Виктор Павлов был блистательным актером, королем маленьких ролей. Что двоечник Дуб из «Операции Ы», что бандит Левченко из «Место встречи изменить нельзя».
А еще он был отличным мужем, замечательным отцом и человеком с необыкновенным увлечением: Павлов разводил голубей под крышей Малого театра и верил, что в птицах живут души ушедших актеров…
Виктор рос хулиганистым пацаном, интеллигентные родители-москвичи изо всех сил старались отвлечь его от улицы. Но в войну отец Виктора ушел на фронт, мать изо всех сил работала, чтобы прокормить семью, и мальчик целыми днями бегал по крышам, гонял голубей. Он занимался самбо и был не дурак подраться. Однажды в потасовке ему травмировали ухо, поэтому оно у него так комически оттопырено.
Павлову повезло – его отец вернулся с войны живым. Он быстро продвигался по карьерной лестнице, на сына оставалось не так много времени, и тот продолжал свои уличные похождения. В старших классах его даже обвинили в соучастии в краже, но дело удалось замять. Правда, из школы Виктора исключили и он пошел на завод. Как часто бывает, юношеские приключения стали хорошей прививкой – Виктор довольно быстро взялся за ум. Он все-таки получил среднее образование, поступил в «Щепку» и попал в труппу «Современника», а потом перешел в театр Ермоловой, где и встретил свою любовь.
Актриса Татьяна Говорова запомнила свою первую эмоцию от Павлова: это было раздражение. На читке пьесы он волновался, путался…
Хотелось подойти и как-то его встряхнуть: соберись! Потом все пошли в гости к коллеге. Павлов взял гитару и спел проникновенный романс, отложил гитару, поправил подушку под спиной Тани, чтобы ей было удобнее. И вот это все: неловкое чтение пьесы, романс, подушка сложилось в голове Татьяны в какой-то странный пазл. «Павлов, Павлов», — крутилось у нее в голове. Был такой момент – большой компанией актеры проходили мимо цветочного базарчика. Таня подумала: подарит мне розу – выйду за него замуж!
Павлов купил розу, вежливо отдал – и снова никакого внимания в ее сторону. Когда приехали на гастроли в Кисловодск, выяснилось: для Павлова забыли снять квартиру. Татьяна бросилась к хозяйке своей квартиры и уговорила ее поселить Виктора за ширмой. Они гуляли, разговаривали.
Ночью Татьяна подскакивала, разбуженная богатырским храпом из-за ширмы, но думала, что ради любви можно и потерпеть. А утром Павлов приносил трехлитровую банку минералки. «Заботится», — думала Таня. Но вот любит или нет? Как-то они бродили по Кисловодску, пили кофе, глазели по сторонам и Виктор вдруг заговорил о любви. Он волновался еще больше, чем тогда, когда читал пьесу, снова путал слова… на глазах выступили слезы. Таня смотрела на него и понимала – вот он, ее мужчина, навсегда ее.
Потом был невероятно счастливый год в Москве. Они встречались, обнимались, ходили по концертам и выставкам. Виктор постоянно что-то придумывал так, что они везде проходили без билетов. И вроде все было, как она хотела – любовь, счастье, но непонятно было, что дальше.
Однажды она не выдержала и сама заговорила на тему «давай поженимся» и вдруг разревелась. Слишком много было всего внутри: любви, близости, страха все это потерять. Виктор сказал: конечно, давай поженимся.
Но видно было, что его терзали сомнения. И когда они подходили к ЗАГСу, он вдруг потянул Таню за руку к скамейке, усадил и попросил еще раз все обдумать: у нас нет ни денег, ни квартиры… что у нас вообще есть, профессия актера? Так себе капитал…
Но Таня ни в чем не сомневалась – с Виктором она была готова на самый скромный рай в самом маленьком шалаше. И как же она была с ним счастлива!
Однажды – Таня уже была беременной – она целый час выносила мужу мозг из-за того, что чувства прошли, он уже не очарован ей, как раньше, например, раньше он делал ей шашлык, а теперь что? Павлов терпеливо все выслушал, а потом встал и ушел. Таня сто раз прокляла себя за несдержанность, волновалась, смотрела в окошко.
Оказалось, что Виктор в это время покупал у знакомого мясника вырезку. Шашлык он жарил во дворе. И, однако, два раза они хотели развестись. Первый «развод» проходил так: Виктор обиделся, ушел из дома, походил, посидел на лавочке и вернулся. Была еще одна ссора, после которой уйти навсегда решила Татьяна. Она шла, шла и увидела – продают дубленки, Виктор как раз такие хотел. Кинулась ему звонить: приходи скорее…
Ни он, ни она никогда не заводили никаких интрижек. Они жили друг для друга и для дочери. Из гастролей всегда привозили друг другу подарки.
И Татьяна с большим пониманием и уважением относилась к увлечению Виктора: под крышей Малого театра он разводил голубей московской останкинской белой породы. Он верил, что в каждом голубе живет душа ушедшего актера.
Умер Виктор на руках у жены. У него за последние годы жизни было несколько инфарктов и очень тяжелый инсульт. Татьяна всегда была рядом с ним, ухаживала, кормила с ложечки.
Однажды вырубилась от усталости, заснула на соседней кровати. Когда на обход пришел врач, Павлов приложил палец к губам и прошептал: «Танюша спит».
Татьяна долго не могла прийти в себя после смерти мужа. Спасалась работой, а еще смотрела на его голубей над Малым театром: в каком-то из них живет душа Виктора…
Мариночка… Так её называют дети. Может, потому, что уколов она не делает, а чаще всего просто разговаривает. Улыбаясь, спрашивает о том, о сем, рисунки хвалит. Мол, вырастешь, твои картины в Лувре висеть будут…
Ага, будут — всем понятно, что утешает, успокаивает. Ведь нас, детей в «раковом» отделении, врачи, среди прочего, должны надеждой обеспечивать. Как говорят, «на позитив настраивать»…
А какой здесь позитив? Не дураки уже большинство, знаем, — усатой санитаркой теткой Ольгой научены. — Вона, — говорит, когда полы под кроватями моет, — слышите молоточки стучат? Энто вам гробики сколачивают… Вот и весь позитив. Да мы и без неё понимаем — каков конец будет. Но Мариночка все равно рассказывает о нашем будущем, фантазирует. Бывает, сядет на кровать и давай придумывать. — У тебя, Славик, — это она мне, — семья большая будет. Трое, нет, четверо детей и жена красавица… — Пусть, — говорю, — она врачом работает, ладно? — Хорошо, пусть работает. Так вот, а ты известным следователем станешь, — это Мариночка мою страсть к книжным детективам в реальность трансформирует.
— Будешь трубку курить и все девчонки в тебя влюблены будут. — Да кому я нужен-то, лысый, — и рукой на свой голый, как коленка, череп показываю. — Это ерунда, Славик, волосы — не главное. Гораздо важнее что в душе у тебя…
Верно, душа важнее…
Мне 11 лет. В больнице год уже живу. Волосы не сразу выпали. Хотя, если честно, каким я с прической был — не помню совсем.
Мама все реже приходить стала. Может, и хорошо, что так. А то придёт, сядет на табурет рядом и плачет. Аж самому тошно становится. И перегаром от неё пахнет.
Тётка Ольга говорит, что сдалась, мол, мать, заживо отнесла меня, вот и пьёт. Поминает. А отец уже месяца три не навещал. Мамка сказала, что в командировку уехал, не вернётся никак…
В палате нас четверо. Я самый старший. И старожил самый. Двое совсем мальцов — пяти и шести лет — под капельницами постоянно.
А недавно новенького на Мишкино место перевели, Олежкой зовут — лежит, хнычет всю дорогу. Больно, говорит. Я ему иногда свои витаминки сладкие даю, успокаивается. Но дружить он все равно не хочет — мол, незачем.
Хотя, смотрю, Мариночку с первых посещений полюбил. Да к ней и нельзя по-другому относиться. Самой ей бог детей не дал и всю свою не истраченную любовь материнскую она нам отдаёт. И лечит.
Мариночка — врач. Говорят, что здесь она несколько лет работает, из института сразу пришла. И ведь не зачерствела пока! Хотя сколько нас, славиков и мишек, уже проводить успела…
Так день за днём и проходят — в ожидании…
Сегодня Мариночкина смена. Жду, к шагам в коридоре прислушиваюсь. Вчера мне вставать наконец-то разрешили. Но далеко ходить все равно нельзя. Поэтому я у окна пристроился.
Ах, как хорошо там! Самый красивый ноябрь в моей жизни! Деревья в больничном дворе утренний мороз снежными гирляндами украсил, из застывших веток фигуры сплел — можно хоть целый день разгадывать. А солнце оставшиеся листочки, словно струны, пальцами лучей перебирает — мелодию к зиме подбирает. Если ухо к стеклу плотнее прижать, то музыку услышать можно. Про жизнь она и про любовь…
Тут дверь распахнулась и я уже хотел радостно Мариночку поприветствовать, но это оказалась тётка Ольга. Ведром посередине палаты бряцнула и мокрую тряпку на пол шлепнула.
Молча всё, без слов, даже на нас не глядя. И швабру длинную с плеча сняла. Ну вот вылитая та самая старуха. Только вместо косы — швабра. Но я поздоровался. — Здрасьте, тёть Оль, — говорю.
— А почему к нам Мариночка не идёт? Или смена не её? — Её, её, — отвечает, — дурочки этой. А сама тряпкой под Олежкиной кроватью жмыхает. — Не придёт сегодня, не ждите, — продолжает.
— Сама заболела с вами, полутырками. И тут швабру на пол бросила и руками всплеснула: — Ну это же додуматься надо! Свои деньги на вас тратила! Вот дура-то!..
Только на третий день от другого врача мы узнали, что Мариночка на свою зарплату нам чего-то покупала: альбомы для рисования, книжки, фломастеры.
И в прошлую зиму даже одеяла нам тёплые, стеганые, на все отделение сама сшила. А пальто себе зимнее купить не успела… Свалилась с воспалением, в другом корпусе теперь сама лежит. Тоже, наверное, в окно смотрит… — Ага, щас, смотрит, — то ли ругается, то ли радуется тётка Ольга.
— Присмерти она. Температура сорок. Лежит там бледная, зубами стучит под одеяльцем больничным. Себя бесполезно на вас променяла. Эээх…
Вон оно что…
План в голове за секунды возник. Палата наша на втором этаже располагалась. Высоко в общем-то, но страшно не было. Конечно же, дождались ночи. Участвовать вчетвером решили, иначе не получилось бы ничего. Как только новенький дежурный врач обход сделал, пора стало.
Простыни связать — это полдела. Смочь вот, сидя-то на подоконнике, на морозе — это самое важное. Двух мальцов с собой решили не брать — в палате будут наше с Олежкой возвращение стеречь, чтобы обратно простыни скинуть.
В общем, собрали мы в один тюк все одеяльца наши — у нас в палате и без них как в духовке — и первым его сбросили. Простыни я к ножке своей кровати привязал и за окно вылез.
Да что б тебя! — ветрище коготками сразу под пижаму забрался, в тело вцепился. Пожалел я, что только в тапочках больничных и в носочках лёгких, пальцы на ногах в миг одеревенели. Но отступать нельзя, там Мариночка из-за нас мучается. От подоконника отцепился и кое-как, хилыми ручонками перебирая, как мотыль на леске, почти сорвался — спустился до низу. Пластмассовыми подошвами об асфальт хлопнул, думал, всю больницу разбужу. Обошлось вроде… Олежке показываю — давай, мол, спускайся. Смотрю, карабкается. Эх, дурной, носки под тапки не одел даже. А штаны пижамные у него коротенькие, до середины голени. Вот замерзнет-то! Шепчу громко: — А ну обратно лезь пока не спустился. Один справлюсь…
Может, так безопаснее будет, надежнее получится. Олежка обратно в палату закинулся — снизу видно, что нос синий от холода — и простыни за собой втянул, чтобы не заметил никто, окно закрыл сразу. Рукой через стекло показывает, мол, иди, я на «посту» буду.
Ну и хорошо. Тюк с одеялами за спину взвалил, крякнул по-взрослому, и пошёл к соседнему корпусу от фонарей прячась.
Голова лысая жуть как замерзла, до самых мозгочков мороз добрался. Иду, шатаюсь, Мариночкой себя подбадриваю, мол, умрёт она без нашей-то помощи, позаботиться о ней, кроме нас, некому.
В темноте бордюра не увидел, обоими коленями прямо об бетон ударился, брызги яркие из глаз высыпались. Но губу нижнюю прикусил, чтобы не закричать, не завыть от боли. Посидел немного, пока холод в позвоночник через пятую точку не проник, — дальше идти надо.
Один тапок куда-то в темноту улетел. Руками пошарил — нет нигде. Ладно, думаю, ничего, и так дойду. А в одном-то шаркать не удобно — и второй тапочек бросил.
Тюк снова за плечо — как картошку носят — забросил и дальше в путь отправился. Думаю, увидел бы меня сейчас кто, от смеха бы прямо на месте умер: идёт доходяга, метр тридцать ростом, мешок больше себя несёт, лысина инеем покрыта, и в одних носочках с дыркой на пятке. Умора… А вдобавок слёзы на щеках кристаликами от холода застыли. Плакал от боли, конечно…
Палата Мариночкина на первом этаже была — мы все заранее вызнали — иначе не решились бы на эту ночную «операцию». Окно её ночником подсвечивалось — что внутри разглядеть можно. Я тюк с одеялами прямо под подоконник поставил и замороженными ступнями на него залез, чтобы повыше было.
Вот она, Мариночка наша, лежит бледная лицом, как воск. Крупная испарина на лбу блестит и тяжело так, прерывисто, с надрывом, дышит. Моё сердце в комочек сжалось и к горлу поднялось. Жалко-то её как!
Я, мы-то, ведь ладно, ясно с нами всё, нас много таких. А она — одна на всех. Всех нас любит, надежду даёт. Да и саму жизнь, может, даёт по второму кругу. Смотрю на неё через окно и слёзы кулаком по щекам размазываю, жалею самого близкого человека своего.
Но дело доделать надо. Постучался тихонько — нет реакции. Думаю, а что если без сознания вдруг? В детективе читал, вспомнилось, что нельзя в таких случаях человеку спать давать — не проснуться может. Вспомнил и испугался! И со всей силы в окно заледеневшими кулаками забарабанил с криком: — Марина! Мариночка! Ты только не спи! Слышишь?! Не спи только!!!
А через рыдания слова уже в рев превратились. Но стучу по стеклу, только бы проснулась. И тут, смотрю, глаза её затрепетали, приоткрылись. Посмотрела на меня и снова веки без сил опустились, только слеза по щеке скользнула — значит, увидела меня, значит — поняла. Жива, значит.
А в больничных коридорах уже свет загорелся, голоса громкие кругом. Дверь в Мариночкину палату распахивается и врач с медсестрой забегают. Только это и помню…
Говорят, что я сам от переохлаждения без сознания упал — хорошо мешок с одеялами был, на него прямо. Ноги сильно отморозил, долго ещё ничего не чувствовали, как деревяшки. Потом больно ужасно стало. Поэтому меня уже Олежка своими витаминками подкармливал.
Местной больничной легендой я стал, со всех отделений на меня посмотреть приходили. И кто чего только не рассказывал! Мол, меня к Мариночке в палату через её окно затащили. Вместе с одеялами теми.
Говорят, что она меня к себе в кровать положила, отогревать. И что всю ночь сама на меня теплом своим дышала. В общем, вышло так, что спасла спасителя своего неудавшегося.
Сама она поправилась, конечно — не знаю точно: одеяла наши помогли или лечение. Но уже через месяц снова к нам пришла. С улыбкой и слезами. Рыцари, говорит, вы мои, сказочные…
Но сказка и в жизни случается. Выздоровел я. Не сразу, конечно, пришлось в столице в каком-то Центре побывать — там ещё с полгода полечился. Как оказалось, помогло.
И только недавно узнал, что моё лечение больших денег стоило. Стал выяснять — следователем работаю всё-таки — кто оплатил. Думал, может, мать перед своей смертью или отец потерявшийся… Оказалось, что Мариночка…
…Окно своё узнал сразу. Рука сама к голове так и оставшейся без волос поднялась. И сердце защемило что-то. Воспоминания хлынули. Опустился на лавочку осеннюю во дворе больничном — как и не уходил отсюда: все те же деревья голые, тот же запах щей из пищеблока и тишина…
Будто время здесь специально в кисель превратилось, чтобы жизнь на подольше растянуть. Из дверей корпуса силуэт в белом халате вышел — лица не рассмотрю никак, слёзы мешают, а смахнуть вроде стыдно — взрослый же. Только вблизи по улыбке понял: Мариночка…
С сединой уже, в очках на добрых и понимающих глазах. Остановилась, посмотрела внимательно. — Ну, Славик, а ты говорил, что некрасивый вырастешь… А сам вон какой! И улыбается сквозь слёзы…
А мне сказать бы хоть что-то, но не могу никак. Ладонь её взял и лицом прижался, склонившись. А она меня по голове гладит, успокаивает: — Не надо, Славик, не говори ничего. Хорошо же всё… Да чего стесняться-то слез своих! Обнял её. — Спасибо, — говорю, — и не только от себя…
И за больничный забор показываю. А там жена моя любимая платком слёзы вытирает, и двое сынишек — не поймут: чего это папка сопли на кулак наматывает. — Все как обещали, — улыбаюсь, — так и случилось. Детей только двое пока, но это ведь дело — наживное…
С тех пор Марина Владимировна членом нашей семьи стала. Хотя, наверное, её семьёй я всегда был…
Первым схваткам Иришка обрадовалась. Вот ведь интересно, она не представляла, какие они, эти самые схватки, а узнала сразу. И вместе с болью, ещё не острой, а скорее тянущей, нахлынуло счастливое и бестолковое: «Ну вот началось, ну вот, ну вот…». Почему-то ухватилась за клубок, распущенный котёнком, принялась торопливо сматывать и всё улыбалась, улыбалась, улыбалась…Страх пришёл на пятой волне. Да, именно волне. Уж очень похоже – накатит вдруг мощная и торопливо – прочь. Можно выдохнуть. Но клубок был смотан, скатерть аккуратно расправлена и даже нехитрый узелок в больницу собран. И что было собирать? Тапочки, халат, ночную рубашку? Иришка достала сорочку. Вообще-то просили старенькую, но она купила новую, с неброской вышивкой по вырезу. Вспомнила, как долго искала именно такую – с пуговками впереди. И как раз когда пальцем обводила незабудки, выписанные по бейке, накатила пятая волна. Очень резкая, даже злая.
Иришка от неожиданности опустилась на стул. Внутри отчаянно забился малыш. Провела ладошкой по животу, чуть придавив то место, где упиралась, точно пыталась достучаться до матери, крохотная пяточка — Тихо, маленький, тихо, тихо… – прошептала.
За эти месяцы женщина привыкла разговаривать с ребёнком. С кем ещё можно болтать в четырёх стенах старого деревенского дома? С котёнком? Сверчком, страдающим бессонницей? Дятлом, ежедневно выбивающим «морзянку» на бревенчатых стыках? Правда, первое время ещё приходила соседка – сухая рослая Люська. Иришка вспомнила, как её муж порой пьяно кричал по утрам:
-Люська-а-а-а! Люська-а-а-а!
Соседка с присущей старожилам хозяйской напористостью пыталась выпытать, что приволокло в Верх-Ключи молодайку? На какие деньги купила дом? На что девка жить собирается, если не работает и хозяйства не держит? А потом, когда живот уже бесполезно стало прятать, да Иришка и не прятала, поинтересовалась:
– Бросил твой что ли? – Нет! – ответила, запахнув длинную жилетку. – Жена-а-атик? – соседка так протянула это «а-а-а», что женщина не нашла что ответить.
Люська ответа не ждала. Покачала головой и хмыкнула: -Вы, молодые, на чужое падкие! – Как приговор вынесла. -Да пошла ты! – фыркнула Иришка.
С тех пор и беседовала то ли сама с собой, то ли с сыном. Она почему-то угадывала – под сердцем именно сын. Уверилась окончательно совсем недавно, когда в гудящем магазине, заменившем Верх-Ключам и проданный на вывоз клуб, и почту, какая-то бабуля сказала, ткнув кривым пальцем в живот:
– А ить пацана носишь! Ишь, пузо шильем торчит. От беспардонности такой неловко уже не стало. Иришка давно поняла: в деревне её не любят. Да и зачем ей их нежность и привязанность? Все эти томительные месяцы она жила ожиданием короткого гудка машины за тяжёлыми воротами, торопливых жадных ласк и ещё тягуче-горького утреннего расставания, когда Роман на бегу закинет в себя любовно приготовленный завтрак и по темну рванёт в дорогу. А ей останется долгий-долгий клубок дней до следующей жаркой, и безнадёжно короткой ночи. И Иришка придумала себе забаву – ждать. Сочиняя и рассказывая сыну, как приедет папка, как они его встретят, что скажут, каким рецептом поразят. Так было проще не думать, а где взять силы, чтоб не заплакать потом, закрывая за родной спиной чужого мужа тесовые ворота? И как не опустить упрямую голову под настороженными взглядами соседей – да! Женатик!… Да! Но вам то что?
Нет, ей не нужен был этот посёлок, а одиночество… Не его ли она искала, когда убегала сюда от многочисленных друзей, родных и враз опостылевшего мужа? Иришка даже наслаждалась этим деревенским остракизмом и презрением. И сама училась презирать и не доверять. Смеяться особенно громко, петь по утрам, подметая во дворе и высаживая цветы, танцевать под дождём, включать непонятный деревне рок так громко, что через пару минут в голове начинало шуметь. У неё всё было хорошо! Всё! До «пятой волны».
Только с ней Иришка вдруг впервые испугалась тяжёлых стен, воющей за воротами пурги, даже долбящего рока. Как будто музыка бесшабашной юности напомнила: «А ведь ты совсем одна.»
Но самое страшное – не это. И даже не боль, захватившая спину и низ живота так, что единственное, чего хотелось – лечь на пол, как в детстве, прижав коленки к подбородку. Нет! Маленькая пяточка, настойчиво упёршаяся в бок, крохотная и беззащитная до тоски, вдруг разом перевернула устоявшийся мир, наполняя его ещё не понятым ужасом потери. Впервые в жизни Иришка испугалась не за себя, не за Романа, за которого раньше не задумываясь прыгнула бы в огонь, а за того, кто был куда дороже. Этот комочек под сердцем, чьи имена менялись каждый день, требовательно заявил: «Мама! Мама! Помоги!»
Сквозь пелену боли она явственно услышала это. И ужас, какого никогда не знала, охватил так, что боль отступила.
Иришка торопливо вскочила. «Надо – к людям! К фельдшеру! Надо. Надо. Надо.» – застучало в висках.
-Сыночка, сыночка, – прошептала. – Потерпи.
Будто это не её, а его пару минут назад крючило от муки. Налегла на ворота, заметённые февральской метелью, они подались… Вывалилась на улицу. Темень. Пустота и долгий, на одной ноте, вой ветра.
Живот опять точно стянуло в горячий комок. Села у забора на корточки и закачалась, пытаясь хоть чуть-чуть успокоить острый шквал.
-Я сейчас, сейчас… Не бойся, маленький, – пробормотала.
Когда горячие злые пальцы уже не стискивали всё внутри, распрямилась. До ворот соседей шла, как во сне. И когда потянула на себя калитку вдруг спохватилась:
«Господи, что ж я скажу, и что Людмила мне скажет?»
Впервые она назвала соседку не презрительным «Люська», а полным, звучным и гордым именем, но удивиться не успела. За забором отчаянно отозвались маленькие злобные шавки, разноголосые, как торговки на базаре.
«Ну, зачем ей столько псин, чего караулить-то?» – мелькнуло.
Соседка окликнула с крыльца:
-Кто там? -Я – пролепетала.
Людмила услышала. – Ты, чё ли? Чего так, на ночь глядя? – проворчала было, но осеклась. – Началось?
Иришка сжалась. Если прогонит сейчас, надо будет идти, ползти, катиться, стучаться во все ворота… Нельзя ей одной! Нельзя! Потому что она не одна теперь. Но соседка вдруг радостно засуетилась и озабоченно подхватила под руку: -Не знобись, не знобись. Заходи!
И ещё в темных сенках прокричала: -Машка! Машка! Вставай!
На крик вылетела заспанная Машка – двенадцатилетняя, крепкая, коренастая, круглолицая девчонка, с носиком вздёрнутым так, что, казалось, ноздри вывернуло наружу. — Чё, ма? -Не чёкай! На койку уложи. Чай дай с молоком. Я за фельшером. Отца буди, пусть трактор заводит. В район надо везти. -На тракторе? – удивилась Иришка. — Тю, дурная! Кто ж на тракторе рожениц-то? Растрясёт! Пурга ж, не проедут без Серёги. Ложись и не дёргайся. Сейчас я!
Людмила хлопнула дверью. И Иришке опять стало страшно, будто вместе с соседкой исчезла и появившаяся было защита.
Машка взбила подушку и робко поинтересовалась:
– Больно? Тётя Ира? – Нет, смешно! – оборвал отец. – Ты делай, что мать велела, а пытать успеешь.
Заходил по дому, загрохотал, заговорил отрывисто и нарочито весело: – А, соседка, соседика родишь, да? Ничего, это первый раз страшно, потом будешь как семечки щёлкать. Ничего. – Мы проедем? – спросила Иришка и скривилась. – А то! У меня, девка, не пупукалка, у меня – дэтэ. Это – зверь. Прогребусь. Тут только до трассы. Там-то дорожники чистят. Ничего, ты не думай, что прям сейчас рожать будешь. Людка моя первого часов двадцать рожала. Мы флягу самогона выпить успели. А она всё разродиться не могла. Успеем. Как люди родишь – на белых простынях, с врачами. А трактор у меня – зверь, соседка. Зверь! Считай, все уж лесхозовские тракторишки на запчасти раздербанили, я свой не да-а-ал. Наоборот, с соседних поснимал что мог. Вот знал, значит, что тебя. А?
Он так часто повторял «зверь», «а», «соседка», что Иришка поняла: он для неё это твердит – успокаивает. И с благодарностью подумала: наверное, мужчины в таких случаях всегда волнуются больше: они же не знают, как это – рожать. Тётя Катя, сельский фельдшер, выглядела очень пожилой. Долго и старательно мыла руки, пытая Серёгу, что там с дорогой. Тот что-то шептал. От шёпота становилось жутковато. Иришка вдруг представила: ребёнок появится тут, в деревне. И как? И что?
Иди уже, иди! – услышала Людмилин голос. – Думаешь, она ждать будет пока ты растележишься?
Руки у тёти Кати оказались удивительно осторожными и тёплыми. Иришка даже подумала, что зря всё время моталась в районный центр, можно бы и здесь наблюдаться. Самое чудное, не испытывала стыда или стеснения, будто всегда позволяла осматривать себя в незнакомом доме чужому человеку. Она как-то сразу поверила и усталым глазам врача, и тихому голосу, и уверенным ладоням.
— Ты дыши, девочка, ровно. Вот так, – тётя Катя набрала воздуха и выдохнула. – Так легче схватки пережидать.
И совсем не по-докторски погладила Иришку по голове. Она ухватилась за её ладонь и зашептала:
– Я боюсь…, боюсь, что ребёнок…, ребёнок… умрёт? – Не умрёт – улыбнулась фельдшер.– Хорошо сердечко слышно, сильный мальчик. – Почему мальчик? – Так подумалось. Правильно, что за него боишься, а не за себя, сейчас ты ему сильная нужна. – Рома не знает! – вырвалось вдруг отчаянно. – Ну что ж, узнает – приедет. Мужики – они такие, пока на руках не подержат – не привяжутся. А потом хоть дрыном гоняй, уже не оторвёшь. Приедет. Дыши, девочка, дыши. Всё у тебя хорошо будет.
И они задышали на пару, точно и у старого фельдшера начались схватки. Теперь боль не так страшила. Новые беспощадные волны пережидались легче. Иришка даже успела оглядеться и удивиться огромному – во всю стену – вышитому ковру. На балконе взволнованная Джульетта помогала подняться пылкому Ромео. Видимо, у мастерицы не хватило нитей алого цвета, поэтому верхняя вздёрнутая губка шекспировской героини получилась чуть бледнее нижней. От этого казалось, что Джульетта улыбается. -Это кто вышивал?
Маша в который раз поменяла остывший чай и ответила:
-Мама. И наволочку, и пододеяльник – тоже она.
Только сейчас Иришка заметила, что по углам покрывала разбегаются крохотные колокольчики. Точно такие же усыпно синели на подушке у стены и, видимо, на той, на которой лежала Иришка.
– Ну, кто тут у нас рожает? – В комнату вихрем ворвался рослый мужчина. – Куда в куртке?! – рявкнула неожиданно громко тётя Катя – Иди, Андреич, в кухню! Тебя, значит, Людка подняла? – А кого? У Рассохиных «шоха» – хрен пройдёт. У моей-то два моста. Серёга выехал давненько, смотрю. – Да с час где то. – Ну, девка, наделала шума…. Сижу, «Поле Чудес» смотрю, тут Людка визжит, как режут: вставай, соседка рожает. Я думаю: какая соседка? Уж не баба Тома ли сподобилась? А тут – вон что… – Ну, уж и шума. – усмехнулась тётя Катя. – А то! Людка ж сначала к Рассохиным, тот пьяный со вчерашнего, потом к Девятовым. А когда у Генки техника была в порядке? Нашла к кому. Уж потом ко мне. – сказал Андреич с явной гордостью.
До Иришки дошло, что пока она дышала тут и разглядывала Ромео и Джульетту, Людмила мчалась через всё село по хлещущей пурге, чтоб найти машину. У сердца, там, где нетерпеливо ворочался сынуля, стало тепло, и впервые с той самой минуты, как привёз её в Верх-Ключи Роман, на глаза навернулись слёзы… Не удержавшись на длинных ресницах, одна за одной побежали по щекам.
– Схватка? – встревожилась фельдшер – Что там Сергей? С ним кто есть? – Не первый год живём, Михайловна. Там Димка Рогов и дядя Костя Лисимчук. В три трактора расчистят. Добрый зимничек выйдет. Прокачу с ветерком.
Иришка подняла голову, стараясь разглядеть Андреича. А слёзы всё бежали, отчего виднелись лишь очертания рослой широкоплечей фигуры, а лицо только угадывалось. Но Иришка знала, что он улыбается. Она отёрла слёзы. Теперь думалось незаметно. – Эх, – крякнул Андреич, – Больно? Терпи. Рожать надо. В Верх-Ключах давно маленьких не было. – Господи! – всплеснула руками Екатерина Михайловна, – Ты в роддом всё собрала? – На комоде там, дома. – вспомнила Иришка. – Машка! – окликнула фельдшер, но Машка всё уже поняла и на ходу прыгнула в валенки. – Давай потихоньку одеваться, дочка. Иди-ка, Андреич, машину прогрей, переднее опусти. – Уже, – отозвался басовито. – Всё равно, иди. Не пялься. – Михайловна, а на что мне глаза? Ы?
Но всё же вышел к машине. Иришка запуталась в рукавах халата и никак не могла совладать с волнением.
-Давай валерьянки накапаю? – улыбнулась Екатерина Андреевна. – Не бойся. Всё – как с горки вниз. Уже утром кормить будешь и не вспомнишь, как рожала.
«Вспомню, вспомню!» – захотелось закричать. Но только выдохнула:
— Не надо валерьянки. Хорошие вы.
Тётя Катя на миг задумалась.
— Да нет, деревенские просто. Тут всякие есть, но в деревне легче жить. Не помрёшь, не дадут. Хорошо, что сюда приехала.
— Хорошо. – согласилась Иришка.Ей захотелось обнять врача. Не решилась. Только тихо ойкнула от новой схватки. И вскинула глаза: — Не дадут умереть – повторила уверенно.
Издалека зарокотал трактор. – Слава богу! Прочистили. Пошли, что ли, мамочка? – Пойдёмте! – вздохнула Иришка и шагнула за порог, в сенки деревенского дома.
Навстречу бережно протянул руки Андреич, лица которого Иришка так и не успела ещё разглядеть.
— Тоха, вставай, надо уходить отсюда. — С чего? Живём, никто не трогает. Ты лучше скажи – принёс что пожрать? — Тоха, пожрать я принёс, подсобил одному с разгрузкой. Вот он и сказал – мороз будет. Антициклон идёт. Минус 30 обещают. — Костер будем жечь. Первый раз что ли? — Где ты столько дров найдёшь? Замёрзнем. Антон выбрался из-под целой кучи старых шмоток. Они с приятелем всю осень собирали на помойках старые одеяла, пледы – всё, чем можно было укрыться. Натаскали кусков ДВП, фанеры. Сбили себе шалаш, чтобы было, где укрываться по ночам. Морозов сильных до сих пор не было и два бомжа довольно успешно выживали. Не гостиница, конечно, но зато наверняка. Не надо каждый раз искать, куда приткнуться на ночь. — А куда пойдём? – спросил Антон. — Есть одно место! Вон в тех домах, — и приятель показал на девятиэтажки. — Подъезд? – выкинут среди ночи, — возразил Антон. — Там чердак открыт. Если в подъезд проберёмся, то на чердаке пару дней просидеть можно – теплее, чем на улице. Пожрать с собой, можно вообще не выходить. Воды только надо взять. Антон подумал. Такой мороз на их «вилле» на самом деле можно и не пережить. — Ну, пошли, надо ещё в подъезд попасть. Они взяли несколько пустых бутылок под воду и направились к большим домам. Оба бомжа были на улице довольно давно. Антон не знал, как попал с такую ситуацию его приятель. Не спрашивал, а тот сам не говорил. Сам Антон оставил квартиру бывшей жене. У него были кое-какие накопления, думал купить комнату в коммуналке. Но нарвался как-то вечером на веселящуюся подвыпившую толпу. Очнулся в больнице. Сначала даже не мог вспомнить кто он. Потом вспомнил имя – Антон. И – всё. Мелькали какие-то куски в памяти. Из больницы попал на улицу. Сначала то и дело влипал в неприятности. Потом приспособился. Встретил Вована. Вместе стало полегче. Они подошли к одному из домов. — Крайний подъезд, — сказал Вован. В подъезде была железная дверь с домофоном. На самом деле, проникнуть внутрь было довольно просто. Жильцы часто не спрашивали, просто нажимали на кнопки и дверь открывалась. Но в этот раз им не везло. Им или никто не отвечал или начинал допрос – кто, к кому… и дверь оставалась закрытой. Становилось совсем холодно. Антон предложил попробовать в другом подъезде, но Вован возразил, что чердак может быть закрыт и тогда им не удастся отсидеться несколько дней. Максимум одну ночь. В конце концов, им повезло. К дому подъехала машина, из нее вышла женщина и, открыв дверь, стала вносить в подъезд вещи. Антону удалось подтолкнуть кусок льда и дверь закрылась неплотно. Подождав пару минут, пока женщина поднимется на свой этаж, они зашли и быстро поднялись до чердака. Дверь на самом деле была приоткрыта. Они осторожно поднялись на лифтовую площадку и зашли на чердак. — Только тихо, сильно не топать, а то в квартирах услышат. Они осторожно пробрались в угол, где было потеплее. Приятели устало уселись. — Смотри – пока стояли – вода замерзла, — сказал Вован. Воду они набрали из крана в знакомом киоске, где иногда помогали с разгрузкой товара. — Живём, — облегченно сказал Антон, — а долго морозы будут? Не говорили тебе? — Да, вроде, с неделю. Антон с сомнением посмотрел на припасы. — На неделю не хватит. — Поживём, увидим. Пока есть и ладно. Они поели. На чердаке было теплее, чем на улице и в их шалаше. — Давай спать, — предложил Вован. — Ага, — отозвался Антон, — кто спит, тот обедает. — Кто сказал? — Д'Артаньян сказал, — вздохнул Антон. Они только собрались уснуть, как услышали в подъезде шум. — Черт, — вздрогнул Антон, — неужели все зря… — Да не могли нас увидеть, — тихо отозвался приятель, — ну, орут люди. Мало ли. — Опять ты притащила эту блохастую дрянь! – орал мужчина, — убери его немедленно! Еще раз притащишь – я его с балкона выброшу. Спасительница хренова!!! Потом послышался женский голос, но что говорила женщина, слышно не было. Бомжи сидели тихо. Скоро вопли в подъезде прекратились. Громко хлопнула дверь. — Пронесло, — решил Антон. — Давай все-таки спать. *** Они заснули. Через некоторое время Антон почувствовал, как кто-то привалился к нему сбоку. Он открыл глаза и увидел рядом два светящихся глаза. Антон вздрогнул и тут же тихо засмеялся – кот. — Напугал ты меня, приятель, — прошептал он пришельцу. Кот тихо мявкнул. – Это тебя недавно выгнали? Значит – ты тоже бомж. Давай, ложись, рядом теплее, ты верно решил. Ночь прошла спокойно. Утром они поели. Вован недовольно посмотрел, как Антон скармливает коту дешёвую сосиску. — Вот ещё, кормить всякого! — возмутился он. — Он тоже бомж, — ответил Антон, это его вчера выгнал мужик. Своим помогать надо. Вован буркнул что-то, но больше не возражал. День они провели на чердаке, изредка вставая и разминаясь. Один раз Антон выглянул на крышу – воздух там просто звенел от мороза. Он закрыл дверь. Погрел руки над вытяжкой. Оттуда пахнуло чем-то вкусным, домашним, почти совсем забытым. Ближе к вечеру они опять затаились в углу. Потолки были тонкие и их шаги непременно услышали бы. Кот так и сидел с Антоном рядом. К Вовану он не приближался, чувствовал отношение к себе. Поздно вечером кот встрепенулся. — Кис-кис-кис, — услышали они. Кот побежал на зов. — Хороший мой, умница, Мишка, подожди немного. Вот поесть тебе принесла. Не обижайся на него. На работе не ладно, вот и злится. Что-то не получается, — продолжала говорить женщина, — Проект какой-то. Ты поживи тут пару дней. Я тебя кормить буду, только не уходи никуда. Успеешь ты к своим кошкам! А холодно как на улице! Антон услышал, как кот грызет корм. Женщина ещё поговорила с ним и ушла к себе домой. Ещё день бомжи просидели на чердаке. Кот Мишка сидел с ними. Днем он спустился в подъезд, но скоро вернулся. Вечером опять пришла женщина и насыпала ему корма. На третий день у бомжей закончилась вода. — Надо вылезать. Без водки плохо, без воды – никак, — сказал Вован. — Давай вечером попросим воды у той, которая кота кормит? – предложил Антон. — Ну и погонит она нас… а мороз зверский. — А, может, и не погонит. Кота жалеет. — Ты в коты не годишься, — отозвался приятель, — да и выпить охота. Пойду я, прогуляюсь. Антон спорить не стал. Вован ушел. Антон выбрался на крышу, нашел снег почище. Кое-как натолкал немного в бутылку и поставил около вытяжки. Воды получилось мало. Немного воды было у кота в пластиковой коробке. Антон отхлебнул пару глотков. Кот Мишка недовольно посмотрел на него. — Прости брат, — сказал Антон, — Вован принесет воды, я тебе налью. Пить сильно хочется. Антон прождал Вована зря. Вспомнив про телефон, он позвонил пару раз, но Вован был вне зоны доступа. » Ну – жизнь», подумал Антон, — «мобильники у всех. Может у него сел? И не зарядишь на улице». Что случилось, он не знал, и так и не узнал позже, но приятель, с которым они делили добро и худо исчез из его жизни насовсем. *** Антон просидел на чердаке ещё день. Уйти он конечно мог, но боялся потом не попасть назад. Еда закончилась, пить хотелось просто нестерпимо, и он решился. Когда женщина пришла кормить кота Мишку, он подошел поближе. Предварительно он откашлялся, пытаясь сделать свой огрубевший и простуженный голос помягче. — Девушка, — нерешительно сказал он. Женщина вздрогнула и с испугом посмотрела на заросшего бородой мужчину, который смотрел на нее из двери чердака. – Могу я у вас попросить воды? Женщина нерешительно помедлила, но Антона выручил кот Мишка, который стоял рядом с ним и даже потерся об его ногу. — Хорошо, я сейчас, — ответила она и спустилась на восьмой этаж. Минут через десять она вернулась и протянула ему бутылку минералки. Кот Мишка хрустел кормом, а Антон за один прием выпил литр воды. — Вот спасибо вам, — сказал он. – Огромное спасибо. Он посмотрел на грызущего корм Мишку. Женщина проследила за его взглядом. — Вы, наверно, есть хотите? – спросила она. — Нет, спасибо, вот пить хотел сильно. — Мне почему-то кажется, что вы врете, — усмехнулась женщина. – Мишка – врёт он? Кот мявкнул. — Вот видите, Мишка меня обманывать не будет. Подождите. «Да куда я денусь!» – подумал Антон. Женщина принесла ему пакет с хлебом и куском ветчины и ещё бутылку воды. Антон взял. — Спасибо большое, — сказал он, и спросил, — Как вас зовут? Вы меня очень выручили. Я вас прошу – не говорите никому, пожалуйста. Через пару дней будет теплее, и я уйду. Женщина посмотрела на него. — Меня зовут Ирина, — ответила она. — Хорошо, я не скажу мужу. — Спасибо, — повторил Антон. Ирина усмехнулась: — Мишку благодарите, он очень хорошо чувствует людей. К плохому бы ни за что не подошел. Она посмотрела на часы. — Сейчас муж придёт. Вам что-нибудь ещё нужно? — Книжку, — неожиданно сам для себя сказал Антон. Ирина удивилась: — Какую? — Любую. Я люблю читать. Любил… раньше. Я осторожно буду, постараюсь не испачкать. — Ну, хорошо, — ответила она, — я сейчас. Ирина принесла ему Дюма «Три мушкетера». — Не знаю, подойдёт ли — первое что попалось на столе, — сказала она. Антон взял в руки томик. — Первая книжка за пару лет, — сказал он. – Спасибо вам, Ирина. Женщина кивнула и быстро спустилась на свой этаж. Антон отпрянул на чердак и услышал густой бас, который уже слышал несколько дней назад. *** Он прокрался в угол. Уже было темно, и читать невозможно. Он отломил хлеба, откусил ветчины и стал медленно жевать. Кот Мишка принюхался к ветчине. Антон поделился с ним. Половину хлеба и ветчины Антон оставил на потом. С наслаждением напился и лег спать. «Что с Вованом? Куда делся? » – подумал он засыпая. Мишка урчал рядом. На следующий день Антон снова вылез на крышу. Воду тратить ему было жалко и он как следует вытер руки снегом, прежде чем открыть Дюма. Согревшись, он осторожно развернул книгу. Он хотел начать сначала, хотя когда-то знал содержание наизусть, но книжка открылась там, где в нее был вложен листок бумаги. Машинально Антон взял листок в руки и увидел формулы. Знакомые формулы. Расчеты для какого-то строительства. Он отложил Дюма в сторону, стал проглядывать расчеты и нашёл ошибку! «Откуда я это знаю?» – спросил он сам себя, «Я был – кем? Инженером? Строителем? Кто бы это не писал – вот тут он не прав!» Антон огляделся – вокруг него было полно всякого хлама. Банки, бутылки пустые, коробки. Он подошел к коробкам – ещё банки трехлитровые, тряпье. Не то. Ему нужен был карандаш. Наконец в одной из коробок он нашел засохшие краски, старые высохшие шариковые ручки и огрызок карандаша. Антон забыл про Дюма. Он смотрел на формулы. Надо пересчитать. Он порылся в коробке еще раз и откопал старую пожелтевшую тетрадь. Калькулятора у него не было, пришлось вспомнить детство и считать столбиком. Он даже зарычал от злости – не хватало ему калькулятора! Потом он вспомнил про свой старенький телефон. Калькулятор есть там! Он вытащил старенькую мобилку из кармана. Заряда почти не было, но несколько расчетов Антон сделать смог. Он вздохнул, сложил тетрадку, положил внутрь листок из книжки. «Ну, вот теперь можно и почитать» – подумал он. Вечером Ирина пришла кормить кота Мишку. Антон поздоровался и передал ей тетрадь с расчетами. Она недоуменно посмотрела на нее. — В книге был листок. Я нашел там ошибку. Может поэтому у вашего мужа и не получается. Передайте ему. — Хорошо, — сказала Ирина. «Надо уходить» – подумал Антон, но идти на ночь глядя ему было некуда. И он отложил уход до утра. «Не будет же мужик ночью проверять тетрадь. У него молодая красивая жена. Ночью надо другим заниматься». Он погладил Мишку. — Если я прав, то тебя скоро назад пустят. А, может, и совсем оставят, Мишка. Антон собрался спать, но вдруг услышал тяжелые шаги по лестнице. Темноту чердака прорезал луч света. Антон поднялся. К нему шел могучий мужик с фонарем в руке. Человек подошел, опустил луч в пол и протянул Антону тетрадь. — Ты считал? – спросил он басом. — Я, — ответил Антон. Мужик протянул ему руку. — Борис. — Антон. — Пошли, если других дел нет. Вопросы у меня. Антон посмотрел на сидящего на полу Мишку. — Можно его взять? — Да бери, — усмехнулся Борис, — чего уж там. Они спустились на восьмой этаж. В двери квартиры стояла Ирина. — Ванну набери, — скомандовал Борис. — Уже, — ответила Ирина. — Умница, — сказал Борис и мотнул Антону головой – купайся. Антон зашел в ванную. Господи! – сколько он не мылся вот так, как нормальные люди. Борис зашел, сгреб его одежду и протянул спортивный костюм. — Выброшу – завтра что-нибудь подберем. Через час, разомлевший от чистоты, Антон вышел из ванной. Борис приглашающе махнул ему из кухни – иди сюда и показал на стоящие тарелки – ешь. Потом налил по стопке – за знакомство. Когда Антон поел и поблагодарил, Борис достал тетрадь. — Вот тут – почему так? Ночью Ирина встала. Мужа рядом не было. Она вышла в коридор и услышала негромкие голоса из кухни. Ее муж и какой-то молодой мужчина сидели за столом и спорили. Ирина не сразу узнала этого человека. И только когда подошла поближе поняла, что это найденный на чердаке Антон. Без бороды, чисто вымытый он выглядел на двадцать лет моложе. — Мешаем тебе, да? – виновато спросил Борис. – Мы сейчас уже закончим. Ложись, Ирочка. — Мать моя, — воскликнул он, взглянув на часы. – Время — два. Давай спать, Антон – вставать рано. *** Антону постелили в зале. Он блаженно растянулся на диване. На чистой простыне. Сказка. Просто сказка. Его расчеты были проверены и оказались правильными. На вопрос Бориса – как и откуда? Он честно все рассказал. Про больницу, про то, что помнил только имя. И про листок бумаги, которым была заложена страница в книге, и который что-то пробудил в нем. — Если это вспомнил – значит и остальное всплывет, – решил Борис. — Будем искать. А пока поработаешь у меня. Грех терять такого специалиста. Ночью к Антону пришел кот Мишка. — Ты мне помог, — сказал ему Антон, — ну и я тебе немного. В расчете?
