Память
за прошлое держится цепко,
то прибывает,
то убывает…
В школе
когда-то были оценки
две:
«успевает»
и «не успевает»…

Мир из бетона.
Мир из железа.
Аэродромный разбойничий рокот…
Не успеваю
довериться лесу.
Птицу послушать.
Ветку потрогать…
Разочаровываюсь.
Увлекаюсь.

Липкий мотив
про себя напеваю.
Снова куда-то
бегу,
задыхаясь!
Не успеваю…
Не успеваю.

Время жалею.
Недели мусолю.
С кем-то
о чём-то
бессмысленно спорю.
Вижу
всё больше вечерние
зори.
Утренних зорь
я почти что не помню…

В душном вагоне —
будто в горниле.
В дом возвращаюсь.
Дверь открываю.
Книги
квартиру
заполонили.
Я прочитать их
не успеваю!..

Снова ползу
в бесконечную гору,
злюсь
и от встречного ветра
немею.
Надо б, наверное,
жить
по-другому!
Но по-другому
я не умею.

Сильным бываю.
Слабым бываю.
Школьного друга
нежданно встречаю.
«Здравствуй!
Ну как ты?..»
И —
не успеваю
вслушаться
в то, что он мне
отвечает…

Керчь и Калькутта,
Волга и Висла.
То улетаю,
то отплываю.
Надо бы,
надо бы остановиться!
Не успеваю.
Не успеваю.

Знаю,
что скоро метели
подуют.
От непонятной хандры
изнываю…
Надо бы
попросту сесть и подумать!
Надо бы…
Надо бы…
Не успеваю!

Снова меняю
вёрсты
на мили.
По телефону
Москву вызываю…
Женщину,
самую лучшую
в мире,
сделать счастливой
не успеваю!..

Отодвигаю
и планы, и сроки.
Слушаю притчи
о долготерпенье.
А написать
свои главные строки
не успеваю!
И вряд ли успею…
Как протодьякон
в праздничной церкви,
голос
единственный
надрываю…

Я бы, конечно,
исправил оценки!..
Не успеваю.
Не успеваю.

1975–1978 (из поэмы «210 шагов»)

Тихо летят паутинные нити.
Солнце горит на оконном стекле.
Что-то я делал не так;
извините:
жил я впервые на этой земле.

Я ее только теперь ощущаю.
К ней припадаю.
И ею клянусь…
И по-другому прожить обещаю.
Если вернусь…

Но ведь я не вернусь.

Р. РОЖДЕСТВЕНСКИЙ

Знаешь, друг,
мы, наверно, с рожденья такие…
Сто разлук нам пророчили скорую гибель.
Сто смертей
усмехались беззубыми ртами.
Наши мамы
вестей
месяцами от нас ожидали…

Мы росли —
поколение рвущихся плавать.
Мы пришли
в этот мир, чтоб смеяться и плакать,
видеть смерть
и, в открытое море бросаясь,
песни петь,
целовать неприступных красавиц!
Мы пришли
быть,
где необходимо и трудно…
От земли
города поднимаются круто.
Век
суров.
Почерневшие реки дымятся.
Свет костров
лег на жесткие щеки румянцем…
Как всегда,
полночь смотрит немыми глазами.
Поезда
отправляются по расписанью.
Мы ложимся спать.
Кров родительский сдержанно хвалим.
Но
опять
уезжаем, летим, отплываем!
Двадцать раз за окном
зори алое знамя подымут…
Знаю я:
мы однажды уйдем
к тем,
которые сраму не имут.
Ничего
не сказав. Не успев попрощаться…
Что с того?
Все равно: это — слышишь ты? —
счастье.
Сеять хлеб
на равнинах, ветрами продутых…
Жить взахлеб!
Это здорово кто-то придумал!

Роберт Рождественский

Я спокоен, я иду своей дорогой.
Не пою, что завтра будет веселей.
Я – суровый,
　　　я – суровый,
　　　　　　я суровый.
Улыбаешься в ответ:
а я – сирень.

Застываю рядом с мраморной колонной,
Удивляюсь, почему не убежал.
Я – холодный,
　　　я – холодный,
　　　　　　я – холодный.
Улыбаешься в ответ:
а я – пожар.

Я считаю перебранку бесполезной.
Всё в порядке, пусть любовь повременит.
Я – железный.
　　　Я – железный.
　　　　　　Я – железный!
Улыбаешься в ответ:
а я – магнит.