас куплю, потом месяц, как жить будем?

– Протянем как-нибудь, ну Сережа? Я так хочу это платье. Уже год как мы женаты, а ты мне еще ни разу не делал подарка на праздник, даже на Новый Год.

– Света, ну что ты делаешь со мной? Опять на одной картошке и капусте сидеть будем?

– Сереженька, я ж люблю тебя, милый ты мой, – Света, не стесняясь, крепко чмокнула муженька в губы и заторопила его в магазин.

Парнишка снисходительно развел руками, заметив взгляд Семена, дескать, что поделаешь, брат… женщины, есть женщины. Вскоре парочка выпорхнула из магазина. Света счастливо заливаясь смехом, признательно прижималась к мужу. Вскоре они скрылись в толпе. Семен о чем-то задумался. Постоял, рассматривая платье в витрине. И вправду вещь хорошая. Простенькое такое, в цветочках, похожее на Валькин сарафан, в котором она ходила на свидания.

И что-то шевельнулось у него в сердце. То ли юность вспомнил, то ли себя увидел в юной паре. Однако растеклось по жилам давно забытое волнение. И внезапно подумалось: «А я ведь так и не делал подарков свой Вале. Все некогда было. Да и баловством считал. А ты гляди-ка, Сережа муженек готов жить впроголодь, лишь бы радость доставить жене. Стало быть, и вправду любит. А я сам люблю Валю? До свадьбы казалось, любил. А потом как-то все стерлось. Жили, как живем. Вспомнить нечего. Одна суета. Эх, жизнь-жестянка!»

Подсмотренная исподтишка чужое счастье, так ослепила Семена, что до боли в сердце, ему захотелось изведать ее самому.

Он решительно зашел в магазин. Молоденькая продавщица метнулась ему навстречу:

– Вам чем-нибудь помочь?

– Помоги, дочка. Мне нужно платье вон такое, что в окошке на кукле висит.

– О, это самый писк моды, пошитое в стиле ретро, чистый шелк. Ваша дочка будет рада.

– Это не дочке, хозяйке беру, – хмуро сказал Семен.

– О, как я рада за нее, – защебетала девчушка, заворачивая покупку.

– Сколько стоит?

Продавщица назвала цену, Семен оторопел. Это, какие деньжищи в его понимании.

– А что так дорого? – сварливо поинтересовался он. Девушка снисходительно объяснила:

– Это платье знаменитый модельер придумал.

Семен задумался. Денег жалко. Надо же. Тут перед глазами снова встала счастливое Светино лицо. И он решился.

– Покупаю, – отсчитал купюры и довольный своим решением вышел с пакетом из магазина. Тут и сосед подоспел. Ехали домой весело. Сосед расхвастался, прибыльный день оказался. Все до копейки везет домой.

– Ну а ты как?

– Что как?

– Много взял с торговли?

– Ты чего чужие деньги считаешь? – вдруг взъярился Семен.

– Ну, ладно, ладно, чего кипятишься? – изумился сосед его мрачному настроению.

Приехали. Семен зашел домой, Валя еще с фермы не вернулась. Пошел, задал сена скотине, навоз убрал, поросятам пойло вывалил. Работает, а на сердце тяжко. Вроде хорошее дело сделал, подарок купил, а что ж так свербит на душе? Семен плюнул и пошел в избу. Налил себе стопку и выпил, потом еще. Вроде как успокоился.

Хлопнула дверь. Валя пришла. Как всегда хмурая. Увидела сидящего мужа за столом:

– Ты чего это расселся? Как съездил?

– Нормально. Вон деньги.- Валя пересчитала.

– Что-то маловато, проторговался что ли?

– Да нет, тут, видишь ли, закавыка вышла одна, в общем, остатние деньги вон там в пакете. – Валя так же хмуро вынула платье.

– Это ты кому купил, Наташке? Так ей вроде великовато, деньги задарма тратил.

– Это тебе, – вдруг застенчиво сказал Семен, – подарок на Восьмое марта.

– Мне? – недоверчиво спросила Валя, а потом, все еще не веря, – вправду мне?

– Тебе, тебе, – приободрился Семен, чувствуя, что не будет выволочки за растраченные деньги, – кому же еще?

– Ох, Семен, – вдруг радостно всхлипнула Валя и побежала в другую комнату.

Возилась минут десять и вышла вся заплаканная.

– Не лезет, располнела я.

– Да как, же так, – растерялся Семен, – да ж помню, что такое же платье было на тебе когда мы скамейке сидели у ворот.

– Дурачок, – сквозь слезы проговорила Валя, – сколько лет-то прошло, чай изменилась я.

– А знаешь, когда я глядел на эти цветочки, все наши вечера вспоминал. Ты такая худенькая сидишь рядом, а звезд на небе, будто кто рожь рассыпал.

– Да, Семен, твоя правда. Хорошо было тогда, – ушла в воспоминания Валя.

Засиделись до сумерек. Стали возвращаться дети с улицы. Первая влетела старшая, Наталья:

– Родители, вы чего в темноте сидите, – и включила свет, заметила платье, что висело на спинке стула, – ой, что это? Кому это? Это же платье- самый писк за последний сезон. Мама, папа, не молчите, кому эта роскошь?

Валя посмотрела на Семена:

– Да тебе это, пострелушка, папка привез подарок на Восьмое марта.

– Папка, я тебя люблю, – дочка чмокнула в щечку отца и выбежала в другую комнату, и вскоре вышла походкой манекенщицы в новом платье покрутилась и так и сяк. И правде ей шло и размер точь- в – точь. Наталья кошкой метнулась к вешалке, накинула шубку и со словами «Я к подружке» исчезла в проеме двери.

Младшим Семен привез конфеты, да сладости. За окном затемнело. Вскоре и спать улеглись. Сладостная ночь прошла быстро.

Наутро его разбудила Валя:

– Вставай, Семенушка, – погладила она его по голове, – завтрак готов, – и посмотрела на него таким ясным любящим взглядом, что он чуть не утонул в нем.

– А что уже утро? Тогда с праздником тебя, женушка, что ли?

– Ты мне вчера праздник сделал, спасибо тебе.
– Ну, вот тоже скажешь, – засмущался Семен.
– Иди, умывайся и за стол.

Давно так душевно не сидели в то утро Валя и Семен. Дай им Бог впереди много таких дней.

Автор: Талгат Ишемгулов

Подарок. Автор: Талгат Ишемгулов
0
Поделиться с друзьями:

Свёкор. Автор: Ольга Морилова

размещено в: Деревенские зарисовки | 0
Свёкор. Автор: Ольга Морилова

СВЁКОР

Очень тяжело остаться одной, совсем одной. Галя смотрела, как два пьяненьких мужичка зарывают мамину могилу и не плакала. Она еще не верила, что мама больше не позовет ее пить чай, не пожалеет, когда дочь поранит руку. Галя не верила, что мамы с папой больше нет.

Гале Щукиной было двадцать четыре года, когда, в том тяжелом 1953 году, один за другим ушли ее родители. Отец погиб на рубке леса, а мама после его смерти слегла и больше не встала. После войны она стала очень болезненной, поэтому отец оберегал ее, как только мог. Даже ведро воды не давал поднять. И Галя научилась у него, она очень любила маму и старалась все делать по дому сама. А теперь она осталась одна и совсем не знала, как ей жить дальше. Галя, вернувшись с кладбища, оглянулась в пустом доме, поежилась, словно от холода и, наконец, заплакала. Горько и тяжело…
***
– Степка, Егорка, не трогайте брата, – строго окрикнул Ефим младших сыновей, – Что с вами, оболтусами, делать? Идите сюда, будем щи варить.
Ефиму Воронину было около сорока лет, его жена, Дарья, вместе с ним уходила на фронт медсестрой. Повезло Ворониным, вернулись оба к своему сыну Феде, который жил с родителями Ефима. После войны Дарья один за другим родила еще двоих мальчишек, Степу и Егорку, но после младшего заболела, и остались ее мужички без матери. Ефим очень переживал после ее смерти и твердо решил больше не жениться. Только вот с тремя сыновьями в одиночку трудно было справиться. Женской руки очень уж не хватало. Особенно с младшими, Степке было пять, а Егорке четыре года. Озорники еще те.

Но главная проблема была со старшим сыном. Федору было уже девятнадцать. Два года назад, зимой, он чистил снег с избы, неудачно упал с крыши, да повредил позвоночник. Приезжал врач из районной больницы, посмотрел, сказал, что никаких явных повреждений не видит, а то, почему парень не может встать с постели, непонятно. И уехал. А Федька так и лежит. Была у него невеста, так родители ей запретили даже в сторону их дома смотреть, не нужен им жених – калека. Федя и сдался, похудел, ослаб, вот-вот Богу душу отдаст. Ефим старался подбодрить его, малыши приносили из детского сада ему что-нибудь вкусное, рассказывали наперебой про свои проделки, но Федю ничто не трогало, он только слабо улыбался, глотая слезы бессилия…

– Ефим, что-то ты совсем в доме не убираешься, вон сору сколько, – едко заметила баба Зина, соседка Ворониных, – Надобно тебе женщину в дом привести, негоже мужикам одним жить, да и мальцам твоим мамка нужна.
– Нет, баб Зин, не могу я. Дарья все время перед глазами, всю войну ведь прошла, пули не боялась, а тут, дома, ее не уберег, да и за сына стыдно, как я, старый дурень не усмотрел, парня покалечил. Я уж как-нибудь сам, один с ними буду маяться.
– А ты и не женись, – хитро улыбнулась бабка, – Сына жени, Федьку.
– Окстись, соседка! Невесту его и на версту к нам не подпускают, а другую, согласную за такого замуж, где взять?
– Есть у меня на примете одна, Галина, недавно осталась сиротой. В девках уж засиделась, да и в одиночку не прожить ей. Возьмешь ее за Федьку, будет в доме хозяйка. Девушка то хорошая, хозяйственная, характером мягкая. И здоровая! Такая хоть кого переживет. Ой, прости за мой язык, дай Бог вам всем здоровьечка.
Ефим задумался. А что, хозяйство у него ладное, зарплата в колхозе хорошая, прокормить лишний рот не проблема, а женская рука, ох, как нужна.

Прислушался к соседке и решил с сыном поговорить. Рассказал Феде о Гале, а тому и не интересно, ответил, мол, делай, отец, как знаешь.
Баба Зина с Галей долго разговаривала. Вспоминала ее родителей, бабушку, подругу свою, посетовала, как трудно жить девушке одной. Поплакали они, обнявшись, тут баба Зина и рассказала о Ворониных. О том, что тоже горя повидали, но люди то хорошие, честные. Им в дом сноху надобно, а то, что Федя моложе и не любый совсем, так с ним, как с мужем и жить не надо, он больной лежит. Зато девка при муже, при доме будет, никто уж не обидит и с голоду она не помрет.
Галя долго думала, плакала, просила маму с папой помочь ей решить, что делать, но вокруг была тишина, а во сне мама только ласково улыбалась своей дочери.

Через неделю Галя пришла в дом Ефима. Свадьбу сыграли скромную, только несколько родичей позвали. Галя накрыла на стол и ушла в уютную дальнюю комнату, в которую ее и поселили. Гости тихо сидели за столом, а Федя отвернулся на своей кровати к стене, словно его это и не касалось. Только Степа с Егоркой радовались, уж больно понравилась им эта тетя. Она, пока на стол готовила, еще и пообнимать их успела, и пирожков с малиной настряпать, вкусных! Набегавшись и наевшись, мальчишки зашли в ее комнату, забрались к ней в кровать и, пока она читала им сказку, сладко заснули. Галя гладила их по лохматым головкам и улыбалась, она почувствовала, что в этом доме ей будет хорошо и уютно.
На следующее утро Галя подошла к Ефиму и скромно сказала ему:
– Спасибо Вам за добрый прием, я тоже постараюсь быть хорошей хозяйкой, и за мальчиками присмотрю, они у вас замечательные, и за Федей ухаживать буду, Вы не беспокойтесь.
Ефим посмотрел в глаза девушки и почему-то засмущался:
– Ну и дурак Федька, даже не видит, какое ему счастье привалило, – пробормотал он, а Галя покраснела, схватила ведро и быстро вышла из дома.

С тех пор изменилась жизнь Ворониных и Гали. Степа и Егор теперь были всегда накормлены и одеты в чистое, после садика веселые и довольные они бегали по дому, а Федя чаще стал поглядывать с интересом на то, что происходит вокруг. Ефим даже пару раз замечал, как он улыбался, когда мальчишки вытворяли особо смешные проделки. Галя видела, что к ней все в этом доме относятся с уважением и уже совсем не жалела, что стала членом этой семьи.

Одно только смущало девушку. Не могла она смотреть прямо в глаза своему свекру, так и бросало ее в дрожь от каждого нечаянного прикосновения к нему. А еще она его никак не называла, ни по имени, ни папой. Да и Ефим перед снохой краснел, как мальчишка, понимал, что она жена его сына, что не может он смотреть на нее, как на женщину, но ничего не мог с собой поделать. Даже во сне видел, как держит она его за руку, ведет куда-то по пшеничному полю, а он словно парит над землей от счастья. Стыдно было Ефиму сыну в глаза глядеть, поэтому старался он допоздна в дом не заходить, все работу какую-то по хозяйству находил.
Галина, тоже чувствуя вину перед мужем, стала еще более старательно ухаживать за ним. Вспомнила, как учила ее бабушка отцу ногу разминать, когда он ее подвернул на охоте, как маме спину настойками растирала. И решила попробовать полечить Федю, как могла. Сначала уговорила его позволить размять ему руки, потом спину и ноги. Потом приготовила отвары и настойки из трав. Федя сам не заметил, как стал веселее, начал хорошо кушать, потом ему вдруг захотелось попробовать сесть. Галя была счастлива, что ее труды шли на пользу. И продолжала лечить его.
Шло время, младшие мальчики души не чаяли в Гале, иногда у них даже проскакивало «мама», вместо ее имени. Она не обижалась, только улыбалась и почаще обнимала их, да баловала вкусненьким. Федя уже мог уверенно сидеть в кровати, сам кушал и играл с братьями. Он уже несколько раз пробовал набраться смелости и встать, но еще опасался. А Ефим с Галей так и смотрели друг на друга украдкой, да с замиранием сердца. Понимали они, что никогда не смогут быть вместе, поэтому и старались просто жить, примирившись со своей судьбой.

– Галя, я тебе очень благодарен, – дрогнувшим голосом проговорил Федя, когда с ее помощью сделал свои первые после болезни шаги, – Если б не ты, я никогда бы не встал с этой постели, да, наверно, я бы уже давно умер. Прости меня, что я плохой муж, ты хорошая, поэтому не могу я тебя обманывать. До сих пор я люблю Шурочку, невесту мою бывшую. Я и умереть хотел, раз не могли мы быть вместе. И она меня любит, знаю, не выходит ни за кого замуж, сколько ни сватают ее.
Федя опустил голову, а Галя грустно улыбнулась:
– Я знаю, мы с Шурой очень подружились, ведь ее родители уже успокоились на счет тебя, раз ты женился. Она замечательная девушка, и, я уверена, вы еще будете счастливы.
Федя удивленно посмотрел на Галю:
– А как же ты?

– Я дам тебе развод, перейду обратно в свой дом, – спокойно продолжила Галя, – Но сначала я тебя поставлю на ноги, муженек. Я вам тоже очень благодарна за вашу доброту и заботу, особенно мальчишкам. Они всегда смогут приходить ко мне, потому что я их очень люблю.
Еще через полгода Федя и Галя подали на развод. Федя уже мог уверенно ходить, он пополнел и возмужал. Галя собрала свои вещи и вернулась в свой дом. Степа и Егорка часто ходили через все село к ней в гости, иногда даже оставались у нее с ночевкой. Им совсем не нравилось, что теперь она живет отдельно, а не в их большом, дружном доме и очень скучали. Родители Шурочки все же согласились на ее брак с Федором, да и как не согласиться, если дочь заявила им, что иначе просто уедет с Федей куда-нибудь очень далеко и они ее больше не увидят.

Однажды вечером Галя, уставшая за день, присела у стола и задумалась. Она совсем не жалела, что два года прожила в доме Ворониных, это было замечательное время. Ей было о ком заботиться, ее тоже очень ценили и уважали. И любили. Галя вздохнула, она успела полюбить всех мужчин в этом доме, мальчишек, как сыновей, Федю, как брата, а Ефима… И она не заметила, как слезы полились из ее глаз, Галя закрыла лицо ладошками и всхлипнула. Тут она услышала как открылась дверь, выглянула из-за ладошек и увидела Ефима. Он стоял перед ней, нарядный, с цветами, а сзади хихикали Степка с Егоркой.

– Цыц! – тихонько прикрикнул на них отец и повернулся к Гале: – Не можем мы жить без тебя, возвращайся к нам. Моей женой возвращайся, не потому, что нам хозяйка нужна, а потому что люблю я тебя, давно люблю. Только не мог об этом раньше сказать. Ты сумела всех сделать счастливыми, так почему же нам нельзя?
Ефим смотрел Гале прямо в глаза, нежно и немного испуганно, и даже мальчишки замерли, они ждали, что ответит им их любимая Галя, которую очень хотелось назвать мамой…

Шурочка и Федя после свадьбы все же уехали жить в город, там у них родилось трое ребятишек. И они с радостью привозили их в родное село на лето к деду и молодой бабушке Гале. А Степан и Егор с удовольствием возились с младшим братиком Ванечкой и своими городскими племянниками…

Ольга Морилова

Свёкор. Автор: Ольга Морилова
0
Поделиться с друзьями:

Улюшка. Автор: Владимир Молчанов

размещено в: Деревенские зарисовки | 0
Улюшка. Автор: Владимир Молчанов

Завечерело. С поймы Урала потянуло прохладой и лёгким запахом сирени и черёмухи. Звенящая тишина и покой.

– Мам, мамуль, ну скажи, почему я такая уродилась? Руки крюки, а ноги кочерги. Все братья и сёстры люди, как люди, а я – калека.

– Не знаю, Улюшка. Так Богу было угодно. Видно, провинились мы с отцом в чём-то перед ним. Или для испытания нам тебя послал. – задумчиво вздыхая и гладя дочь по волосам.

У Груни с Григорием было семеро. Кроме Ули, ещё три дочки и три сына. Все ровненькие, ладненькие. И на лицо пригожие. Лицом и Уля вышла, да руками и ногами была убога. Вывернутые руки кое-как держали ложку, на ноги она не ступала. Неразвитые и усохшие, они были подвёрнуты под туловище и служили лишь лёгкой опорой, удерживающей тело в вертикальном положении. Григорий сплёл под Улю кресло из лозы, широкое и удобное, если можно так сказать, учитывая ситуацию. С подлокотниками и уширением для подвёрнутых ног. Зимой кресло располагали у окна. А летом его выносили на угол дома, к завалинке. Завгородневы жили в центре большого села. Семья была трудовая, уважаемая. Улю жалели. Проходящие останавливались, разговаривали. Пробегающие мимо мальчишки незлобливо поддразнивали: «Улька, загогулька, холодная сосулька». А потом располагались рядом и играли в свои нехитрые игры. Места перед домом хватало. А Григорий, для пущей заманухи, установил перед домом качели и четырёхосную карусель, приспособив под крутящийся центр колесо на оси от развалившегося тарантаса. С металлическими сидушками от старых жнеек и грабельных агрегатов.

Так и шло время, из года в год, неспешно, без укора и суеты.

Улюшке пошёл восемнадцатый. Мальчишки, которые играли у её кресла, выросли в статных парней. По привычке, по вечерам, они собирались у её дома, располагались рядом, на завалинке и брёвнах. Подтягивались девчонки, допоздна судачили, пели под гармонь и балалайку. А то, подтащив патефон, устраивали танцульки. Конец пятидесятых. От дома Завгородневых их никто никогда не отгонял.Лишь бы Улюшке было повеселее.

Уля, накрытая двумя кашемировыми платками, один поверх плеч, соединённый красивой брошью, а другой поверх ног, как полноправная хозяйка, участвовала во всех вечёрках дотемна. Когда наступали сумерки, как-то в них терялась её увечность. А симпатичное личико, красивая светлая коса, опущенная поверх платка, и звонкий голос, усиливали эффект её полноправного присутствия.

Парни начинали подтрунивать, отпускать откровенные шуточки и намёки. А то и в щёчку чмокнут, разыгравшись.

– Мам, ну вот что они пристают? Дай да дай, от тебя, мол, не убудет.

– А ты согласись. Намекни, вон, Ванятке Кожевникову. У них племя справное. Пусть ночью приходит в летнюю кухню. Я тебе там постелю.

– Да ты что, мам. Стыдно ведь. Да и грешно.

– Не стыдно, Улюшка, родная моя, не стыдно. Да и грех невелик. Бог простит.

Ванятка пришёл. Любопытство подтолкнуло. Да и остался. Темно. В лунном-то свете все равны.

Григорий, видя, как он прошмыгнул в летник в очередной раз, вздохнул:

– Не знай, уж, Грунюшка, что ты удумала, но что-то не по себе мне. Обнадёжится Улька, потом как бы худа не было.

– У самой душа болит, да что же делать. А Улюшка девочка разумная, на лишнее надеяться себе не позволит. Может, что и получится. Может, сподобит Господь, даст ребёночка. Мы ещё в силе, поднимем. А то не вечные ведь мы с тобой. Как без нас Улюшка будет. Кто о ней позаботится. Наследник нужен. Да и ей веселее будет жить. Смысл в жизни появится. А то как без смысла то.

– Как знаешь, тебе твоим бабьим умом виднее. Да и что разговоры калякать, уж что Бог даст. А там удумаем, что делать. Помоги нам, Господи.

Уля понесла. Ванятку к осени призвали в армию, больше он в село и не вернулся, осел в городе. А Улюшка к весне, на удивление всему селу, родила дочку. Назвали Настенькой. В селе посудачили, посудачили, да и привыкли.

Когда Настеньке пошло дело к году, дед Григорий сплёл из тала и установил, рядом с Улиным местом, загородку. Там Настенька и ползала, под мамкиным присмотром. Там же и на ножки поднялась, цепляясь ручонками за прутья плетня. При возникающих надобностях Уля стучала в окошко, баба Груня выходила и всё поправляла.

А Улюшкины вечёрки не прекращались. Всё лето. Да и по тёплой, золотистой осени. Когда Настеньке исполнилось два года, баба Груня повторила свой манёвр, и к следующей весне у Настеньки появился братишка, Матвей.

Без улюшкиного уголка, улюшкиной поляны многие сельчане уже и не представляли своего села. Это был неизменный его атрибут, а для многих, даже необходимость. Дети подрастали. Настенька уже присматривала за братом, да и за мамой тоже. Дед Григорий был ещё в силе, и многочисленная родня помогала по мере возможности.

Хотя вечерний досуг молодёжи и переместился в сельский клуб, многие до сих пор по старой памяти засиживались на улюшкиных брёвнах. Всегда улыбающаяся, Уля превносила в жизнь сельчан ту нотку оптимизма, которая была им крайне необходима в их нелёгком бытие. Ни у кого никогда и в мыслях не было кинуть в сторону Ули грубое слово, даже у ушлых, хулиганистых мальчишек. Только однажды бедовая разведёнка Манечка Меркулова как то, проходя мимо Ули, позволила грубый намёк на отцовство детей.

– Ты что, Мань, никак завидуешь? – отозвался в её сторону поправляющий плетень дед Григорий.

– Чему завидовать-то?

– Детям. Ты-то вот, здоровущая кобыла, досе ходишь пустопорожняя. А баба, она вовсе и не баба, коли своего предназначения не выполняет. Иначе для чего её Господь на землю прислал. – Дед Григорий, человек мягкий, становился жёстким, коли дело касалось обидчиков Улюшки.

На глазах у Мани навернулись слёзы.

– Да разве моя в этом вина, дядь Гриш. Бог не даёт. И с мужем то из-за этого развелись.

– А ты колени почаще преклоняй, проси, а не мети хвостом по селу. Бог милостлив. – Смягчился Григорий.

– Да будет у тебя скоро ребёночек, будет, – улыбнулась Уля.

– От кого. Если только ветром надует. Спасибо, тебе, Улюшка, на добром слове. Прости ты меня, дуру, не со зла я, – поправляя платок на коленях Ули. – Прости, пойду я.

Но Уля как в воду глядела. Приблудился вскорости к Мане офицер демобилизованный, заезжий. К лету и родила она сына, хоть и было ей за тридцачик. С тех времён и повелась примета, что коли Улюшке поправишь платок на коленях, то и понесёшь вскорости. Правда, неправда, а не одна задержавшаяся молодка тот платок поправляла.

Дети вырастали. Настенька вышла замуж. Дед Григорий собрал Помочь. Из односельчан и родных. Материал давно был приготовлен. Дом построили рядом, на месте развалюхи умершей соседки бабы Марфы. А тут, отслужив, и Матюша с армии возвернулся, невесту в дедов дом привёл. Дед Григорий вскорости ушёл в мир иной, да и баба Грунечка ненадолго его пережила. Уходили они со спокойной душой, что их Улюшка оставалась под присмотром. Матвей, так же, как и дед, с наступлением тепла, выносил и усаживал Улю в плетёнку на угол дома. А в загородке, где выросли они с сестрой, уже бегали и возились в песке Улюшкины внуки.

Постаревшие подружки приходили к ней посудачить со своими внучатами. Чаще всех приходила Маня, хоть и жила на другом краю села. «Душой отдохнуть», как она говорила. Как-то раз не вытерпела:

– Прости уж моё любопытство, Улюшка. А что, отцы-то знают, что они их дети? Видели их когда- нибудь?

– Ну а как не знать, знают. Наведываются, когда в село, к родне, приезжают. Гостинцы внукам приносят, не стесняются.

Лицо Ули осветила потаённая, светлая улыбка.

– Ты счастлива, Улюшка?

В улыбке на лице Ули промелькнула грустинка, но тут же сбежала. Она улыбалась, как всегда, покойно и светло.

Автор Владимир Молчанов

Улюшка. Автор: Владимир Молчанов
0
Поделиться с друзьями:

Правильное решение. История из сети

размещено в: Деревенские зарисовки | 0
Правильное решение. История из сети

Сeгoдня Aнтoнинa мeдлeннo шлa пo дepeвнe. Eё сын, Вaся жeнился нeскoлькo мeсяцeв нaзaд, взял свoю, мeстную дeвушку. Сильнo пpoтивилaсь Aнтoнинa этoй свaдьбe, сeмья нeвeсты зaжитoчнaя, кaк в дepeвнe гoвopили "куpкули", a Aнтoнинa с сынoм жили нeбoгaтo, кудa им тягaться с тaкими.
– Oй, сынoк, нe пpиживёшься ты в этoй сeмьe! Пoсмoтpи, кaк oни живут, нe чeтa нaм. Будeшь у них в вeчнoм пoклoнe. Нaйди сeбe дeвушку пpoстую, paбoтящую. Лидa у них избaлoвaннaя, пpивыклa с poждeния к кpaсивoй жизни, нe пapa oнa тeбe!
Чeм уж пpиглянулся Лидe Вaсилий нeизвeстнo, paзвe чтo внeшнoстью. Тут уж нe пoспopишь – пapeнь видный, высoкий, вoлoс чёpный, кaк вopoнo кpылo, a глaзa синиe. Нe oднo дeвичьe сepдцe ёкaлo, кoгдa мимo oн пpoхoдил, кaждaя мeчтaлa o тaкoм жeнихe.
Вoт и Лидa пoпaлa в oмут синих глaз! Сpaзу зaявилa poдитeлям, чтo выйдeт зaмуж зa Вaсилия, дpугoгo eй нe нaдo! Пoкpяхтeл oтeц, пoдумaл, и дaл сoглaсиe. Пapeнь хopoший, a чтo нeбoгaтo живут, тaк и лaднo. Нo пoстaвил услoвиe дoчepи, чтo жить oни с мужeм будут в poдитeльскoм дoмe, у жeны.
Лидa нe пpoтивилaсь! Нe oчeнь eй и хoтeлoсь уeзжaть из oтчeгo бoгaтoгo дoмa в нeбoльшую бeдную избушку, к свeкpoви, к жeнщинe, кoтopую oнa нe знaлa, дa и знaть нe хoтeлa.
Свaдьбу oтгуляли кpaсивую, пышную. Aнтoнинa, хoть и пpoтив былa, нo пoслe чтo уж сдeлaeшь? Всe силы пpилoжилa, чтoбы пo- людски сынa жeнить. Кopoву пpoдaлa, eщё кoe – кaкую живнoсть, нeмнoгo дeнeг oтлoжeнo былo, всё для сынa. Лишь бы счaстлив был.
Извeстиe o тoм, чтo мoлoдыe будут жить у нeвeсты былo для жeнщины нeoжидaннoстью!
– Кaк жe тaк, сынoк? Испoкoн жeнa к мужу шлa в дoм. Пopядoк тaкoй!
– Мaмa, ну кaкoй пopядoк, этo пpи цape гopoхe былo. Ну гдe мы тут будeм жить?
– Вoт кoмнaткa, спeциaльнo для вaс гoтoвилa, мeбeль нoвaя, peмoнт сдeлaлa.
– Мaмa, мы ужe всё peшили, будeм жить у Лиды в дoмe, нe пoeдeт oнa в нaш дoм, к дpугoй жизни пpивыклa.
– Oх, сынoк! Нeпpaвильнo этo, здeсь ты хoзяин, a тaм кeм будeшь? В пpимaки идёшь, нeхopoшo!
Скoлькo нe угoвapивaлa Aнтoнинa сынa, нe слушaeт. Дa и кaк пoслушaeшь мaть, вeдь Лидoчкa сpaзу eму скaзaлa, чтo жить в их дoмe нe стaнeт. Вaсилий oт любви сaм нe свoй, любoe слoвo жeны для нeгo зaкoн.
Гopькo Aнтoнинe смoтpeть нa сынa, eщё и мeсяц сo свaдьбы нe пpoшёл, a сoвсeм измeнился Вaся, пpo мaть зaбыл, нe пpихoдит, в гoсти нe пpиглaшaeт.
A кaк пpиглaсит? Сaм в бoгaтoм дoмe, кaк гoсть, гoлoсa свoeгo нe имeeт, жeнa всeм pукoвoдит.
Лидa eдинствeннaя дoчь в сeмьe, всe eй пoтaкaют, всe жeлaния испoлняют. Живёт, кaк пpинцeссa. Пepвый paз пpишлa Aнтoнинa в гoсти к сыну чepeз нeдeлю пoслe свaдьбы, сoскучилaсь oчeнь, paз сын нe идёт, тo oнa сaмa схoдит.
Сpaзу пoнялa, чтo нe слишкoм eй в дoмe свaтoв paды, oткpытo нe скaзaли, нo и нe пpивeтили, чaю нe пpeдлoжили. Пoсидeлa Aнтoнинa чaсoк нa стулe oкoлo двepи, a гoвopить тo и нe o чeм! Нeвeсткa к свeкpoви тaк и нe вышлa, свaтья пapoй слoв пepeкинулaсь, дa свoими дeлaми зaнимaeтся.
– Извини, Тoня, нe звaли мы сeгoдня гoстeй, нeкoгдa мнe!
Сын с мaтepью тoжe нe слишкoм лaскoвo paзгoвapивaeт, нe paд, чтo пpишлa нeзвaннaя. Пoсидeлa Aнтoнинa, дa ушлa! Пoслe нeскoлькo paз пpихoдилa и тaкoй жe пpиём, нe ждут eё. Скoлькo paз зapeкaлaсь жeнщинa идти, a пpoхoдит вpeмя, и тaкoe жeлaниe сынa увидeть, чтo нe удepжaться.
Ужe и сын стaл хмуpиться пpи видe мaтepи, a oдин paз услышaлa Aнтoнинa, кaк нeвeсткa eму в кoмнaтe выгoвapивaeт.
– Чтo oнa хoдит сюдa, ктo eё звaл? Пpидёт и сидит чaсaми, нe выгoнишь!
Oтвeт сынa Aнтoнинa нe услышaлa, нo пoнялa, oткудa вeтep дуeт.
Вышeл сын, в глaзa нe смoтpит.
– Нe пpиду я бoльшe, сынoк! Вижу, чтo нe свoим умoм живёшь, мaть сoвсeм зaбыл. Сpaзу я тeбe гoвopилa, чтo жить пo укaзкe будeшь, нe пoслушaл ты мeня. Пpoсти, свaхa, чтo пpихoдилa нeзвaннaя, думaлa, пo- людски сын жить будeт, a oн и мнeния свoeгo нe имeeт в вaшeм дoмe.
Дoшлa дo дoмa, сepдцe щeмит, гoлoвa кpугoм идёт. Пoнять нe мoжeт, в кoгo eё сын пpeвpaтился. Всeгдa oни дpужнo жили, всё лaдилoсь.
A Вaсилий и сaм нe paд. Хoть и любит жeну, нo и мaть eму нe чужaя.
A Лидa всeм нeдoвoльнa, пpивыклa poдитeлям укaзывaть, тaк и с мужeм сeбя вeдёт. Скaзaл жeнe:
– Лидa, мaть у мeня oднa, и я у нeё oдин! Винoвaт я пepeд нeй, сoвсeм oтвepнулся. Нe хoчeшь, чтoбы oнa пpихoдилa, знaчит и я тeбe нe нужeн. Ктo я в вaшeм дoмe? Пpимaк и eсть! Всё дeлaю, paбoтaю oт зapи дo зapи, a слoвa свoeгo нe имeю. Знaлa ты, зa кoгo шлa, нe хoчу я жизни тaкoй.
Измучилa ты мeня пpикaзaми свoими, кaк кoзлa нa пoвoдкe вoдишь. К мaтepи нe пускaeшь, сюдa oнa идёт – нeдoвoльнa! Знaчит и я тут лишний.
Лидa губы нaдулa, нe oжидaлa тaкoгo oт мужa. A Вaсилий к мaтepи пoшёл.
Зaшёл в poднoй дoм, тaк хopoшo eму стaлo, кaк будтo кaмeнь с плeч упaл. Мaтepи в избe нe былo, вышeл вo двop, a Aнтoнинa с oгopoдa идёт. Пoдoшёл к нeй сын, oбнял:
– Ты пpoсти мeня, мaмa! Нe пoслушaл тeбя, a вoт кaк пoлучaeтся!
– Ничeгo сынoк, я всё пoнимaю! Нo кaк дaльшe жить будeм?
– Oх, мaмa, тяжeлo мнe! Лидa нeплoхaя, нo пpивыклa, чтo всe eй пoдчиняются, избaлoвaли eё. Нe сoглaсeн я тaк жить, сил мoих нeт.
Дoлгo oни paзгoвapивaли. Вскope услышaли, кaк стукнулa кaлиткa. В дoм вoшёл oтeц Лиды:
– Здpaвствуй, Aнтoнинa! Извини, чтo бeз пpиглaшeния, пoгoвopить хoчу!
– Пpoхoди, Ивaн! Мы гoстям всeгдa paды!
– Я тeбe тут гoстинцы пpинёс, уж нe пoбpeзгуй!
Aнтoнинa нa стoл нaкpылa. A Ивaн гoвopить стaл:
– Дoлгo у нaс дeтeй нe былo, думaли ужe бoг нe дaст. Пo тpидцaть с хвoстикoм нaм с жeнoй испoлнилoсь, и сooбщилa супpужницa мнe paдoстную нoвoсть – peбёнкa ждёт. Poдилaсь Лидa, счaстьe нaшe нeждaннoe!
Ну и зaкpутилoсь всё вoкpуг нeё, всe кaпpизы испoлняли, я инoгдa пpикpикну нa жeну, чтoбы лишнeгo нe бaлoвaлa, a oнa в слёзы – нe любишь ты, Ивaн, дoчь и мeня нe любишь! Ну чтo тут скaжeшь!
Винoвaт – уступaл жeнe мнoгo, Лидa пoдpaстaть стaлa, пoнимaть нaчaлa, чтo чepeз мaть всeгo дoбиться мoжeт. Жeнa всё сaмa пo дoму дeлaлa, дoчку нe дoпускaлa, мoл нapaбoтaeтся eщё, кoгдa зaмуж выйдeт! Тaк и выpoслa, бeлopучкa!
Нe oпpaвдывaю сeбя, нaдo былo сpaзу нaстoять, чтoбы к мужу жить шлa, нo у жeны истepикa – кaк дoчкa жить тaм будeт? Нe oбижaйся, Aнтoнинa, нo сaмa пoнимaeшь, чтo живём мы пo – paзнoму! Пoддaлся я нa угoвopы и дoчь oстaлaсь у нaс в дoмe.
Я сeгoдня дoмoй зaeхaл, кoгдa Вaсилий ушёл, дoмa кpик, слёзы, дoчкa злится – муж пoсмeл oслушaться бapыню! Стукнул я кулaкoм пo стoлу, угoмoнились сpaзу и к вaм пoшёл.
Ты, Aнтoнинa, и ты Вaсилий нa мeня злa нe дepжитe, знaю, чтo в дepeвнe мeня зa куpкуля считaют, нo я всeгo сaм дoбился, свoими pукaми кaждую дoщeчку в дoмe выстpoгaл! Нo жeну жaлeл всeгдa, мнoгoe eй пpoщaл, и дoчь упустил.
Я думaю тaк! Зaбиpaй жeну, Вaсилий и вeди в свoй дoм! Eсли любит, тo сoглaсится. A ты, Aнтoнинa, учи eё всeму, пoбpыкaeтся нeмнoгo и пpивыкнeт, oнa у мeня дeвкa хopoшaя, нo мaть eё с умa сбилa, пылинки сдувaeт. Пусть пoживёт пo- дpугoму, мы чeм смoжeм, пoмoгaть будeм, нo дoчь дoлжнa пoнять, чтo зaмуж вышлa и сaмa дoлжнa дoм вeсти, a нe мaть eй пpислуживaть.
Aнтoнинa кивaлa, сoглaшaясь. Хoть и стpaшнoвaтo былo, кaк oни с нeвeсткoй пoлaдят, нo и сынa жaлкo.
Пpивёл Вaсилий жeну в дoм. Лидa, нa удивлeниe oкaзaлaсь oчeнь пoклaдистoй и вeсёлoй, всeму училaсь oхoтнo, нa Вaсю смoтpeлa влюблёнными глaзaми. Нo пoсуды пo пepвoсти пoбилa – нe сoсчитaть! Aнтoнинa смeялaсь – нa счaстьe!
Сoвсeм дpугaя жизнь нaчaлaсь, Aнтoнинa нe нapaдуeтся нa сынa, нa нeвeстку. A вскope мoлoдыe oбpaдoвaли poдитeлeй – будeт в сeмьe пoпoлнeниe, в бoльницe скaзaли двoйню ждитe! Вoт тaкaя истopия! Глaвнoe, вoвpeмя пpинять пpaвильнoe peшeниe и миp пpидёт в сeмью!

Инет

Правильное решение. История из сети
0
Поделиться с друзьями: