Васька РубИн * Ваську притащили к дверям приюта темной ночью в большой коробке из-под телевизора с ясно читаемой надписью — «Рубин» и завернутым в помятый гобелен с душещипательной картиной пасущихся оленей на фоне широколиственного леса, озаренного последними лучами заходящего солнца. Так он и пролежал в ней до утра, не издав ни звука, пока старенькая санитарка не наткнулась на него и с Божьей помощью не занесла в коридор…
По тревоге вскоре собрался весь немногочисленный персонал заведения , общим решением которого Васька был извлечен из коробки на свет божий и представлен ошарашенной медицинской общественности.
Подкидышу было от силы месяца три и на его теле явно не хватало двух важнейших деталей…Не хватало у Васьки рук.
Зато все остальное было вполне здоровым, а когда мальчик заорал на всю Ивановскую от переполнявших его чувств, сердобольные обитатели приюта вдруг поняли, что сегодня в их жизнь вошел новый человек, не такой, как все, а просто Васька РубИн, получивший свою фамилию от телевизора.
«Хорошо, что не Коробкин» — подумал Васькин ангел – хранитель и подарил мальчику улыбку, которая так и осталась с ним навсегда, чтобы дарить ее другим… А зачем еще нужны ангелы, если не дарить нам улыбки`?
Подкидыш потихонечку рос, сначала в колыбельке, потом в кроватке, а когда ему стукнуло двенадцать лет он обзавелся уже вполне взрослой кроватью и даже прикроватной тумбочкой, в которой хранилось все самое необходимое и ценное для него, особенно книжки, которые стали для Васьки самым главным на свете.
Его окном в тот, такой таинственный мир, который был там. За наглухо закрытыми дверями его обители, его маленькой вселенной, в которой было все ясно и понятно, тепло и уютно и, главное, здесь жили те, кого он очень любил, а без любви он жить не мог. Потому что даже не представлял себе как можно жить иначе.
В комнате с ним жили еще два мальчика.Никита, похожий на хромую запятую, поскольку он был очень маленький и, к тому же, скрюченный неизвестной Ваське болезнью позвоночника и Лешка, который не мог ходить из-за того, что его ножки были кривыми как колесо и очень тоненькими. Такими тоненькими, что если бы он наступил хоть на одну из них, то она бы сломалась. Раньше так и было, когда тот пытался по неразумению ходить, а теперь он стал умнее и даже не пытался этого делать…
Так и жили они втроем, дружно и интересно, потому что его друзья тоже любили книжки, а больше всего они любили вместе долгими вечерами мечтать о том, что так манило их в том мире. Они мечтали о приключениях, схватках с врагом и рыцарских ристалищах. О большом и синем море, по которому они летели бы во все паруса на прекрасной бригантине, отважно подставляя под брызги, свои, покрытые загаром лица.
Они мечтали… А когда ночная беседа заканчивалась, то вдруг, становилось очень тихо и только редкие всхлипы то одного, то другого доносились в маленькой комнате, из которой не было выхода. Вернее он был, но ребята знали, что тот, кто ушел, уже больше никогда не возвращается. Да и зачем возвращаться туда, куда вернуться невозможно`?
Васька, хоть и был без рук, но научился делать ногами такое, что и двуруким не снилось. И, главное, он научился перелистывать тетрадки и книжки, а также очень скоро писать. Причем писал каллиграфическим почерком, которому его обучила предобрейшая учительница русского языка и литературы Екатерина Ивановна.
Она и еще многие преподаватели учили их каждый день и не только наукам. Они учили их жить и верить, надеяться и ждать, дружить и быть честными.
Они учили их быть людьми, исполненными добра и света. А ребята верили и надеялись, особенно тогда, когда приходил старый доктор. Потому что иногда, после таких визитов кто-то обязательно уходил туда, куда они все так мечтали попасть. В большой мир…
Доктор очень любил их, хоть и был весьма строг, требуя тщательного исполнения всего того, что он им прописал. Но Васька знал, что нет на свете человека ближе для них, чем он, потому что уже много лет доктор раз в неделю приходил к ним в комнатку, садился на уголок Васькиной кровати и начиналось волшебство.
Сняв очки и тихо поправив краешек одеяла он начинал рассказывать. Таких сказок ни Васька, ни ребята никогда не слышали и не читали, потому что док сочинял их сам.
Сказки обволакивали все вокруг и комната внезапно преображалась. Не было уже ни комнаты, ни трех маленьких калек…
Было только большое звездное небо, непроходимый загадочный лес и высокие снежные горы, были гномы, добрые феи и ангелы. Было все то, что заставляет забыть о боли и стать Героем. Ведь добрые доктора всегда делают нас Героями…
Васька, подхватив ножкой старомодный стетоскоп, внимательно разглядывал его, прикладывая к глазу то одной, то другой стороной. Доктор часто слушал как бьется его сердце и чему-то улыбался. Наверное всегда приятно послушать сердце друга и услышать в его звуках то, что другим услышать не дано`? И доктор слышал…
Сердце этого мальчика было в прямом смысле золотым. От его улыбки становилось теплее всем вокруг, его желание всегда и во всем помочь было просто его сущностью.
Он, несмотря на всю свою немощь, делал людей вокруг него другими. Он был лакмусовой бумажкой добра и зла. Никто не мог быть рядом с ним плохим, потому что Васька делал всех хорошими. Он был для всех маленьким напоминанием о чем-то сокровенном. О том, что иногда дремлет в нас, а мы все стесняемся вынести это наружу. Об умении быть рядом…
«Доктор» — однажды сказал Васька и опустил глаза. «А я смогу когда – нибудь стать таким, как Вы?» — вздохнул он вопросительно. Доктор ничего не ответил Ваське, пообещав прийти на следующей неделе, но когда он вернулся Васьки уже не было. Кто-то большой и добрый увез его в тот огромный мир, о котором Васька так мечтал. Больше они не встречались.
Старый доктор до сих пор помнит того, кому он рассказывал сказки и верит, что в этом мире Васька также, как и в том, до сих пор делает людей добрее и светлее. А как иначе`? Зачем же еще нужны Васьки, если не вносить капельку тепла в наши уставшие души…
Мужчина работал крановщиком. Всю свою жизнь. На разных стройках. Правда, в пределах одного города. Иногда кран перевозили. А иногда он садился на другой. А точнее, залазил. На невероятную высоту. И вот, чтобы было веселее, он стал брать с собой своего кота. Кота звали Скалолаз. Собственно говоря, так его назвали рабочие стройки, где его хозяин работал. А назвали так потому, что, как выяснилось, кот с огромным удовольствием сидел в кабинке крана. Он смотрел в окна, как крутится стрела и летают птички, и ничего ему больше не надо было. Короче говоря, мужик, звали его Миша, тащил наверх сумку с котом и книги, плюс ещё кое-что для быстрого перекуса. Но на обед он спускался и ел в общей столовой. В маленьком таком вагончике. А, впрочем, не таком уже маленьком, если в нём помещалось за один раз пятьдесят человек. Вполне приличный себе такой домик для обедов. Миша лет этак пятидесяти пяти тихонько вытаскивал из сумки своего пушистого напарника и садился возле стены. Вытащив из супа и каши всё мясо, он тихонечко клал своему Скалолазу всё это богатство рядом со своим стулом на салфетки. И они приступали к трапезе. Работяги подтягивались и вскоре возле кота вырастала вполне себе приличная горка. Начальник смены сто раз уже ругал за это дядю Мишу. Обездоленные люди, работающие на тяжких работах за небольшие деньги, и каждый день получающие ушибы, удары, царапины, смотрели на кота и улыбались. У них даже своеобразная очередь выстроилась: кто сегодня с Мишей обедает и кто гладит Скалолаза, и подкармливает. А тётя Даша, женщина предпенсионного возраста, раздававшая в окошке обеды, сердилась. Она кричала, что нечего тут кормить котов. Тут чистота должна быть. Ну, вы поняли… Чистота на стройке среди пятидесяти грязных усталых мужиков. В этот день дядя Миша, так уважительно называли его все, собрался наверх, как обычно. С сумкой за плечами — полной и тяжёлой. Он уже взялся за поручни, начинавшиеся в самом низу. Но тут… Тут вдруг первый раз за все эти годы Скалолаз выскочил, и став перед Мишей, выгнул спину дугой. Он зашипел и встал топорщащимся ужасом с горящими глазами и торчащими во все стороны когтями, на пути перед Мишей. — Ты с ума сошёл! — закричал Миша. Меня уволят за такое опоздание. Он схватил левой рукой кота и взялся правой за поручни. Но Скалолаз выгнулся и вдруг пребольно укусил его за кисть правой руки. Миша вскрикнул и, выпустив кота, схватился за раненую руку. Кровь хлестала фонтаном. Почти ничего не видя, Миша бросился в вагончик с фельдшером. Кот помчался за ним. — У-у-у-ух, — сказал человек в белом халате. — Это… того… как ты? — Это он, — сообщил Миша, и сдерживая стон пока фельдшер обрабатывал рану, сообщил коту, прижавшемуся в углу и смотревшему на своего человека глазами, полными ужаса: — Убью. Убью, точно. Земля вздрогнула и ухнула. Стёкла в вагончике вылетели как пробки из бутылок. Наступила мёртвая тишина. Миша и фельдшер, оглохшие, бросились наружу. Огромный кран лежал на земле. Стойки подломились у самого основания, но перед этим… Перед этим кран вывернул огромную тележку, на которой он стоял, и грузы весом в несколько тонн разлетелись вокруг как кегли. Миша застонал и опустился на ступеньки фельдшерской. А человек в белом халате посмотрел на кота глазами, полными немого удивления. — Лапочка, рыбочка, — сказал дядя Миша, — иди ко мне! И кот, осторожно подойдя к нему, забрался на колени и прижался к своему человеку. — Ах ты моё солнышко, — сказал Миша. — Ты жизнь мою спасал, а я значит, убить тебя собрался. И он, подняв кота, поцеловал его в мокрый нос: — Прости меня! Кот простил. Тут на негнущихся ногах прибежал начальник смены и увидев кота, и Мишу, тихонько осел на землю. Фельдшер бросился к нему. Теперь дядя Миша — известная личность. Он всегда окружен молодыми крановщиками и в сотый раз за рюмочкой рассказывает им историю своего чудесного спасения. И как вы понимаете, самый главный герой — это Скалолаз. Сперва он просто сражался с демонами. Потом к ним присоединились террористы и шпионы. А под конец дядя Миша вспомнил даже инопланетян. И Скалолаз всех победил. Строгая тётя Даша вытирает чистой тряпочкой глаза и зовёт дядю Мишу: — Иди уже сюда. Ты сегодня в ударе. Даже я всплакнула. Давай тебе добавки налью. И наливает ему вкусного куриного бульончика. Который хранится для начальства. Потом она берёт большую тарелку и накладывает туда кусочки курочки. — А это для твоего героя, — сообщает она строго Мише. — Видали? Видали, салаги? — жалуется дядя Миша молодым крановщикам. — Мне водичку, а ему мяско, и ставит перед Скалолазом тарелку полную вкусностей. Скалолаз строго оглядывает салаг и приступает к трапезе. Начальник смены иногда сам подходит и гладит его. — Правильный у тебя кот, Миша, — уважительно говорит он. — Надо и себе завести.
Марк и хирург Татьяна Пахоменко Ему нужно было это сделать. Все хоть раз в жизни делали подобное. А он — нет. Но время пришло. Пути назад не было. Но противно вспотели ладони, чувствовал, что решимости ноль. Может, не надо?
И тут он снова увидел перед собой бледное лицо отца. Самого дорого человека на свете. Ради отца стоило это сделать, ведь он, Марк, его просто боготворил. А еще действительно был неправ тогда, много лет назад. Стыдно. Теперь ему было очень стыдно…
Тогда они были детьми. Играли во дворе. Марк, мальчик из очень обеспеченной семьи, верховодил.
Был лидером. За ним шли, им восхищались. Высокий, красивый, умный.
Эгоист до мозга костей. Он привык, что он самый лучший. К другим ребятам относился снисходительно.
А вот одного не любил. Спроси почему, сам бы не смог сказать.
Чувство брезгливости вызывал у него этот Костя.
Мать дворником у него работала. Отца не было. Трое детей, Костик самый старший.
Ходил в штанах с пузырями, боты на два размера больше. У одного подошва расклеилась.
— Кушать просит! — хохотали ребята.
И Марк с ними.
Костя покраснел тогда. Но смолчал.
Он вел в садик младшую сестренку Иринку.
Тоже плохо одетую.
Иринка ела кусок хлеба, посыпанный сахаром. И с любопытством смотрела на Марка, у которого в руках была шоколадка.
— Что смотришь? Ты, поди, такое только на картинках видела! — хохотнул Марк.
Костик и Иринка ушли.
Утром Костик рано вставал. И помогал матери мести двор.
Марк бы в жизни метлу в руки не взял. И уж если бы не дай Бог ее мать на такой работе была, то сделал бы вид, что он не при делах. Позорно же.
А Костик ходил с таким видом, будто у него мать английская королева была.
Белье во дворе развешивал. Поговаривали, даже готовить умел. Как так?
Сам маленький, худой.
— Облезлый! Как воробей после дождя! — хохотал Марк.
Но у Костика были удивительные глаза. Зеленые, в обрамлении темных пушистых ресниц. И когда он сильно радовался, казалось, в глубине глаз разливается янтарь.
Такие увидишь — не забудешь.
Он так и держался особняком от них, остальных ребят, этот Костик. Дел домашних хватало.
И Марка раздражало, что он не смотрит ему в рот с восхищением, как остальные. Не просит велосипед покататься. Не бежит, когда он выходит с конфетами.
— Жуют свой хлеб! То с сахаром, то с вареньем, — хмыкал он.
Все-таки однажды они с Костиком пересеклись. Он тогда без матери был.
Как обычно, прибирал двор.
Марк и компания скучали. Нечем было заняться. И они принялись задирать Костика.
Точнее, начал Марк. Остальные подхватили.
Костик сдерживался, сколько мог. Мама его учила, что не надо связываться. Не стоит обращать внимания на злые слова.
— Ты же так и будешь всю жизнь метлой махать, как твоя мать. Заранее тренируешься? На вас же всех смотреть противно! Грязные, вечно голодные! — начал Марк.
— Мы не голодные. У нас есть еда. И мама говорит, что хлеб — всему голова, — произнес Костик.
— Ага, бред какой. И штаны у тебя столетние. И ботинки ободранные. Ты неудачник. И мать твоя тоже. Вы всегда будете такими! Вы никто! — крикнул Марк.
И бросился на Костика. Остальные пятеро его поддержали.
Марк забыл об этом случае.
Прошли годы.
Он вырос и стал успешным человеком. И деньги были. Все было.
Часто ездил за границу.
А однажды приехал в гости к отцу. В их городок.
Отец оказался упрямым. И уезжать никуда не хотел:
— Тут мой дом. Могилки родные. Твои бабушка, дедушка, мама тут лежат. Я прихожу, разговариваю с ними. Не настаивай, сын. Не поеду. Не уговаривай. Помогаешь — и спасибо.
С утра Марку не спокойно было. Сон приснился не очень. Состояние было такое, странное.
Дела в порядке, все хорошо. С чего бы?
Он как раз из машины выходил, когда увидел, как отца на носилках из подъезда выносят. Не помнил, как бросился к нему.
Отец без сознания находился.
— Что? Как? Почему он мне ничего не сказал? Я… Сейчас все решим. Надо его увозить отсюда. Я договорюсь. Там лучшие врачи. Все решим. Папа, держись! — кричал Марк.
— Нельзя! Его никуда нельзя везти! Ваш отец этого не переживет. Говорю, как есть. Придется здесь, на месте. Да успокойтесь вы! Не довезем мы его! Вы этого хотите? — пытался успокоить Марка главный врач, к которому он потом прорвался.
Марк не мог ни сидеть, ни говорить. Внутри просто все оборвалось.
Если отец… Нет, он не сможет этого пережить. У него же никого нет больше!
— У нас хирург врач от Бога. К нему даже едут отовсюду. Светило наше. Сколько звали в центр — ни в какую. Такое впечатление, что у него дар божий. Ни с диагнозом никогда не ошибается, прямо чувствует людей. И скольких спас. Даже самых безнадежных! Да вот он. Успокойтесь, мужчина! Константин Петрович, тут вот, сын только поступившего волнуется! — произнес главврач.
И все. Марк потрясенно застыл на месте.
— Ты никогда и никем не будешь. Ты станешь улицы мести. Ты — неудачник. Получай! — неожиданно всплыло в его памяти.
Он узнал его, конечно. По глазам. Вчерашний Костик вырос.
С него ростом. Интеллигентный такой.
— Сейчас он выставит меня. И будет прав. Как же так… Человек, над которым я издевался… От него теперь зависит жизнь отца. Что же я наделал, — пронеслось в голове у Марка.
Они никогда и ни у кого не просил прощения в этой жизни. Шел по головам. Слово «извини» отсутствовало в его лексиконе.
Но теперь, глядя в глаза хирурга Константина Петровича, у него наступил этот первый раз.
— Костя… Константин Петрович, в смысле. Я… простите меня. Я не прав был тогда. Вы извините. Мой папа… Он все для меня. Вы… я… Спасите его, пожалуйста, — Марк почувствовал, что плачет.
Ему было невыносимо от того, что он когда-то сделал. Жизнь совершила резкий поворот.
Он унижал человека, а теперь от него зависела вся его, Марка, жизнь. Жизнь его отца.
— Я заплачу. Сколько скажите. Любые деньги. Только спасите. Да что же вы молчите? Шанс есть? Вы меня не узнали? Мы жили когда-то в одном дворе. Да, я обидел вас тогда, давно. Но папа… Он не при делах, — шагнул к доктору Марк.
— Успокойтесь, Марк. Мне не нужны ваши деньги. И не нужно извиняться. Мы были детьми. Я узнал вас, конечно. Я сделаю все, что смогу. Не переживайте. Ваш отец поправится! — и доктор вышел из кабинета.
Время прошло словно в тумане.
Марк сидел, бессильно сцепив руки. Впервые в жизни от него ничего не зависело.
О чем он думал в тот момент?
О жизни. О детстве. О том, как развешивал ярлыки на людей.
И Костя, Костя. Мучительно было. Он вспомнил все. И тот хлеб с сахаром, который ел этот мальчик и его сестра. Как ее звали? Иринка…
Разве сложно было просто дружить? Принять его. Понять.
— Папа… папа, живи. Я люблю тебя. Господи, помоги! Я так больше не буду! — плакал ребенок внутри Марка.
Его отец поправился. Чудом это назвали. На первый взгляд, шансов не было.
И часто, навещая его, Марк видел в коридоре фигуру Кости.
Слышал, как он бывает, дежурит по несколько дней. Можно сказать, живет на работе.
Видел благодарные лица пациентов. С каким восхищением и радостью они встречали хирурга Константина Петровича.
Перед выпиской Марк шагнул в ординаторскую. Говорил, что поможет больнице со всем необходимым. Чтобы для людей. Он может себе это позволить.
— Константин Петрович, — обратился он.
— Ну что ты, Марк. Просто Костя. Мы же с детства знакомы, — устало улыбнулся доктор, протянув руку.
— Мы теперь друзья? Да? Костя, я почту за честь дружить с тобой. Созваниваться. Общаться! — посмотрел на него Марк.
Они обнялись.
Под окнами кормил птичек хлебом пожилой отец Марка. Вскинул глаза на небо. Облака причудливо сложились. И показалось на минуту ему, что видит он там два больших крыла…
В жизни Набокова многое необычным было с самого детства. В их доме царили странные для России порядки. Это был англоманский дом, где детей прежде учили говорить и писать по-английски и только потом по-русски.
Набоковы одевались по-английски, садились за стол по-английски и по-английски проводили досуг: шахматы, теннис, бокс…
В домашней библиотеке насчитывалось 11 тысяч книг, в том числе научных, и очень много — по энтомологии, к которой отец питал настоящую страсть и сумел привить её сыну.
В 17 лет Набоков сделался миллионером. Его дядя по матери, золотопромышленник Василий Руковишников, умер бездетным и оставил ему свое имущество: миллион рублей на банковском счету и имение Рождествено.
А вот итальянскую виллу возле города Раи дядя оставил своему приятелю, считая, что с такой малостью семья безболезненно расстанется. Как же горько сожалел Набоков через несколько лет, когда бездомный и почти нищий проезжал мимо этой виллы, что могла стать его прибежищем в эмиграции, но не стала… ⠀ Дядюшкиным миллионом он воспользоваться не успел. Меньше чем через год случилась революция. В феврале 1917-го можно было перевести деньги в швейцарский банк, но его отец, управляющий делами Временного правительства, счел это непатриотичным.
Хорошо, что он позволил семье после октябрьского переворота уехать из Петербурга – чуть ли не последним поездом Набоковы спешно отбыли в Крым, увезя с собой только небольшую котомку с частью материных драгоценностей.
Позже, когда красные стали наступать, семья Набоковых перебралась в Англию. Здесь Владимир решил стать профессиональным энтомологом и поступил в Кембридж на отделение зоологии, правда, не выдержал лабораторных занятий, где надо было резать живую рыбу. Пришлось спешно переводиться на гуманитарный курс. ⠀ В Берлине, куда потом перебралась семья Набоковых, Владимир решил попробовать себя в различных направлениях: печатал стихи и рассказы под псевдонимом Сирин, давал уроки тенниса и плавания, снимался статистом в кино, служил голкипером в футбольной команде…
Жили, в общем, неплохо. Пока не случилось несчастье. В марте 1922 года в здании берлинской филармонии был убит его отец. Это произошло на лекции главы партии кадетов, Павла Милюкова. Милюкова многие ненавидели и винили в гибели России – почти так же, как Керенского.
И вот двое монархистов открыли стрельбу. Владимир Дмитриевич (который, к слову, с Милюковым давно во взглядах разошёлся и из кадетов вышел) бросился на одного из нападавших и был застрелен в упор…
Лишиться родины, дома, привычного уклада, ясного будущего, а теперь вот и отца. Поэтому потеря миллиона была в этом списке самой ничтожной. Словом, Владимира поглотила депрессия. Летом он пытался спастись от нее во Франции, работая на виноградниках, — не помогло. Зато осенью вернулся к семье в Берлин и тут-то нашел своё спасение. Это была она, Вера…
Сама Вера не любила рассказывать, как она познакомилась с Набоковым. Как-то раз оборвала одного спросившего об этом журналиста: «Вы что, из КГБ?» Она вообще была очень закрытой.
Даже более закрытой, чем сам Набоков, который об их знакомстве всё же рассказывать не отказывался: это произошло на благотворительном бале.
Вера Слоним была в черной маске с волчьим профилем. Они разговорились, понравились друг другу и сбежали с бала гулять по ночному Берлину. Маску Вера так и не сняла, сказала, что не хочет, чтобы Набоков отвлекался на ее красоту.
А вернувшись домой, влюбленный Владимир написал стихотворение «Встреча» о романтической прогулке и маске. Стихотворение было напечатано в русскоязычной газете и попалось Вере на глаза. И тогда она назначила ему свидание.
Набоков всегда имел у женщин успех. Ещё в России он пережил большую любовь — к соседке по даче, Валентине Шульгиной, которой был посвящён его первый поэтический сборник, да и в своей прозе он не раз об этой женщине вспоминал.
Потом, уже в эмиграции, были другие женщины, много женщин… Набоков признавался: «У меня было гораздо больше любовных связей (до брака), чем подозревают мои биографы».
Он дважды был помолвлен: с танцовщицей Мариной Шрейбер (которая в конце концов сообразила, что при всей своей привлекательности Набоков – всего лишь нищий студент) и потом ещё со своей дальней родственницей, Светланой Зиверт, одной из первых красавиц русской колонии в Берлине. Тут браку (по той же причине) воспротивился её отец, горный инженер, человек солидный и с достатком.
Когда Набоков познакомился с Верой Слоним, сразу три дамы претендовали на его сердце. Но с этой девушкой (и Владимир сразу это понял) всё было как-то по-другому. Они поразительно подходили друг другу.
Прежде всего Набоков был синестетиком, то есть обладал «цветным слухом». Каждая буква имела для него свой цвет. Причем оттенок немного менялся в зависимости от шрифта, которым эта буква была напечатана.
И Вера обладала тем же свойством. Кстати, сын Дмитрий, родившийся у них вскоре после свадьбы, тоже оказался синестетиком.
Набоков как-то рассказывал знакомым, что у него самого буква «м» — фланелевая, розовая, у Веры — голубая, а у сына в результате смешения родительских генов — розовато-голубая. Жена, слышавшая это признание, возразила: «Неправда. У меня «м» клубничного цвета». «Ну вот, всё испортила этим своим клубничным цветом!» — рассердился Набоков.
Ему нравилась даже её ершистость, колючесть: «Ты вся соткана из маленьких, стрельчатых движений». Её походка, почерк, её поразительное умение видеть мир: плакучая ива казалась Вере похожей на скайтерьера, а соседский дом — на писателя Джойса. «Это трудно объяснить, но что-то в самом деле есть от Джойса», — соглашался Набоков. Д
о знакомства с ним Вера окончила Университет в Сорбонне, переводила книги, печаталась… Но, когда вдруг выяснилось, что её муж – великий писатель, она забросила все свои занятия и стала помогать ему. Впрочем, подрабатывала то секретарем, то машинисткой, чтобы прокормить семью и дать возможность мужу спокойно, без суеты, писать романы
Как говорят его биографы, Набоков «влетел в литературу с разбегу, почти без раскачки» – сразу стал писать шедевры, один за другим. За первые 8 лет – «Машенька», «Король, дама, валет», «Защита Лужина», «Подвиг», «Камера обскура», «Отчаяние». Пожалуй, лучшее, что он написал — он написал в Берлине.
И в Берлине он был почти счастлив. Но в 1934 году мирное течение жизни Набоковых снова прервалось: в этот год полновластным диктатором Германии стал Гитлер. Вскоре запылали костры из книг, начались погромы, заработали первые концлагеря. Нужно было уезжать — прежде всего потому, что Вера была еврейкой.
И как назло, у Набоковых совершенно не было денег. Кое-как удалось отправить Веру с сыном в Прагу. Но Владимир с ними не поехал — возникла идея поискать работу где-нибудь во Франции. О том, чтобы вернуться в Россию, речи не шло.
«Я тогда поинтересовался, разрешено ли мне будет свободно писать там, о чем захочу, — вспоминал Набоков. — И мне ответили: я совершенно свободен выбирать любую из многих тем, которые щедро предлагает писателю советская Россия, смогу написать про колхозы, про заводы, про хлопководство — масса захватывающих сюжетов». Набоков храбрился: «Вся та Россия, которая нужна мне, всегда со мной: литература, язык и моё собственное детство. Я никогда туда не вернусь». Но всё, конечно, было сложнее. Иначе Набоков не написал бы стихов «К России»:
Отвяжись, я тебя умоляю! Вечер страшен, гул жизни затих. Я беспомощен. Я умираю от слепых наплываний твоих… ⠀ Из Берлина вечный странник Набоков уехал в Париж, где наметились кое-какие перспективы. И вовремя: его брат, оставшийся в Германии, вскоре попадёт в концлагерь и там погибнет.
Жена с сыном по-прежнему оставались в Праге, а Набоков по одной тайной причине всё не спешил вызывать их к себе во Францию…
В Париже Набоков выступал с лекциями на литературных вечерах и подготавливал почву для переезда сюда семьи. Так прошло 4 месяца. И хотя письма от мужа Вера получала почти каждый день, он не торопился с их переездом.
Причину такого поведения Набокова звали Ириной Гуаданини, которая в будущем станет прототипом героини набоковского рассказа «Весна в Фиальте». Ирина была дочерью русского дворянина, тоже находилась в эмиграции, была хороша собой и обожала стихи. В Париже она зарабатывала на жизнь дрессурой и стрижкой пуделей и вообще была заядлой собачницей.
Жене Набокова вскоре обо всём сообщили — нашлись доброжелатели. И некоторое время он метался между Прагой и Парижем, между Верой и Ириной и даже подумывал оставить семью. Но в конце концов Вера прервала его метания: «Раз так влюблён, поезжай к ней». И не прогадала. Очень скоро Набоков вызвал её и сына во Францию.
Ирину Гуаданини Набоков видел потом только однажды. Это было в Каннах, на пляже, где они с сыном собирались искупаться, и тут неожиданно появилась она.
Набоков не захотел с ней разговаривало и просто попросил немедленно уехать. А на следующий день отослал ей все её письма.
Вера сделала вид, что не знала об этом. Более того, она постаралась избавить мужа от чувства вины, уверяя его, что вся эта история пошла им на пользу, оживила их брак, придала второе дыхание. С тех пор Набоков уже не просто любил жену: он её боготворил.
А вскоре семье снова пришлось бежать. Когда в 1940-м на территорию Франции вошли немцы, на последние деньги Набоковы купили билеты на роскошный корабль «Шамплен», плывший в Америку (кстати, следующий рейс стал для «Шамплен» роковым — его пустила ко дну немецкая торпеда). ⠀ В Нью-Йорке для Набокова начался долгий, мучительный поиск работы. Как русский писатель он был в Америке не нужен, да и не знал его там никто. Тогда Владимир Владимирович перешёл на английский, благо с детства владел им как русским, и с тех пор писал только английские романы.
Вскоре Набоков получил место преподавателя русской литературы в женском колледже в Уэлсли, а потом в энтомологической лаборатории Гарвардского музея сравнительной зоологии. Его позвали изучать бабочек, и это привело Набокова в восторг.
«Четыре дня в неделю провожу за микроскопом в моей изумительной лаборатории. Я описал несколько видов бабочек, один из которых поймал сам в ущелье, в горах Аризоны. Работа моя упоительная, всё это так завлекательно, что и сказать не могу».
Он, самоучка (если не считать нескольких месяцев изучения зоологии в Кембридже), за несколько лет работы в лаборатории сумел сделаться специалистом по бабочкам, и энтомологи всего мира точно знают, что Набоков прежде всего учёный, а уж потом, возможно, ещё и писатель. ⠀ В Корнельском Университете, где Набоков преподавал литературу, он завоевал славу самого эксцентричного преподавателя. То он требовал досконального знания текстов (и тогда студенты должны были не задумываясь отвечать, какого цвета обои в спальне Каренина), а то вдруг, наоборот, ответил одной студентке, признавшейся, что не всё успела прочесть по программе: «Жизнь прекрасна. Жизнь печальна. Вот и всё, что вам нужно знать».
Но больше всего недоумений и разговоров вызывало то, что он никогда не приходил на лекции один: его постоянно сопровождала Вера. К этому времени она уже совершенно поседела, хотя по-прежнему оставалась красавицей с точёной фигурой.
Набоков же заметно сдал, сделался грузен. Она вела его под локоть до самой кафедры, потом подавала ему стопочку книг. Усаживала его и сама садилась рядом. Владимир Владимирович при студентах называл жену «мой ассистент».
Например: «мой ассистент сейчас напишет на доске цитату». Сам он на доске не писал никогда: говорил, что у него аллергия на мел. В Университете над этой парочкой смеялись: мол, ревнивая Вера боится отпустить мужа даже на минуту и, на случай попытки бегства, имеет при себе револьвер, который постоянно носит в дамской сумочке.
На самом деле Набоков просто не мог существовать без жены – к старости они сроднились ещё больше, чем когда-то во времена бурной любви. Вера была его настоящей аудиторией, он читал свои лекции лично для неё. Потому что никто другой не мог сравниться с ней в искусстве понимания…
Последнюю лекцию в Корнельском университете Набоков прочёл 19 января 1959 года. К этому времени «Лолита» избавила его от необходимости добывать хлеб насущный. Решено было ехать в Европу.
В Америке их ничто не удерживало: как это ни удивительно, но за 20 лет жизни там Набоковы так и не обзавелись собственным домом. И когда сына Митю спрашивали, где он живет, мальчик отвечал: «В маленьких домах около дорог».
Вот и в швейцарском Монтрё, который супруги избрали для проживания (Набоков говорил, что это место поразило его «русским запахом еловой глуши»), они поселились в отеле на берегу Женевского озера. И этот отель стал последним прибежищем неприкаянного писателя.
В окрестностях водились замечательные бабочки. Однажды некий поклонник застал Набокова с сачком в руках спешащим в отель. Оказалось, тот идёт звать Веру. Он выследил какую-то особо редкую разновидность бабочек, но не захотел ловить их один. Свидетельницей его триумфа должна была непременно стать жена.
Это было самое счастливое время их жизни: покой, красота, неторопливые занятия литературой и энтомологией. Но Набоков вдруг стал говорить, что скоро умрет, и рассказывал жене, что ему то и дело снятся покойные отец, мать и брат.
Однажды на очередной охоте за бабочками Владимир Владимирович неудачно упал, сильно ударился о камень. С тех пор начались проблемы со здоровьем. Набоков проболел 2 года и умер в клинике в Лозанне.
«Некоторые бабочки уже, наверное, начали взлетать…», — такими были его последние слова перед смертью. А еще в последний момент Набоков завещал сжечь карточки с двумя незаконченными романами — не хотел, чтобы человечество читало что-то незаконченное, недоделанное им. Но Вера, уже вдова, снова проявила своеволие и решила, что один из романов, «Лаура», останется. ⠀
Она пережила мужа на 14 лет. Понемногу переводила его английские книги на русский (тем же самым, и даже более успешно, стал заниматься и сын Дмитрий, при том, что он ещё состоялся как оперный певец).
Вера Евсеевна по-прежнему не желала рассказывать журналистам о себе и сказала однажды в интервью: «Чем больше вы упустите всё, что связано со мной, тем ближе вы будете к истине…» ⠀ Одни говорили, что она выиграла чемпионат среди писательских жен — была критиком, секретарем, переводчиком, слушательницей, литагентом, редактором…
Другие называли ее железной девой, семейным диктатором. Но, как бы там ни было, Вера была для Набокова волшебным подарком судьбы, и он всегда хорошо это понимал. Источник: И. Стрельникова «Владимир Набоков и его удивительная Вера»
Он назвал её своей сказкой, а она сделала из него писателя, известного на весь мир. Его три попытки сжечь рукопись нового романа так и остались безуспешными. Соседи слышали, как Вера кричала на мужа, стоявшего у бочки с горящим мусором: «А ну пошел вон отсюда!». Этой устоявшей в огне рукописью была «Лолита» Владимира Набокова.
Юная Вера Слоним умела всё: водить машину, стрелять, печатать на машинке, разбираться в боксе, редактировать тексты, писать стихи, переводить с английского, немецкого и французского. Она могла стать кем угодно и стала: женой и музой, слепившей из нищего литератора, писавшего под псевдонимом Сирин, великого Владимира Набокова.
Набоков происходил из весьма состоятельной семьи, которая из-за революции потеряла все свои миллионы. С детства он был очень избалован, и новый статус больно бил по самолюбию, делая его сложный характер ещё более непростым.
С ним практически никто не мог ужиться, даже самые близкие друзья, лишь одна Вера смогла привнести гармонию в их отношения, сопровождавшую их до конца жизни. Набоков терпеть не мог говорить по телефону — это делала за него она.
В Америке он начал читать лекции и постоянно всё забывал — Вера подсказывала ему цитаты, неизменно занимая место в первом ряду. Она работала в адвокатской конторе, перепечатывала за мужа рукописи на машинке, редактировала, спасала выброшенные шедевры, вела переговоры с редакторами и издателями, была его первым читателем и правой рукой во всём.
А он писал ей в письмах: «Да, ты мне нужна, моя сказка. Ведь ты единственный человек, с которым я могу говорить — об оттенке облака, о пении мысли и о том, что, когда я сегодня вышел на работу и посмотрел в лицо высокому подсолнуху, он улыбнулся мне всеми своими семечками»…
Именно после свадьбы с Верой Набоков стал усиленно писать, ведь его муза создавала для этого все условия. Каждое утро его ждал завтрак: яйцо, какао, сок и красное вино. Вера уходила на работу, а он писал…
«Машенька», «Дар», «Защита Лужина», «Камера обскура», «Лолита» — все эти творения родились во время их союза. Вера была уверена в гениальности мужа и приучала его к постоянному труду.
Лишь однажды Набоков изменил своей музе, но практически сразу же вычеркнул эту ошибку из своей жизни. До самого конца Вера оставалась для него всем. В последние годы его жизни они были неразлучны: «Я бы не возражал полежать в больнице, если бы ты была рядом, положил бы тебя в нагрудный карман и держал при себе». Вера пережила Набокова на 13 лет, а после смерти её прах был смешан с прахом мужа, навсегда соединив эту невероятную пару.
