Скажи мне…

За окном уже светало. Оля опять перевернулась на другой бок, отчего старая железная кровать тихо заскрипела, девушка поморщилась и тяжко вздохнула. Этой ночью она так и не смогла уснуть. Проворочалась, вспоминая, как она здесь оказалась…
— Сашка, я сдала на «отлично»! Так что смогу выбрать на распределении наш город. Ты рад? – Оля держала своего любимого Сашу за руки и подпрыгивала от счастья.
Но парень почему-то странно пожимал плечами и отводил от девушки взгляд. Оля сразу почувствовала неладное. Что могло произойти за несколько дней, что они не виделись? Может, он заболел?
— Оль, ты извини, — пробормотал Саша, — Но можешь и не оставаться в городе. И даже лучше, если не останешься. Я, это, ну…
— Что случилась, Саша? Почему я должна уехать? А ты? Тоже поедешь со мной? Говори же!
— Нет, — наконец выдохнул парень, — Я женюсь. На Лене Багровой. Наши родители уже обо всем договорились. Так что…
— Родители?! – Оля широко раскрыла глаза от удивления, — А ты? Ты же говорил, что любишь меня! Что мы скоро поженимся, родим троих деток, мы же с тобой даже имена им придумали! Ты не можешь так со мной поступить! – голос Оли уже дрожал от слез.
— Ой, подумаешь, имена придумали, — махнул рукой Саша, — С другим родишь. Все, пока, меня Ленка ждет, мы в салон за платьем поедем, — и он ушел.
А Оля села на самую дальнюю в парке скамейку и проревела там почти до вечера.
Когда и слезы, и силы ее закончились, она вдруг поняла, что Сашки больше нет в ее сердце. Что этот предатель не достоин и самого дальнего уголка в ее душе. Оля смахнула последние слезинки, гордо подняла голову и твердым шагом пошла в общежитие.
На распределении Оля выбрала небольшой поселок в Тульской области. Выбрала наугад, просто понравилось название — Березовый. Ей сейчас было абсолютно неважно, где она будет жить и работать. К врачам везде относятся хорошо. А сельской жизни она не боялась, выросла-то тоже не в городе. Поселок оказался красивым. Он стоял около леса, дома почти все были добротные, крепкие. Совхоз местный, как потом узнала девушка, славился на весь район, богатый был, передовой. Так что ей даже повезло. Вот только фельдшерский пункт к ее приезду не успели отремонтировать, вернее, половину, в которой Оля будет жить. Директор совхоза лично извинился перед молодым врачом и на собственной машине довез ее до дома бабы Тони, которая согласилась пустить девушку на постой, пока ее жилье доведут до ума. Вот Оля и лежала сейчас на старенькой железной кровати, смотрела в окно и гадала, на счастье или беду занесла ее сюда жизнь?
Этим утром девушке еще не нужно было идти на работу, поэтому она понежилась еще немного в постели и решила помочь бабе Тоне, которая уже чем-то тихо позвякивала на кухне. Ну, а потом хотела прогуляться до леса. За грибами сама она, конечно, еще не пойдет, страшновато, но по поселку пройти можно, нужно же посмотреть, где ей придется жить.
Оля встала, оделась и, потягиваясь, вышла из своей комнаты. Она приветливо поздоровалась с хозяйкой и предложила приготовить завтрак.
Баба Тоня была энергичной и шустрой старушкой лет семидесяти пяти. Вот только правая рука у нее почти не работала, лет пять назад бабу Тоню мотоцикл сбил, и врачи так и не смогли ей руку нормально собрать, слишком сложный перелом был. Но она не унывала, улыбка почти никогда ее сморщенное лицо не покидала, а озорные глаза казались очень молодыми.
Баба Тоня не отказалась от помощи, показала, где какие продукты лежат, и с удовольствием стала наблюдать за тем, как споро и умела хозяйничала девушка.
— Люблю я, когда у людей работа в руках спорится, — похвалила она, — Вижу ты хороший человек, Оленька. Повезло нам, добрый врач не только лекарствами, но и ласковым словом лечит, уж я-то знаю. Сама медсестрой всю жизнь проработала, до той самой аварии. Я же и на фронте была. Так-то.
Оля с уважением посмотрела на бабушку и спросила:
— Страшно было?
— Сначала страшно, а потом забываешь о страхе, думаешь только о том, как ребят спасти, я же многих их по именам знала, они мне про свои семьи рассказывали, про детей. Вот и я про их ребятишек больше думала, — баба Тоня замолчала, нахмурившись, но через несколько секунд встряхнула седой головой и опять улыбнулась: — Сейчас Ваня придет, мы его вкусным завтраком угостим.
Не успела Оля спросить, кто такой этот Ваня, как услышала, как кто-то зашел в дом. В дверях стоял молодой парень, примерно ровесник девушки, довольно симпатичный, только глаза его были очень грустными и слишком серьезными. Он немного молча постоял на пороге, не отрывая глаз от Оли, а потом повернулся, чтобы опять выйти на улицу.
— Здравствуйте, — не выдержала Оля, а баба Тоня легонько махнула рукой:
— Немой он, Оленька, зовут Ваней. Помогать мне приходит, я ж со своей рукой ничего толком не могу делать, а ему лишняя копейка не помешает. Не берут его никуда на работу, вот и ходит он, старикам помогает. Хороший парень, — старушка тяжело вздохнула, глядя на дверь.
— Он что, такой родился? – спросила девушка, — Вроде нормальный, даже приятный, только какой-то угрюмый.
— Нет, родился он здоровым, крепким мальчиком. Я его родителей хорошо знала. Потом у него еще сестренка появилась, Иришка. Хорошая девочка выросла. Теперь уж замуж вышла и уехала с мужем в город. Жили они тогда хорошо, до того страшного дня. Дом их стоит на краю поселка, у леса.
Это их и погубило. Когда мальчику было шесть лет, бежали трое зэков из тюрьмы. И ночью зашли в их двор. Отец и мать Ванечки услышали стук в дверь, встали посмотреть, кого принесло ночью, да открыли, беды-то не ожидали. Бандиты их избили, требовали деньги отдать. А какие у них деньги? Вот и убили нехристи обоих. В дом зашли, что увидели нужного, все унесли. Хорошо, рыскать по дальней комнате не стали. Ваня, как услыхал крики, испугался, но сообразил сестренку под кровать затащить и там затаиться. А когда все затихло, он вышел на улицу и родителей-то растерзанных увидел. Закричал Ваня, так закричал, что полсела сразу сбежалось, в ужасе все, с войны такого зверства не видали. Его от матери оттаскивают, а он кричит, не отпускает, сам весь в крови, — баба Тоня даже глаза зажмурила от воспоминаний, — Зэков быстро поймали, по горячим следам. А вот Ванечка с того дня разговаривать перестал. В себе замкнулся. Хорошо, приехали его бабушка с дедом, а то бы детей еще и в детдом забрали. А куда его в детдом? Погиб бы мальчонка. С годами Ваня немного оттаял, к людям привык, но говорить так и не может.
Вскоре они втроем уже пили чай с оладушками, приготовленными Олей. Девушка все время поглядывала на Ваню, ей было тяжело понять, как маленький мальчик смог пережить такой ужас. А Ваня, наоборот, не мог поднять на Олю взгляд, он смущался и краснел, с трудом осилил один оладушек и выскочил из кухни.
На другой день Оля первый раз шла на работу. Она волновалась, ведь, начиналась ее новая жизнь. Взрослая, самостоятельная. И работа ее ждала ответственная. Уже взявшись за ручку входной двери медпункта, Оля оглянулась и тут увидела Ваню, он стоял поодаль и смотрел на нее. Девушка поняла, что он шел следом за ней. Она улыбнулась ему и помахала рукой, а Ваня опустил голову и быстро ушел.
В тот день Оля впервые самостоятельно вела прием больных. Их было немного и каждый хотел, кроме своей болезни, поговорить и о самой Оле. Ведь они первыми были на приеме, поэтому все соседи будут расспрашивать, как там новая врачиха, а им нужно что-то рассказать! Оля понимала их, что-то отвечала, но о личном постаралась не говорить.
Когда девушка уже собралась домой, то, выглянув в окно, опять увидела Ваню. Он стоял за старой березой и посматривал на двери больницы. Оля улыбнулась. Похоже, у нее будет личный ангел-хранитель. Она вышла на улицу, хотела подозвать Ваню, но тот спрятался за дерево, и Оля поняла, что он стесняется. Тогда девушка сделала вид, что не заметила парня и спокойно пошла домой. Ваня пошел следом.
Так они теперь и ходили каждый день. Оля впереди, Ваня чуть поодаль. Утром в медпункт, вечером обратно. Оля так привыкла, что однажды, когда Ваня не пришел ее встречать после работы, испугалась, не случилось ли чего с ним? Она поскорее побежала домой и с облегчением вздохнула, Ваня был у них. Просто Нюшка, свинья бабы Тони, опять геройствовала. Дело в том, что Нюша не выносит визга поросят. И, если кто-то несет поросенка в мешке на рынок, а Нюша его услышит, то никакие двери ее не могут остановить. Нюша, своей стокилограммовой тушей, с ходу сшибает запор на двери и летит через все заборы на спасение детей, не важно, что чужих. Соседи уж знали ее «добрый» нрав и всегда шли на рынок другим путем, более долгим, зато спокойным. Но сегодня один сосед другому поросенка продал. Не обходить же им целый квартал, да и покупку обмыть не терпелось, вот и рискнули мимо дома бабы Тони пронести, но не получилось. Нюша, как услышала визг, умудрилась сходу вышибить новый крепкий запор. Свинья пролетела по двору и ласточкой через забор перемахнула. А мужики, что несли поросенка в мешке, с перепугу мешок тот бросили и наутек. Бегут, каждый в свою сторону, свинью и себя на пару чертыхают, свинью за ее материнский инстинкт, а себя за лень, что не захотели дальней дорогой идти. Хорошо, Ваня как раз у бабы Тони был. Поросенка из мешка достал, тот и успокоился. Нюшку в хлев загнал, поросенка мужикам отдал, которые вернулись, увидав, что Ваня со свиньей справился. Они парня даже на сто грамм пригласили, но он только головой помотал, отказываясь. И пошел Нюше опять дверь чинить. За работой и застала его Оля. Ваня, как увидел ее запыхавшуюся, встревоженную, подбежал, испуганно в глаза заглянул, но девушка его по руке погладила и, отдышавшись, уже с улыбкой спросила:
— Хочешь, я тебе блинов испеку, чаю попьем?
Ваня чуть заметно улыбнулся и кивнул. Но на следующий день провожал Олю на работу все равно на расстоянии.
Так продолжалось еще три месяца. Оля не переехала в комнату при медпункте, баба Тоня уговорила ее еще пожить у нее, а Оля и не возражала. Очень они сдружились со старушкой. Да и Ваню здесь она часто видела. Чувствовала Оля, что привязалась она к этому странному парню-молчуну, только боялась себе в этом признаться. Но однажды…
Оля заканчивала прием больных, когда к ней в кабинет заскочила Шура, почтальонша. Она молча протянула Оле телеграмму. Когда девушка туда заглянула, то увидела короткое: «Папа больнице приезжай». Оля кое-как приняла последних пациентов, оделась и поспешила домой. Она думала об отце, о том, что он не хотел ее так далеко отпускать, все повторял, мол, вдруг что случится, а она там одна, они и помочь не смогут. А тут он сам. Оля шла по дороге, почти ничего не видя, глаза ее застилали слезы. И вдруг она почувствовала сильный толчок. Кто-то сбил ее, резко повалил на землю и в тот же момент мимо нее пролетел груженый ЗИЛ, у которого отказали тормоза. Девушка слышала, как земля под ней задрожала от гула мощной машины. Оля поморщилась от боли, приземление было не из мягких, и тут услышала чей-то встревоженный крик:
— Ты что, совсем ничего не видишь? Он же прямо на тебя ехал! Задавил бы!
Оля подняла голову, чтобы посмотреть, кто же ее так ругает и замерла от изумления, это был Ваня! Девушка прошептала:
— Еще, скажи еще.
А Ваня тряс Олю за плечи, обнимал, опять тряс и все кричал, кричал, ругал ее за неосторожность, а она улыбалась и тихо повторяла: «Еще, скажи мне еще…»
Оля съездила домой. У ее папы был сердечный приступ, но он быстро выздоровел. Так что девушка вскоре смогла спокойно вернуться в свой поселок. Уже «свой». Потому что она знала, что здесь ее место. Здесь ее уважают, ценят и… любят. А родители вскоре тоже приехали к дочке в гости, а заодно и на свадьбу.

Автор: Мария Скиба

Мама

— Что? — я подумала, слух меня подвел и переспросила: — Что ты сказала?

— Глупости и ерунда! Придумала еще, прощения просить!

— Мам, так прощенное воскресенье и…

— Откуда ты эту дурь взяла? Ни бабушка, ни прабабушка о таком и понятия не имели, всё эти ваши новомодные штучки!

Я смотрела на маму и не знала, что мне говорить, как реагировать. Это же она, мама — самый родной человек! Но теперь она смотрит на меня чуть ли не с отвращением: губы крепко сжаты, глаза враждебные, злые.

— Я просто…

— Просто занимайся своими делами и не городи чепухи, ее в мире и без твоих фантазий хватает!

Сердце у меня глухо стукнуло, но я постаралась улыбнуться и перевести разговор на другое. Привезла маме блинов, называется! Попросила прощения! Просила от души, припоминая все свои грешки и фокусы, теперь осознавая, что на самом деле чувствует мать, когда ее дитя болеет или потихоньку взрослеет. Своих оболтусов двое, большие уже и умницы, и никаких проблем с ними, а вот с мамой…

— Она ведет себя, как подросток, — не выдержала, пожаловалась мужу. — Купила ей шлепки, как у тебя. Помнишь, она твои примерила и сказала, как ее больным ногам в них хорошо — просторно, мягко и ерунда, что шлепки мужские. Купила, привезла, а она в крик!

— Почему? — у Васьки брови скрылись в редкой шевелюре. Муж мою маму обожает и всегда защищал от меня, когда, как ему казалось, я была несправедлива к родной матери.

— Сказала, что неудобные и мужские, и я ее на смех хочу поднять, выставить дурочкой перед соседками! Теперь у тебя есть запасная пара, кстати. Она мне эти шлепанцы в ноги швырнула. Спасибо, что не в лицо.

Васенька мой призадумался. Сейчас и этому найдет оправдание.

— Знаешь, а ведь она действительно себя ведет, как капризный подросток. Все ей не так, мир жесток, несправедлив, непознаваем. Сама посуди: она одна, родители недавно умерли, муж бросил..

— Тому уже лет двадцать прошло! Не только успел бросить, но и умереть! Царствие небесное папе, — перебила я Васю.

— Ну вот и сама подумай, каково ей. Сидит дома, смотрит телевизор, в город ее не вытащишь, даже продукты мы ей возим. Надо ее как-то переключить, отвлечь!

— Как?

— Пока не знаю. Надо подумать.

И ничего мы не придумали. Мама продолжала вредничать, Серега с Ленькой — мои сыновья, то есть, ее внуки, перестали навещать бабушку, честно сказав, что она стала такой злобной, что они ее и не узнают.

— Сенильная деменция, — сказала подруга Танька.

— Ей только 65, ты о чем?

— Ранняя, как климакс ранний бывает, что тебя удивляет?

Меня удивляло и огорчало все. Я уже думала консультироваться с психиатром, как вдруг случилось несчастье, без которого и счастья бы не было.

Мама позвонила мне рано утром, плакала, сказала, она упала и не может встать, хорошо телефон в кармане халата был, смогла и скорую, и меня вызвать.

— Инсульт, но не обширный, отделалась ваша бабушка, то есть мама легким испугом, полежит немножко в реанимации, потом в отделении, подлечим и выпишем, — сказал мне молоденький врач, а я от радости и облегчения на него с поцелуями и объятиями накинулась, позволил бы, руки бы ему целовала. Он опешил, от меня отбиваться начал. Смеялись мы с ним потом над этим, уже когда маму выписывали. — Берегите свою маму, хорошая она у вас, добрая, терпеливая, — врач так странно, отечески погладил маму по голове, а я еще удивилась, о ней ли он говорит.

В реанимацию меня, конечно, не пускали, уже в неврологию бегала, обеды носила, но там палата была четыре человека, вот я и думала, маме стыдно себя злюкой показывать, поэтому она и притворялась.

— Оля, мне сказали, еще полежать надо, не перетруждаться, поживешь у меня? — мама на меня смотрела испуганно и жалко, да как бы ни смотрела, и мысли не было отказать. Так я к ней и переселилась. Думала, на неделю, оказалось, на месяц.

За своих мальчиков я не переживала. Как говаривала моя свекровь: «Василий мой приучен и к пылесосу, и к плите». Я тогда смеялась, почти как про кота с лотком получалось, но она не обманула. Васька у меня молодец, и пацанов мы также воспитали. Вот только у них, как, говорят, и у многих мужчин, какой-то ступор со стиральной машинкой случился. Никак не могли запомнить, как с ней управляться. Им же хуже, руками все стирали. Кому хуже? Нет, не им, машинке, все потом, перестирывала, бедная. Но это уже позже случилось, когда я вернулась.

Боялась я с мамой надолго оставаться. Думала, не сдержусь, если она злиться начнет, язвить. Дело не только в прощенном воскресенье было или шлепках, она вообще со мной себя вела как-то неприязненно.

Но выхода не было. Приехала, убрала, хлам повыкидывала, в общем, начала свои порядки наводить, как и любая женщина, стоит ей лишь увидеть нейлоновое платье прошлого века в шкафу или паутину в углах, к примеру. Мама, на удивление, молчала. Лежала, глядя в потолок, и мы с ней почти не разговаривали поначалу. Так, о пустяках, о том, что приготовить, что постирать или погладить, когда в магазин сходить или к соседке. Ни о чем серьезном не говорили. Не знаю, случилось бы то, что случилось, если бы мы с ней сильно не напугались.

То утро я запомню навсегда. Мама попросила сварить ей манной каши и сказала, что ее что-то подташнивает и она еще полежит. Я почему-то не обратила на ее слова никакого внимания, решила, она действительно полежит и все пройдет, и ушла на кухню.

— Оля, Оля, — она позвала меня тихо, но я услышала, и почему-то уже во мне вскипела злость.

— Мама, у меня молоко сейчас убежит. Погоди несколько минут. У меня не десять рук.

Я сварила кашу и пошла к ней. Она лежала, свесив голову с кровати, а на полу уже была красная лужа с какими-то сгустками. Мама медленно подняла голову, я увидела ее окровавленный рот, полные ужаса глаза и кинулась к телефону.

— Язва, что ж вы желудок не лечили?

Снова больница, снова врач, уже строгий, уже смотрящий на меня с неприязнью.

— Она никогда на желудок не жаловалась.

— Не жаловалась или вы предпочитали не слышать ее жалобы?

Я не знаю, почему он решил, что именно я была виновна в том приступе.

— Она отказывается от госпитализации, это вы ее так настроили?

— Нет, конечно!

— Вот ее отказ, подписан, забирайте свою мать!

— Но…

— Завтра вызывайте терапевта и лечитесь дома.

Я умоляла ее остаться в больнице, но мама была непреклонна. Почему-то она подумала, что умирает и твердо решила сделать это дома.

Той ночью, когда ни я, ни она не могли спать, опасаясь повторения этой жуткой рвоты, когда мы с Васей звонили всем и просили о помощи, когда откликнулась сухонькая бабушка — терапевт, знакомая чьих-то знакомых, когда она ощупала маму, шутливо обозвала симулянткой, а мне написала целый список строжайших рекомендаций, именно той ночью, как мне кажется, мы с мамой заново узнали и полюбили друг друга.

— Оля, я ведь виновата перед тобой! Ох, как виновата! — мама плакала а я, не понимая, о чем она говорит, тоже почему-то разревелась.

— Мам, ты что?

— Я ведь завидовала тебе! Завидовала своему собственному ребенку, которого люблю больше всех на свете! Оля, прости меня!

Она как-то тяжело задышала, покраснела, я испугалась, что ее снова начнет рвать кровью.

— Мама, не надо. Потом.

— Нет, нет, Олечка. Тяжкий груз, если судьба сегодня уйти, хочу душу очистить. Оля, я тебе завидовала, жизни твоей легкой, поэтому и вела себя, как старая грымза. Нет, не перебивай, выслушай.

Не хотела я ее слушать. Не то, чтобы боялась. Мне было стыдно. Я и сама не знаю, почему.

— Как в книжках пишут, детства у меня не было. Нет, не били, не ругали, в шахту не гнали, но знаешь, сколько себя помню, я всем была должна: работать в огороде, присматривать за братом, мыть посуду, потом готовить и убирать. Знаю, бабушке помогать надо было, все девчонки помогают, все знаю, но я не помогала, я делала все вместо мамы, то есть твоей бабушки. Она работала, а на мне висел дом. Я первый борщ варила на свой девятый день рождения. Мама сказала, если хочу гостей, вот продукты (а тогда небогато жили, не было особых деликатесов), готовь сама. И понимаешь, сейчас это как-то смешно звучит, нашла из-за чего слезы лить. Но я все время была должна! Всем, но не себе! Меня учили вообще о себе не думать. Вот я и старалась. Сначала родители и Мишка — брат, сама знаешь, что из него выросло… Потом замуж выскочила и ты родилась, и я тогда сказала себе, что у тебя будет другая жизнь: ты будешь радоваться ей, и так и растила тебя.

Мама замолчала, а я вспомнила, как мне завидовали подруги. Меня не заставляли помогать маме. Я не мыла полы и посуду, не училась готовить. Я ходила в школу и художку, гуляла, уезжала на лето к бабушке в деревню, где меня, как городскую, тоже ничего не заставляли делать. Я читала книжки, купалась в речке и ходила на танцы. Ёлки-палки, я с опозданием позавидовала самой себе!

— И с Васенькой у тебя все хорошо, и мальчишки такие славные! А я… Антон бросил, как я ему не угождала. Когда любви нет, как ни старайся, все равно плохой будешь. Оля, прости! Завидовала я тебе! Бес попутал, сама себя не узнавала! Я ведь люблю тебя, больше жизни, Оля, как я такой стала? Откуда это страшное чувство?

Я обняла маму и мы заревели в голосину, слезами смывая мрак. Я не знала и сейчас не знаю, почему зависть выбрала именно мою маму в жертву, почему накрыла ее черным платком, пригласив в мамину душу и ненависть, и злобу. Да это и неважно. Я не знаю почему, но мамина болезнь разрушила этот морок и мама стала прежней.

Мы вылечили ее язву и я засобиралась домой.

И вроде бы все было хорошо, и вроде бы мы помирились, но все-таки некая тонкая стена, даже не стена, а картонка, словно остались между нами. Я не знала, как ее разрушить. Все было сказано, лед растоплен (какое верное сравнение! пока не почувствуешь это тепло, идущее от родного человека, не поймешь, что такое лед, сковавший душу!) и мы стали дружны, как никогда, но все же что-то было…

— Оля, а чем это от тебя пахнет? — мама бережно взяла мой надушенный шарф и с наслаждением принюхалась.

— В магазине брызнула духами. Нравится?

— Очень! Купи себе!

— Они дорогие, мам! Потом как-нибудь.

— Это значит — никогда. Погоди.

Мама (она снова стала прежней, энергичной мамой и даже сама стала ходить в магазин за хлебом и молоком) нырнула в шкаф, как в манящую Нарнию, и, вынырнув, показала мне такой старомодный, трогательный узелок из мужского носового платка, что я поняла, сейчас действительно случится нечто сказочное.

— Это я себе на похороны собирала, — мама развязала узелок и достала пачку денег.

— Мам, да ты валютчица!

Я увидела не только рубли, но и доллары. Мама хихикнула.

— Я недавно вспоминала свою бабушку, твою прабабушку, она говорила: «Никто еще непохороненным не остался, чего заранее переживать?» Давай шиканем?

«Шиканем» — какое забытое и любимое слово! Так мама говорила очень давно, покупая мне в детстве большой торт или дорогие конфеты.

— Пойдем, прямо сейчас и купим и тебе, и мне по флакону этих духов!

— А тебе зачем? — ляпнула я, не подумав, но мама не обиделась.

— А вот приглашу тебя в театр, или внучкИ жениться надумают, или… Оля, придумай сама!

— Зачем придумывать, мама? Просто хочется! Для себя!

— Да, Оленька! Просто хочется! Для себя! — повторила счастливая мама.

Мы пошли и купили эти дорогие духи. Нет, мы не эгоистки, мы шиканули и купили подарки и Васеньке, и мальчишкам, но, что самое главное, мы с мамой почувствовали себя не только матерью и дочерью, но и озорными девчонками — подружками, накопившими рубль и с шиком спускающим его на мороженое. Это уничтожило ту преграду — остатки обороны ненависти и зависти в душе мамы, и обиды в моей. Мы иногда ссоримся, но быстро миримся. Мама сказала, что это все волшебные духи и велела купить еще флакон, в запас. Чтобы этот аромат всегда напоминал нам, кто мы есть на самом деле, а, самое главное, как сильно мы любим друг друга.

©Оксана Нарейко