Павка Корчагин, Артур Грей, Анатоль Курагин, Вронский, Дзержинский, Юлий Цезарь — это всё он, Василий Лановой.
Кем должен был стать, если рассуждать логически, сын почти безграмотных («на двоих три класса») украинских крестьян из села Стрымба Одесской области, Семёна Петровича и Агафьи Ивановны Лановых? Скорее всего, таким же простым крестьянином, знающим в своей жизни лишь работу и вряд ли имеющим представление о Шекспире и Чехове. А между тем мало найдётся людей, про которых можно было бы столь же уверенно, как про народного артиста СССР Василия Семёновича Ланового, сказать, что он настоящий интеллигент, более того, настоящий аристократ.
О своей матери Василий Семенович говорит: «…если понимать под интеллигентностью возможность предугадать, как твое слово отзовется на другом человеке, то мама была подлинным интеллигентом. Она была поразительно чуткой, меня это просто поражало. Они с папой пели хохлацкие песни, дивно пели».
В 1931 году родители, спасаясь от голода, переехали в Москву, куда их позвал брат отца.Там в 1934 году и родился Василий. На Украине остались его бабушка с дедушкой.
Войну 7-летний Вася встретил в родном родительском селе Стрымба у бабушки с дедушкой, куда приехал с двумя сёстрами 22 июня 1941 года. Родители Василия остались в тылу и работали на вредном химическом производстве, вследствие чего стали к концу войны инвалидами.
После освобождения Украины Василий вернулся в Москву. Из-за войны Василий пошел в школу только в 10 лет.Однажды, гуляя по улицам с другом Володей Земляникиным (ныне актером театра «Современник» ), тринадцатилетний Василий увидел афишу «М. Твен — «Том Сойер»».Это была постановка самодеятельного драмкружка при Дворце культуры завода имени Лихачева. Руководил кружком талантливый педагог и режиссер Сергей Львович Штейн.Спектакль произвел на мальчиков такое впечатление, что сразу же после его окончания они прошли за кулисы и стали просить, чтобы их записали. И их приняли. Первым спектаклем, в котором Василий был задействован, был «Дорогие мои мальчишки» по пьесе Льва Кассиля.
Василий Семенович вспоминает: «Я был одним из пионеров, который бойко докладывал председателю дружины: «Был в госпитале. Провел громкое чтение вслух и еще две книги про себя. Сочинение Маркова Твенова, очень интересно!»
Меня поправляли — Марка Твена. И в другой раз я уже говорил — Марка Твнова. И лишь на третьем спектакле сказал как надо было. Правда, говорил с жутким украинским акцентом. Особенно выдавала буква «г». Это были первые слова, произнесенные мною со сцены».

Первую свою серьезную роль на сцене Василий сыграл в 1952 году. Тогда ему было 18 лет. Это была роль Валентина Листовского в спектакле «Аттестат зрелости», поставленном на сцене того же ДК ЗИЛа.
Тогда же на Всесоюзном смотре художественной самодеятельности спектакль занял первое место, и Лановой, как исполнитель главной роли, получил премию в 500 рублей — огромные по тем временам деньги. Не только театр занимал мысли юного Ланового.
Как он признается, у него была мечта стать летчиком. Он даже подавал документы в летное училище, но из забрал оттуда Штейн. Видимо он уже тогда разглядел в мальчике будущего актера.
Василий Лановой закончил школу с золотой медалью. В 1953 году Лановой предпринял попытку поступить в театральное училище.
Василий Семенович рассказывает: «Месяца за полтора до получения аттестата зрелости узнал, что в театральном училище имени Б. В. Щукина проводится просмотр абитуриентов. Всерьез о профессии актера я тогда еще не думал.
Просто хотелось проверить себя. Всего комиссией было просмотрено около ста пятидесяти абитуриентов, а приняты только двое — я и Кюнга Игнатова».
Однако особой радости у Василия по этому поводу не было. Та легкость, с какой он прошел это испытание, даже обескуражила юношу, и он… решил подать документы в университет на факультет журналистики.
В 1953 году он поступил на факультет журналистики МГУ, но проучился там всего полгода. После зачисления в университет Василий Лановой вместе с другом Володей Земляникиным отправились погостить к родным в Керчь. Там он и получил вызов на пробу в фильме «Аттестат зрелости».
К тому времени на роль главного героя уже был утвержден профессиональный актер В. Сошальский, но режиссеру Татьяне Лукашевич чем-то приглянулся юноша, который к тому же уже играл эту роль в спектакле.
Лановой: «После утверждения на роль я пришел к декану факультета отпрашиваться на время съемок, на что он ответил: «Мы же говорили, что сбежишь». И хотя я еще никуда не собирался сбегать, а отпрашивался только на полтора месяца, но выбор, в сущности, был уже сделан, и сделан он был много раньше, мысленно я его еще только не осознал.
Так, не проучившись в МГУ и полгода, я пришел «с повинной» в училище имени Щукина, где в апреле был отобран педагогами после предварительного просмотра, и навсегда связал свою судьбу с актерской профессией».

После выхода фильма на экраны Василий Лановой стал кумиром старшеклассниц всего Советского Союза. Все газеты и журналы опубликовали хвалебные рецензии, а в журнале «Огонек» появилась статья с многообещающим заголовком «Рождение актера!».
Большой удачей актера стала главная роль в картине Александра Алова и Владимира Наумова «Павел Корчагин» по книге Николая Островского «Как закалялась сталь», сыгранная им в период учебы в Щукинском училище. Выпала эта роль ему в общем то случайно.
В роли Павки уже начал сниматься Георгий Юматов. Но съемки шли тяжело, режиссеры Алов и Наумов нервничали и начали заглядывать в соседний павильон, где шла работа над фильмом «Триста лет тому…» с участием Ланового. Здесь они и увидели молодого человека с гордым взором, предложив ему попробоваться на Павку Корчагина.
Василий тут же самоуверенно ответил, что он просто должен сыграть эту роль, мол давно жду от вас предложения… Юматов после этого случая очень сильно обиделся на Ланового и даже не общался с товарищем по цеху, считая, что тот увел у него сильную роль.
Подружились актеры позже, во время съемок «Офицеров», сыграв там главные роли. В 1957 году Василий Лановой окончил Щукинское училище и был принят в труппу театра им. Евгения Вахтангова.

Первой женой Василия Ланового была актриса Татьяна Самойлова. Она вспоминает: «Лановой, вскоре после того как увидел меня в Щукинском училище, подошел и напрямую спросил: «Кто ты?» Я почему-то ответила: «Я дочь своих папы и мамы».
Лановой считался самым красивым студентом курса и тогда, в коридоре, произвел на Таню Самойлову, как она вспоминала, «какое-то коварное впечатление». Это потом она узнала, как трудно живет его семья (родители и трое детей — в однокомнатной квартире), что мама Ланового болеет. И началась взаимная, нежная, лирическая любовь.
Долгий роман «на ногах: «…мы встречались в метро, на бульварах, на Старом Арбате. Поженившись летом 1955-го, мы жили у нас дома на Песчаной улице, в моей 18-метровой комнате».

Он очень хотел детей и был рад, когда она забеременела. Но у нее было слабое здоровье — много лет ее организм боролся с очагом туберкулеза в легком. «…

А в 1957 году Васю послали в Китай с его фильмом «Павел Корчагин».
После его поездки мы расстались. Он безумно много работал, и жить с ним было тяжело: его никогда не было дома. Вася сразу стал знаменитым…» И через четыре года Самойлова сказала: «Я больше ничего не хочу». Им катастрофически не хватало времени друг на друга.

Блестящий красавец, он буквально сводил с ума все женское население страны. Фанатично преданный делу революции Павка Корчагин, благородный капитан Грей в фильме «Алые паруса» — как могли оставить равнодушными такие герои?
Не оставался Василий Лановой незамеченным даже в эпизодах. В знаменитой картине «Полосатый рейс» его герой появляется в конце фильма лишь на минуту. «Вон та группа в полосатых костюмах. Красиво плывут!» — восклицает он. Все! И тем не менее зритель его запомнил. Неслучайно именно это крошечная роль является одной из самых любимых самим актером.
Второй женой Василия Ланового была актриса Тамара Зяблова. Когда в Севастополе он взошел на борт баркентины «Альфа», решил непременно сделать сюрприз Тамаре. В разгар лета 1961 года, получив в Одессе около 500 метров первоклассного алого шелка (из этой ткани шили пионерские галстуки), команда направлялась в Коктебель, к месту съемок фильма «Алые паруса». Они шли мимо Ялты, где отдыхала Тамара, недавно ставшая женой Ланового.

«Если душа человека жаждет чуда, сделай ему это чудо. Новая душа будет у него и новая — у тебя», — говорил герой сказки Александра Грина капитан Артур Грэй. Так же считал и Василий Лановой, приглашенный на роль Грэя.
Парусник шел по Черному морю, и актер предложил капитану: «А давайте удивим отдыхающих в Ялте! Заодно и новые паруса опробуем…»
Морской волк на эксперимент согласился, и к берегу понесся сказочный корабль под алыми парусами. Горожане, только что лениво отдыхавшие на берегу, встрепенулись, Ялта стала похожа на растревоженный муравейник.
Тамара знала, что Василий должен приехать, они договорились, что она будет ждать его на берегу. Когда Василий сошел на берег, Тамара сказала: «Ты разбудил всю Ялту!» Их счастье было недолгим: на следующий год Тамара погибла в автокатастрофе. Василий с головой ушел в работу, понимая, что такие раны не заживают.

К 1963 году на счету Василия Ланового было уже несколько больших ролей в кино, а в театре дела по-прежнему не клеились.Он вспоминает: «…пришел к Рубену Николаевичу Симонову и говорю: «Я ухожу из театра».

— «Что такое?» — «Шесть лет я здесь на побегушках. Меня приглашает Завадский, меня приглашает Ефремов».
— «Они с ума сошли! Подождите!» И через два месяца я получил Дон Жуана, а через шесть месяцев репетировал Калафа». Роль принца Калафа в самом главном вахтанговском спектакле «Принцесса Турандот», стала визитной карточкой театра на несколько десятилетий. А сам Василий Семенович 1963 год считает своим годом рождения как актера.
Во второй половине 60-х он снимается в таких знаменитых фильмах как «Война и мир» (Анатолий Куракин) и «Анна Каренина» (1967г. Вронский).
Первоначально, прочитав сценарий В. Катаняна и А. Зархи «Анна Каренина», и поняв, что в нем ярко прописана только главная линия Анны, Лановой отказался играть Вронского. Режиссер, перепробовав на эту роль многих актеров, вновь обратился к Василию Семеновичу и с трудом уговорил его.

Играть Лановому выпало с бывшей женой Татьяной Самойловой, специально для съемок похудевшей и выглядевшей лучше прежнего. Бывшие супруги изображали любовь в кадре, но в жизни чувство не вернулось…

В 1971 году на экраны вышла картина Владимира Рогового «Офицеры» , в которой Лановой сыграл главную роль — Ивана Варавву.Это настоящая эпопея, охватывающая историю судьбы героев с 1919 по 1970 годы. Фильм сразу пришелся по душе зрителям и продолжает пользоваться популярностью спустя десятилетия.

Василий Семенович размышляет: «Эта картина странной судьбы. Вначале мы относились к фильму как к любому другому. Но в нем режиссер Роговой и оператор Кирилов, на мой взгляд, нашли какой-то ассоциативный ряд для каждого поколения зрителей.
Прошло 30 лет, картину каждый год показывают и все смотрят по нескольку раз. И все равно говорят: «Ну, «Офицеры»!» Я думаю, что секрет в том, что каждое поколение находит в нем свое. Детство, послевоенное время, зрелость.
Потребность в романтизме, реализме — пожалуйста. Потребность в красоте, в любви — все есть. Там какая-то загадка есть, чудо какое-то. У меня есть по ролям гораздо лучше картины, но они проходили, и остался Иван Варавва…
В фильме четко разделились обязанности. Юматов — реализм, Лановой — романтизм. И между ними женщина. Такой любовный треугольник».

В начале 70-х Василий Семенович женился на актрисе Ирине Купченко, которая была младше его на 14 лет. Она разошлась с художником Николаем Двигубским и в 1971 году пришла в Театр им. Вахтангова.

Наконец-то в его жизни появился надежный тыл. Он всегда был уверен, что творчество не может помешать быть счастливым. Ирина оказалась и прекрасной актрисой, и идеальной женой.

Они оба уже знали цену потерям и компромиссам. Знали, сколько сил съедает актерская работа и как важно, что тебя ждут дома.
С тех пор Лановой и Купченко неразлучны. У них два сына — Александр и Сергей, которых супруги назвали в честь Пушкина и Есенина. Сыновья не пошли по стопам родителей, чему Василий Семенович очень рад. Один закончил факультет журналистики, второй экономический.

В начале 1970-х годов он выпускает премьеру литературной программы из стихов А.С. Пушкина «Когда меня постигнет судьбины гнев». В последующие годы актер создал немало интересных образов в кино.

В знаменитой ленте Татьяны Лиозновой «Семнадцать мгновений весны» он сыграл генерала Вольфа, в драме Владимира Басова «Дни Турбиных» — Леонида Юрьевича Шервинского, в киноповести «Анна и Командор» — Командора, в приключенческих лентах «Петровка, 38» и «Огарева, 6» — сыщика Владислава Костенко.

За большой творческий вклад в дело развития советского искусства Лановой в 1980 году был удостоен Ленинской премии, а в 1985 году получил звание народного артиста СССР.

С середины 80-х Василий Семенович стал реже появляться на экране. Не лучше были дела и в театре. Народный артист переживал творческий простой и мучился от того, что не получал новых ролей. Морально поддерживало преподавание в родном Щукинском училище. Спасала и литература.

Лановой продолжал делать авторские чтецкие программы, но теперь для себя — филармонии переживали кризис и не могли устраивать творческие встречи актеров со зрителями. Так продолжалось до 1994 года, когда подоспело его шестидесятилетие, и театр предложил ему выбрать пьесу, в которой он хотел бы сыграть.
Лановой сыграл Джорджа Бернарда Шоу в паре с Юлией Борисовой в роли английской актрисы Патрик Кэмпбел в спектакле «Милый лжец».

После этого началась светлая полоса в жизни актера. Он сыграл в спектаклях «Посвящение Еве» Эрика Шмидта и «Лев зимой» Голдмена.
В 1996 году, когда театр имени Вахтангова праздновал свой 75-летний юбилей, здесь решили восстановить свой фирменный спектакль «Принцесса Турандот» и сыграть его 21 и 22 декабря на юбилейных вечерах. В нем приняли участие все оставшиеся в живых актеры, которые когда-то играли в нем.

Лановой снова вышел на сцену в образе принца Калафа. В кино же Лановой по-прежнему снимался мало. Среди самых заметных работ актера в 90-е годы- роль Ивана Берестова в стилизованной мелодраме «Барышня-крестьянка», снятой по повести А.С. Пушкина.

Не часто радует Василий Семенович кинозрителей и в последние годы. И дело тут не в возрасте. Он действительно не по возрасту молод. Выправка, стать, всегда с гордо вскинутой головой и горящим взглядом. Силы есть, нет желания сниматься в картинах низкого уровня.
Сегодня от многих предложений в кино он отказывается. Так на съемках фильма «Богдан Хмельницкий» в Киеве, почувствовав, что может стать проводником украинского национализма, он немедленно потребовал остановить дальнейшую работу.
Отверг Лановой и предложение переозвучить в новой трактовке документальный фильм «Великая Отечественная», в которой когда-то озвучил закадровый голос, вложив в ту работу всю душу и боль.
«Новое истолкование» тех кровавых и памятных событий возмутило Василия Семеновича, и он отказался от денег, но не пошел против совести.
С 1995 года — заведующий кафедрой художественного слова, профессор театрального училища имени Б.В. Щукина. К 300-летию Санкт-Петербурга Василий Лановой записал на радиостанции «Орфей» «Медный всадник» А.С. Пушкина, а также цикл стихотворений «Дары Петербургу», в который вошли произведения Александра Блока, Анны Ахматовой, Владимира Маяковского, Ольги Берггольц и, конечно, Александра Пушкина.

***
По окончании театрального института мою жену распределили в Грозный, в Русский театр. Там был один замечательный актер. Он играл все — Отелло, Гамлета… А Мавра играл так страстно, что бедная Дездемона вечно ходила с вывихнутыми пальцами.

В пьесе «Кремлевские куранты» он играл Сталина и в гриме был до удивления похож… В это время как раз шла борьба с культом личности, и у вождя в пьесе сократили почти весь текст. Но тому актеру и не нужно было слов! Однажды в очередную годовщину Октября в театре собралось все партийное начальство. И вот началась пьеса, вышел Сталин… И так взглянул на ложу, что они все мигом встали, а точнее — вскочили! Актера звали Леонид Броневой.

Эдвард Радзинский

Фрагменты из интервью Леонида Броневого журналисту Дмитрию Гордону, опубликованного в интернет-издании «Бульвар Гордона».

У Леонида Сергеевича редкая и моментально запоминающаяся фамилия — говорят, это и не фамилия вовсе, а прозвище, которое получили когда-то его отец и дядя.
У одесского кондитера Иосифа Факторовича было трое сыновей, которые отцовское прибыльное дело должны были унаследовать, и может, так бы все и случилось, если бы не революция…
Став красногвардейцем, один из братьев во время уличного боя в одиночку пошел на вражеский броневик, прикрывавший вокзал.

Машину парень подбил и уничтожил, но сам при этом погиб — с тех пор родных героя в Одессе стали называть «броневыми» или «бронированными», и прозвище это так плотно, можно сказать, намертво к ним приклеилось, что вскоре заменило Факторовичам фамилию.

Что ж, может, это и к лучшему: впоследствии оба брата покойного поступили на службу в органы внутренних дел, и новые документы помогли скрыть тот факт, что их сестра эмигрировала в Америку, однако не защитили: когда в Украине начались репрессии и связанная с ними напрямую чистка аппарата, одного из них попросту застрелили, а второго — отца будущего актера — приговорили к 10 годам лагерей и отправили в Сибирь валить лес.

В связи с этим детство для Лени Броневого закончилось в восемь с половиной: подававший надежды скрипач из обеспеченной семьи, не знавшей голода и лишений, жившей в просторной и светлой четырехкомнатной квартире в центре Киева, оказался с мамой в ссылке, сполна ощутив, что такое нищета и нужда.

— …Мой дядька, родной брат отца Александр Броневой, был убит в своем кабинете: он служил заместителем наркома внутренних дел Балицкого по кадрам. Три ромба имел! В армии был бы командарм, а там на два звания ниже, комиссар какой-то…

— Пришли и просто так расстреляли?

— Не знаю — убит в кабинете, а что удивительного?

— Да вы что?!

— Запросто! — какие там приговоры? Ужасно… Отца арестовали, когда мне восемь с половиной лет было, маме — 29, а ему — 31.

Родители мои в Институте народного хозяйства учились, на рабфаке (для молодых, которые не знают, что это, объясню: рабочий факультет).

Мама экономическое отделение окончила, отец — юридическое, и она умоляла его: «Не ходи ты в эти спецслужбы, не надо!», но рядом такой брат, и он: «А куда мне?».

— «Лучше в адвокатуру: там будешь людей защищать, а здесь станешь стрелять их — есть разница или нет?».
Мама очень умная была, ее стоило послушать, но нет, отец подался в ОГПУ, надел гимнастерку, кобуру с пистолетом… — ему это нравилось.

— Людей он допрашивал?

— Говорят, да, и то, что получил по 58-й «десятку», — прости меня, Господи! — по делу. Заслужил! Это наказание! За каждое преступление, нравственное или физическое страдание, которое ты кому-то приносишь, обязательно будет наказание Божеское…

— Чем в Киевском НКВД отец занимался?

— Был заместителем начальника экономического отдела, а это ужасный отдел, по выкачке золота у бывших нэпманов — ну, можешь себе представить, нет? Мне страшную вещь рассказали: он отца нынешнего президента Академии наук Украины Патона, великого ученого, допрашивал, чтобы золото тот отдал.
Я с Борисом Евгеньевичем не знаком и даже встречаться боюсь — как сын такого человека…

Когда отца арестовали, мама сетовала:
«Тонны золота через его руки прошли — хотя бы крупицу себе оставил!», а я уверял: «Мамочка, он же порядочный…».

— «Но дурак! Порядочный дурак!». Я возражал: «Ну, мама, лучше быть порядочным дураком, чем умным негодяем или жуликом». Кстати, во время ареста…

— …а это происходило при вас?

— Да, ночью пришли, маузер в деревянной коробке забрали, что-то там от Дзержинского было, какая-то вещь позолоченная…
Забрали маузер, ремень, отец надел гимнастерку, галифе, сапоги и сказал: «Я скоро вернусь».
Много лет спустя я у мамы спросил: «Почему, когда его арестовывали, ты даже слезинки не проронила?».
В детстве спросить об этом не мог, я вообще еще ничего не понимал — теперь-то уже понимаю…

Она ответила: «Потому что все слезы я выплакала на рабфаке, когда умоляла его в ОГПУ не идти.
Сколько рыдала, сколько кричала — нет, он пошел, и закончил так, как закончил».

— Слышал, когда вы в Соединенных Штатах Америки гастролировали, в Сан-Диего в зале вдруг встал человек…

— …ой, встал! Старик — это ужасно было, и мне тяжело вспоминать…
В конце творческой встречи я обратился к залу: «Господа, вопросы какие-нибудь есть?». — и он поднялся: «У меня не вопрос — я хочу вам сказать: ваш отец в 34-м году меня допрашивал, очень жестко».

В зале повисла гнетущая тишина — представляешь мои ощущения? Только что я пел песни, много рассказывал…

«Вы знаете, — потупил я взгляд, — конечно же, он преступник, но, может, я стал артистом (интуитивно, даже не понимая этого), чтобы хоть немного загладить его вину»…

***
— …Что еще интересно, человек, поднявшийся в Сан-Диего, поведал мне о сестре отца — я этого не знал.
Отец скрывал, что его родная сестра эмигрировала в Америку, и когда я там находился, ей было, как мне сейчас, 83 или 84 года (мужу ее — 27!).

Тот человек сказал: «Ну ладно, а вы знаете, что у вас здесь родная тетя живет?». Я: «Нет».

— «Она миллиардерша, у нее в Голливуде шесть студий — она вам звонила?».

— «Нет». — «А вы ей?».

— «А зачем мне ей звонить? — подумает еще, что денег хочу. Нет, я ее беспокоить не буду».

— «Она могла бы дать вам какую-нибудь роль…». Я плечами пожал: «Я не знаю английского, но ради такого дела, конечно же, выучил бы«.

…Да, отец это скрыл — если бы признался, взяли бы его в ту организацию!

— Он вам рассказывал, как в родном НКВД его допрашивали?

— Не хотел, но однажды все-таки рассказал.
Одна женщина — по-моему, из Ирпеня под Киевом, украинка — умоляла его в начале 30-х: «Возьмите куда-нибудь сына, пристройте — с голоду ведь умрет! Есть нечего, уже лебеду съели…».

Отец пообещал: «Возьму» — и устроил в киевское ОГПУ часовым: тот стоял с ружьем, получал какой-то паек, немножко отъелся. Отец вспоминал: «Когда меня арестовали, привели в мой кабинет, и смотрю — за моим столом этот мальчик сидит, но это не самое удивительное: у него в петлице один прямоугольничек».

— Лейтенант госбезопасности…

— Не будучи до этого ни ефрейтором, ни старшиной, никем, и первое, что он сделал, — выбил отцу зубы. С ходу так — подошел…
Отец вспоминал: «Кровища течет, но даже не это произвело на меня впечатление — этого я ожидал, а то, что он мне тыкает, тычет!».
«Ты! За кого в 19-м году на комсомольском собрании голосовал — за Ленина или за Троцкого?».
На столе документы лежат…

Отец ответил: «За Троцкого, потому что он тогда первым лицом считался, а Ленин вторым».

— «А-а-а, так ты троцкист!». Он: «Нет, я коммунист».

Ну, продолжение достойно, конечно, даже не знаю, кого — Солженицына или О'Генри?
На Колыме, в лагере, утром вывели их на поверку. Зима, под 40 градусов мороз… «Иванов! Петров! Броневой!». — «Здесь! Здесь! Здесь!».

Прибыл новенький, отец смотрит — на самом краю стоит тот мальчишка, младший лейтенант, в шапочке, в каком-то пальто тоненьком, весь трясется от холода.

«А бригадиром у нас, — вспоминал он, — был двухметровый матрос с крейсера „Аврора": первым началу революции залп дал — за это и сел».

Отец подошел к нему: «Смотри, тот, который мне зубы выбил, прибыл, стоит…».
Бригадир к замначальника колонии сразу: «Слушай, новенького в мою бригаду давай!».

Пошли рубить лес (или пилить), было, наверное, полшестого утра, идти далеко, мальчишка совершенно закоченел, да и голодный, сел на пенек.

Отец говорит матросу: «Садиться нельзя — он может замерзнуть!».

— «Ладно, я ему скажу». Рубили, пилили, мерзли, снова рубили, работали целый день, про мальчишку забыли…

Отец вспоминал: «Возвращаемся, смотрю — на пеньке что-то ледяное — непонятная какая-то скульптура!».
Показывает матросу, бригадиру этому: «Не он ли?».

— «Щас проверим. Ну-ка, дай лом» — и ломом как ударил!

«Никогда, — говорил отец, — не забуду: брызги, как бриллианты, в стороны разлетелись!» — замерз…

***
— …Вообще, ты знаешь, мне много лет, и от того, что называется прожитой жизнью, у меня два чувства остались — чувство страха (которое я уже изжил, потому что теперь ничего не боюсь) и чувство голода: вечный голод и вечный страх!

***
— …Вот «Вишневый сад» — трагическая пьеса? Кстати, ее как-то Гавриил Харитонович Попов посмотрел, я подошел к нему и спросил: «Что вы поняли — не из чеховской пьесы, а из того, что Марк Анатольевич сделал?».

Он произнес: «Я понял ужасную вещь — в России никто никому не нужен, каждый только о себе думает».
Человека, который всю жизнь служил Родине (или не Родине, а хозяевам), забыли, а как можно?

«Вот это я понял, — сказал он, — и это ужаснуло меня совершенно». Я кивнул: «Я с вами согласен».

***
— Вот скажите, как после этого Ленина вам не любить?

— Нет, я его не люблю — Ленин выступал в здании нашего театра, «Ленкома», на III съезде комсомола, и такую сказал вещь: «Между добром и злом нет никакой разницы: добро — это то, что за советскую власть, а все остальное — зло!». Гром оваций раздался, но ведь это было дано указание…

— Конечно!

— Все, конец! Странно — вроде ж учился, интеллигентный человек…

Значит, не совсем интеллигентный, наверное, потому что «интеллигенция — говно», ее выслать, расстрелять надо…

— Злой…

— А вот почему? Может, потому что маленький… Не знаю, отчего он таким стал — просидел очень комфортно в Швейцарии, получал деньги…

— Может, мало получал?

— Нет, много — Сталин и Камо привозили.

— Налеты делали — будь здоров…

— Он хорошо в швейцарских ресторанах питался, на велосипеде ездил, что тоже здорово, но, мне рассказывали, когда выпивал, очень злой становился. Вот однажды принял на грудь и сказал молодому Сталину: «Эй, ты, осетин! Пляши!» — и тот сплясал, после чего уже сам начал делать такое с Хрущевым. Или Микояну подкладывал кусок торта…

— Дедовщина!

— Причем повальная, всенародная. Я не знаю, где раньше концлагеря начались — у нас или в Германии? Надо проверить — мы же до сих пор не можем установить, сколько в войну погибло и сколько из-за репрессий: можно посчитать или нет?!

***
— …Ну а уже после «Семнадцати мгновений…» вызывает меня директор Театра на Малой Бронной Илья Аронович Коган…

— …ой, плохая какая фамилия…

— …причем во всех смыслах (смеется), а у него сидит женщина — инструктор Краснопресненского райкома. Он вышел: «Я пойду, а вы побеседуйте», и она мне: «Есть мнение, что вам нужно вступить в партию».

Я уточнил: «Чье мнение?».

— «Ну, есть мнение…». Я говорю: «Я этого не понимаю, это абстрактно. Ваше мнение?».

— «Нет».

— «Так чье же?».

Она помялась: «Виктора Васильевича Гришина» — это член Политбюро был…

— …первый секретарь…

— …московского горкома партии.

«Передайте Виктору Васильевичу, — я ответил, — что у меня другое мнение. Я пытался вступить в партию после комсомола — меня как сына врага народа, хотя он уже был реабилитирован, не приняли, и вообще: в партию вступают по двум причинам — либо по зову сердца, что я хотел тогда сделать, либо из соображений карьерных.
С точки зрения карьеры мне туда идти нечего — она у меня сделана: меня знают, благодаря этому фашисту я хорошо зарабатываю…».
Она вопрос задала: «На партию вы обижены?».

— «Да, — я ответил, — обижен: и на партию, и на советскую власть — на всех, кто наверху».

— «Но вы же звание народного артиста СССР ждете…». Я рукой махнул: «Да дадите — куда денетесь?». Она: «Дадим, но гораздо позднее». Я: «Ну и…

— …подожду»…

— Точно!

***
— …Андропов посмотрел и сказал: «Это Плятт, это Евстигнеев, это Тихонов, а вот этот, похожий на Черчилля, тот, который Мюллер, кто? Броневой? Я знал в Киеве Броневого — я тогда учился, и человек с такой фамилией меня приютил. Два месяца жил у него, он меня кормил и поил — без него с голоду бы умер».

— Потрясающе!

— Это дядька мой был, а я и не знал!

***

— …Медведев спросил: «Какие у вас просьбы и пожелания?», а я плечами пожал: «Никаких». Он удивился: «Как?». Я: «А что, все что-то клянчат, да?».

— «Все!».

— «Ну а мне ничего не надо».

— «У вас дача есть?».

— «Дачу, Дмитрий Анатольевич, у нас нормальный человек иметь не может — ее может иметь Путин, вы или Лужков».

— «Почему?».

— «Потому что у вас трехсменная охрана, по 50 автоматчиков, вертолеты — значит, дом не сожгут и не взорвут», а Галкин вон построил дачу, по глупости своей…

— …в деревне Грязь…

— …да-да, и он получит в свое время, когда поддадут. Нельзя этого делать! — это возможно в Германии, во Франции, Англии, Америке, но не у нас.

— Вы так Медведеву и объяснили?

— Да: у меня двухкомнатная, сказал, квартира, и мне ничего больше не нужно — он очень был удивлен.

***
— Вам 85 лет: какое оно — ощущение возраста при такой ясности ума? Вот я с вами общаюсь — и восхищен, честно!..

— Ну, Пушкин же сказал: «Под старость жизнь такая гадость» — откуда он это в 27-28 лет знал?

— Я все-таки хочу, чтобы вы жили 120 лет, и искренне этого вам желаю…

— Талант — это чувство меры, значит, и в том, сколько жить, надо меру знать. Не нужно перебирать и в этом, потому что дотянуть до состояния, когда ты беспомощен и ничего не можешь, ужасно.

Из сети