Я когда-то умру — мы когда-то всегда умираем. Как бы так угадать, чтоб не сам — чтобы в спину ножом: Убиенных щадят, отпевают и балуют раем… Не скажу про живых, а покойников мы бережём.
В грязь ударю лицом, завалюсь покрасивее набок — И ударит душа на ворованных клячах в галоп! В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок… Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб.
Прискакали. Гляжу — пред очами не райское что-то: Неродящий пустырь и сплошное ничто — беспредел. И среди ничего возвышались литые ворота, И огромный этап у ворот на ворота глядел.
Как ржанёт коренной! Я смирил его ласковым словом, Да репьи из мочал еле выдрал, и гриву заплёл. Седовласый старик что-то долго возился с засовом — И кряхтел и ворчал, и не смог отворить — и ушёл.
И огромный этап не издал ни единого стона, Лишь на корточки вдруг с онемевших колен пересел. Здесь малина, братва, — оглушило малиновым звоном! Всё вернулось на круг, и распятый над кругом висел.
И апостол-старик — он над стражей кричал-комиссарил — Он позвал кой-кого, и затеяли вновь отворять… Кто-то палкой с винтом, поднатужась, об рельсу ударил — И как ринулись все в распрекрасную ту благодать!
Я узнал старика по слезам на щеках его дряблых: Это Пётр-старик — он апостол, а я остолоп. Вот и кущи-сады, в коих прорва мороженых яблок… Но сады сторожат и стреляют без промаха в лоб.
Всем нам блага подай, да и много ли требовал я благ?! Мне — чтоб были друзья, да жена — чтобы пала на гроб, Ну а я уж для них наворую бессемечных яблок… Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб.
В онемевших руках свечи плавились, как в канделябрах, А тем временем я снова поднял лошадок в галоп. Я набрал, я натряс этих самых бессемечных яблок — И за это меня застрелили без промаха в лоб.
И погнал я коней прочь от мест этих гиблых и зяблых, Кони — головы вверх, но и я закусил удила. Вдоль обрыва с кнутом по-над пропастью пазуху яблок Я тебе привезу — ты меня и из рая ждала!
Нежная Правда в красивых одеждах ходила, Принарядившись для сирых, блаженных, калек. Грубая Ложь эту Правду к себе заманила,- Мол, оставайся-ка ты у меня на ночлег.
И легковерная Правда спокойно уснула, Слюни пустила и разулыбалась во сне. Хитрая Ложь на себя одеяло стянула, В Правду впилась и осталась довольна вполне.
И поднялась, и скроила ей рожу бульдожью,- Баба как баба, и что ее ради радеть? Разницы нет никакой между Правдой и Ложью, Если, конечно, и ту и другую раздеть.
Выплела ловко из кос золотистые ленты И прихватила одежды, примерив на глаз, Деньги взяла, и часы, и еще документы, Сплюнула, грязно ругнулась и вон подалась.
Только к утру обнаружила Правда пропажу И подивилась, себя оглядев делово,- Кто-то уже, раздобыв где-то черную сажу, Вымазал чистую Правду, а так — ничего.
Правда смеялась, когда в нее камни бросали: — Ложь это все, и на Лжи — одеянье мое!.. Двое блаженных калек протокол составляли И обзывали дурными словами ее.
Стервой ругали ее, и похуже, чем стервой, Мазали глиной, спустили дворового пса: — Духу чтоб не было! На километр сто первый Выселить, выслать за двадцать четыре часа.
Тот протокол заключался обидной тирадой, (Кстати, навесили Правде чужие дела): Дескать, какая-то мразь называется Правдой, Ну а сама, вся как есть, пропилась догола.
Голая Правда божилась, клялась и рыдала, Долго болела, скиталась, нуждалась в деньгах. Грязная Ложь чистокровную лошадь украла И ускакала на длинных и тонких ногах.
Впрочем, легко уживаться с заведомой ложью, Правда колола глаза и намаялись с ней. Бродит теперь, неподкупная, по бездорожью, Из-за своей наготы избегая людей.
Некий чудак и поныне за Правду воюет,- Правда, в речах его — правды на ломаный грош: -Чистая Правда со временем восторжествует, Если проделает то же, что явная Ложь.
Часто разлив по сто семьдесят граммов на брата, Даже не знаешь, куда на ночлег попадешь. Могут раздеть — это чистая правда, ребята! Глядь, а штаны твои носит коварная Ложь. Глядь, на часы твои смотрит коварная Ложь. Глядь, а конем твоим правит коварная Ложь.
Спасибо, друг, что посетил Последний мой приют. Постой один среди могил, Почувствуй бег минут.
Ты помнишь, как я петь любил, Как распирало грудь. Теперь ни голоса ни сил, Чтоб губы разомкнуть.
И воскресают словно сон Былые времена И в хриплый мой магнитофон Влюбляется струна.
Я пел и грезил, и творил, Я многое сумел. Какую женщину любил! Каких друзей имел!
Прощай Таганка и кино, Прощай зеленый мир. В могиле страшно и темно, Вода течет из дыр.
Спасибо, друг, что посетил Приют последний мой, Мы все здесь узники могил А ты один живой.
За все, чем дышишь и живешь, Зубами, брат, держись, Когда умрешь, тогда поймешь, Какая штука — жизнь…
Прощай! Себя я пережил В кассете «Маяка». И песни, что для вас сложил, Переживут века! (Написал 23 июля 1980г. Умер 25 июля 1980г.)
У могилы Владимира Высоцкого на Ваганьковском кладбище. Алексей Быстров, 1 октября 1988 — 1 ноября 1991 года, г. Москва, из архива Владимира Александровича Карлова.
