Неправда, что время уходит.
　　　　　　Это уходим мы.
По неподвижному времени.
　　　　　　По его протяжным долинам.
Мимо забытых санок посреди сибирской зимы.
Мимо иртышских плесов с ветром неповторимым.
Там, за нашими спинами,—
　　　　　　мгла с четырех сторон.
И одинокое дерево, согнутое нелепо.
Под невесомыми бомбами —
　　　　　　заиндевевший перрон.
Руки, не дотянувшиеся до пайкового хлеба.
Там, за нашими спинами,—
　　　　　　снежная глубина.
Там обожженные плечи деревенеют от боли.
Над затемненным городом
　　　　　песня:
　　　　　«Вставай, страна-а!..»
«А-а-а-а…» — отдается гулко, будто в пустом соборе.
Мы покидаем прошлое.
　　　　Хрустит песок на зубах.
Ржавый кустарник призрачно топорщится у дороги.
И мы на нем оставляем
　　　　клочья отцовских рубах
и надеваем синтетику, вредную для здоровья.
Идем к черте, за которой —
　　　　　　недолгие слезы жен.
Осатанелый полдень.
Грома неслышные гулы.
Больницы,
　　откуда нас вынесут.
Седенький дирижер.
И тромбонист,
　　　　облизывающий пересохшие губы.
Дорога — в виде спирали.
　　Дорога — в виде кольца.
Но —
отобедав картошкой или гречневой кашей —
историю Человечества
　до собственного конца
каждый проходит по времени.
Каждый проходит.
Каждый.
И каждому — поочередно —
　　　　　　то солнечно, то темно.
Мы измеряем дорогу
　　　　　　мерой своих аршинов.
Ибо уже установлено кем-то давным-давно:
весь человеческий опыт –
есть повторенье ошибок…
И мы идём к горизонту.
　　　　　　　　Кашляем.
　　　　　　　　　　Рано встаём.
Открываем школы и памятники.
　　　　　　　　　　Звёзды и магазины…
Неправда, что мы стареем!
Просто –
　　　　мы устаём.
И тихо отходим в сторону,
　　　　　　　　когда кончаются силы.

Роберт Рождественский

Покроется небо пылинками звезд,
и выгнутся ветки упруго.
Тебя я услышу за тысячу верст.
Мы — эхо,
Мы — эхо,
Мы — долгое эхо друг друга.
И мне до тебя, где бы ты ни была,
дотронуться сердцем нетрудно.
Опять нас любовь за собой позвала.
Мы — нежность,
Мы — нежность.
Мы — вечная нежность друг друга.
И даже в краю наползающей тьмы,
за гранью смертельного круга,
я знаю с тобой не расстанемся мы.
Мы — память,
Мы — память.
Мы — звездная память друг друга.

Хорошая девочка Лида

Вдоль маленьких домиков белых
акация душно цветет.
Хорошая девочка Лида
на улице Южной живет.
Ее золотые косицы
затянуты, будто жгуты.
По платью, по синему ситцу,
как в поле, мелькают цветы.
И вовсе, представьте, неплохо,
что рыжий пройдоха апрель
бесшумной пыльцою веснушек
засыпал ей утром постель.
Не зря с одобреньем веселым
соседи глядят из окна,
когда на занятия в школу
с портфелем проходит она.
В оконном стекле отражаясь,
по миру идет не спеша
хорошая девочка Лида.
Да чем же она хороша?
Спросите об этом мальчишку,
что в доме напротив живет.
Он с именем этим ложится
и с именем этим встает.
Недаром на каменных плитах,
где милый ботинок ступал,
«Хорошая девочка Лида», —
в отчаяньи он написал.
Не может людей не растрогать
мальчишки упрямого пыл.
Так Пушкин влюблялся, должно быть,
так Гейне, наверно, любил.
Он вырастет, станет известным,
покинет пенаты свои.
Окажется улица тесной
для этой огромной любви.
Преграды влюбленному нету:
смущенье и робость — вранье!
На всех перекрестках планеты
напишет он имя ее.
На полюсе Южном — огнями,
пшеницей — в кубанских степях,
на русских полянах — цветами
и пеной морской — на морях.
Он в небо залезет ночное,
все пальцы себе обожжет,
но вскоре над тихой Землею
созвездие Лиды взойдет.
Пусть будут ночами светиться
над снами твоими, Москва,
на синих небесных страницах
красивые эти слова.

Ярослав Смеляков (1913 — 1972)

Сиреневый туман над нами проплывает.
Над тамбуром горит полночная звезда.
Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Ты смотришь мне в глаза и руку пожимаешь.
Уеду я на год, а может быть, на два.
А может навсегда ты друга потеряешь!
Ещё один звонок, и уезжаю я.

Последнее «прости» с любимых губ слетает,
В глазах твоих больших тревога и печаль.
Ещё один звонок, и смолкнет шум вокзала,
И поезд улетит в сиреневую даль.

Сиреневый туман над нами проплывает.
Над тамбуром горит полночная звезда.
Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Михаил Матусовский