Я сам с Ростова, я, вообще, подкидыш — Я мог бы быть с каких угодно мест, И если ты, мой Бог, меня не выдашь, Тогда моя свинья меня не съест.
Живу везде — сейчас, к примеру, в Туле. Живу и не считаю ни потерь, ни барышей. Из детства помню детский дом в ауле В республике чечено-ингушей.
Они нам детских душ не загубили, Делили с нами пищу и судьбу. Летела жизнь в плохом автомобиле И вылетала с выхлопом в трубу.
Я сам не знал, в кого я воспитаюсь, Любил друзей, гостей и анашу. Теперь чуть что-чего — за нож хватаюсь, Которого, по счастью, не ношу.
Как сбитый куст, я по ветру волокся, Питался при дороге, помня зло, но и добро. Я хорошо усвоил чувство локтя, Который мне совали под ребро.
Бывал я там, где и другие были — Все те, с кем резал пополам судьбу. Летела жизнь в плохом автомобиле И вылетала с выхлопом в трубу.
Нас закалили в климате морозном — Нет никому ни в чём отказа там, Так что чечены, жившие при Грозном, Намылились с Кавказа в Казахстан.
А там Сибирь — лафа для брадобреев: Скопление народов и нестриженных бичей, — Где место есть для зэков, для евреев И недоистреблённых басмачей.
В Анадыре что надо мы намыли, Нам там ломы ломали на горбу. Летела жизнь в плохом автомобиле И вылетала с выхлопом в трубу.
Мы пили всё, включая политуру: И лак, и клей, стараясь не взболтнуть. Мы спиртом обманули пулю-дуру — Так, что ли, умных нам не обмануть?!
Пью водку под орехи для потехи, Коньяк — под плов с узбеками (по-ихнему — пилав), В Норильске, например, в горячем цехе Мы пробовали пить стальной расплав.
Мы дыры в дёснах золотом забили, Состарюсь — выну, денег наскребу. А жизнь летит в плохом автомобиле И вылетает с выхлопом в трубу.
Какие песни пели мы в ауле! Как прыгали по скалам нагишом! Пока меня с пути не завернули, Писался я чечено-ингушом.
Одним досталась рана ножевая, Другим — дела другие, ну а третьим — третья треть… Сибирь, Сибирь — держава бичевая, Где есть где жить и есть где помереть.
Я был кудряв, но кудри истребили — Семь пядей из-за лысины во лбу. Летела жизнь в плохом автомобиле И вылетала с выхлопом в трубу.
Воспоминанья только потревожь я — Всегда одно: «На помощь! Караул!..» Вот бьют чеченов немцы из Поволжья, А место битвы — город Барнаул.
Когда дошло почти до самосуда, Я встал горой за горцев, чьё-то горло теребя. Те и другие были не отсюда, Но воевали, словно за себя.
А тех, кто нас на подвиги подбили, Давно лежат и корчатся в гробу , — Их всех свезли туда в автомобиле, А самый главный вылетел в трубу.
1977 В.Высоцкий
фото…Владимир Высоцкий в мастерской Михаила Шемякина ….Париж, 1978.
..её стихи переписывал в свою тетрадь А.Н.Толстой. Умирающий Светлов просил почитать Некрасову. Ахматова спасала её от нищеты и неприкаянности в годы войны, отправив с запиской в Москву… Но в Союз писателей её не приняли..
Ксения Некрасова.. женщина-Поэт, что носила на груди ожерелье из натуральной фасоли..
Портрет Ксении Некрасовой работы Василия Александровича Миняева
ДНЕВНОЕ КИНО В БУДНИ
Перед началом сеанса — играли скрипки. И абажуры на блестящих ножках алели изнутри, как горные тюльпаны. Старушки чопорно под абажурами сидели и кушали халву по дедовской старинке — чуть отодвинув пальчик от руки. И на груди у них желтели кружева и бантики из лент, что отмерцали на земле. А девушки без рюшей и без кружев, лишь с ободками нежных крепдешинов вкруг смуглых шей, чуть набок голову склонив и глаз кокетливо скосив, мороженое в вафельных стаканах откусывали крупными кусками и, не жуя, глотали льдистые куски. А скрипки все тихонечко играли, и люди молча отдыхали, и красные тюльпаны зажигали по залу венчики огней. И толстый кот ходил между рядами, поставив знаком восклицанья пышный хвост.
* * * Глядите, люди, — девка пред солдатом средь бела дня, насмешек не стыдясь, стоит в тени розовых акаций и стриженную голову его все гладит, гладит легкою рукою…
* * * Отходит равнодушие от сердца, когда посмотришь на березовые листья, что почку открывают в середине мая. К младенчеству весны с любовью припадая, ты голову к ветвям склоняешь, и в этот миг походит на рассвет — бурею битое, грозою мытое, жаждой опаленное твое лицо, мой современник нежный.
Варла́м Ти́хонович Шала́мов — русский советский прозаик и поэт, наиболее известный как автор цикла рассказов и очерков «Колымские рассказы», повествующего о жизни заключённых советских исправительно-трудовых лагерей в 1930—1950-е годы. Википедия Родился: 18 июня 1907 г., Вологда, Россия Умер: 17 января 1982 г. (74 года), Москва, СССР
*** Я в воде не тону И в огне не сгораю. Три аршина в длину И аршин в ширину — Мера площади рая.
Но не всем суждена Столь просторная площадь: Для последнего сна Нам могил глубина Замерялась на ощупь.
И, теснясь в темноте, Как теснились живыми, Здесь легли в наготе Те, кто жил в нищете, Потеряв даже имя.
Улеглись мертвецы, Не рыдая, не ссорясь. Дураки, мудрецы, Сыновья и отцы, Позабыв свою горесть.
Их дворец был тесней Этой братской могилы, Холодней и темней. Только даже и в ней Разогнуться нет силы.
*** Так вот и хожу — На вершок от смерти. Жизнь свою ношу В синеньком конверте.
То письмо давно, С осени, готово. В нём всегда одно Маленькое слово.
Может, потому И не умираю, Что тому письму Адреса не знаю.
*** Пещерной пылью, синей плесенью Мои испачканы стихи. Они рождались в дни воскресные — Немногословны и тихи.
Они, как звери, быстро выросли, Крещенским снегом крещены В морозной тьме, в болотной сырости. И все же выжили они.
Они не хвастаются предками, Им до потомков дела нет. Они своей гранитной клеткою Довольны будут много лет.
Теперь, пробуженные птицами Не соловьиных голосов, Кричат про то, что вечно снится им В уюте камня и лесов.
Меня простит за аналогии Любой, кто знает жизнь мою, Почерпнутые в зоологии И у рассудка на краю.
