За праздничным столом с трудом разместилось большое семейство: правнуки, внуки, дети, племянники, сестра. А во главе в удобном кресле усадили виновника торжества — дедушку. Бабушка скромно пристроилась на углу.
‒ Саша! Мы собрались здесь и очень рады видеть тебя в добром здравии! Позволь поздравить тебя с такой замечательной датой ‒ девяносто лет! Дай Бог нам всем дожить до такого возраста. Ура! Ура! Ура! – радостный перезвон рюмок наполняет комнату. Гости оживились.
‒ Дядя Саша, вот мы собрались тут – аж четыре поколения! И хочется надеяться, что ты доживешь и до пятого, – все многозначительно посмотрели на шестнадцатилетнюю правнучку. Захихикали. Но искренне и от души пожелали дожить.
Дедулю любили все, он был спокойным, умным и работящим человеком. Проработав до глубокой старости, приобретя седину и кучу болезней, он не сдавался, тихонько мастерил что-то в своей комнате или сидел за компьютером.
Бабуля всегда была рядом с ним, ухаживала изо всех сил, следила и выводила гулять. Силе ее духа мог позавидовать даже самый здоровый и молодой.
А ну-ка, лет в восемьдесят сделать три конца по Москве, посидеть за двумя праздничными столами и вечером скромно пожаловаться на то, что стала сильно уставать!
‒ Господа, мы вчера с Машей обсуждали вопрос: а что же такое – девяносто лет? Это первый трактор в стране! Вдумайтесь в это! Человек, видевший первый трактор, первый телевизор, строительство Останкинской башни, коллективизацию, индустриализацию, социализацию, приватизацию и сейчас успешно осваивающий компьютер и мобильный телефон! Нет, в моей голове все это не укладывается.
Про войну дед рассказывать никогда не любил и ни на какие уговоры не поддавался. Но прошел ее от начала и до конца всего с одним ранением руки.
С ним, кстати, связан один интересный факт. Перевязали ему руку и отправили в медсанбат пешком топать. Лето, жара, пить хочется. Под повязкой зуд какой-то. Пока дотопал, пока очереди дождался… Сняли повязку – а там опарыши жируют! Противно, да, зато они руку от заражения спасли – весь гной выели.
Стук вилок перемежался воспоминаниями о прошедшей эпохе. Сколько всего уместилось в такой незначительный отрезок времени.
‒ Первый паровоз я увидел в шесть лет, — начал рассказывать дедушка. Он стоял на станции – огромный, черный, с кучей колес. Я встал и смотрел на него и не понимал, как же он может двигаться?
Из трубы валил черный дым, а я завороженно глядел, пока отец не дернул нас к поезду. Забросил в вагон вещи, нас, детей, подсадил, а потом и сам влез – высоко было. И мы поехали. С тех пор я и увлекся поездами. Вот, из МИИТа поздравление прислали.
‒Дед, а ты помнишь, как снимал строительство Останкинской башни? На кинокамеру.
‒ Да… А еще из детства помню, очень интересно мне было, как же по телефонным проводам разговор передается. Провода на столбах были развешаны. И вот я смотрел, а провода качались — волна такая шла. И я думал, что это слова бегут.
Правнуки смирно сидели за столом и, открыв рты, внимательно слушали бабушку с дедушкой. Им было безумно интересно узнавать, как же жили раньше. Когда не были ни телевизоров, ни мобильных телефонов, да и проводные были не в каждой квартире.
‒ Ребята, а давайте выпьем за нашу бабушку! Тетя Галя, хочу сказать, вот то, что дядя Саша дожил до такого возраста, во многом твоя заслуга. Твоими заботами и уходом он сейчас рядом с нами.
‒ Да ну, какая там забота, — скромно отмахивается бабуля. – Укрываю вот его ночью, да слежу, чтобы лекарство вовремя пил.
‒ Она еще ночью по пять раз встает и проверяет – жив ли еще.
‒ Тетя Галя, спасибо тебе, что ты так внимательна к дяде Саше и к нам всем. Кто еще всегда в курсе всех проблем родственников, кто всегда поддержит и даст совет! А ведь тебе тоже в следующем году будет девяносто…
А бабуля скромно кивала и суетилась между столом и кухней, присаживаясь едва на пять минут: ‒ Сашок, ты чего не ешь? Петенька, ты рыбку будешь? Женечка, принеси еще хлебушка, что ж он так быстро кончается…
Угомонить сгорбленную сморщенную старушку было очень сложно. Она желала позаботиться о каждом. И кажется, именно это ее стремление быть нужной позволяло прожить столько лет, давало силы.
Она воспитала двоих детей и троих внуков, она сидела у постели больной дочери и внука, ухаживала за дедушкой, когда у него был инфаркт и инсульт.
Она находила доброе слово для каждого. Обыкновенная и, в то же время, совершенно необыкновенная женщина.
‒ Сашок, сфотографируй нас с дедом. Кто знает, может, уже и не увидимся мы с вами.
– При каждом прощании уже лет так двадцать бабуля прощается с внуками, как в последний раз. И растет количество фотографий в семейном альбоме Торжество подошло к концу, гости расходились, унося в сердце частичку тепла…
… Возможно, всё же стоило простить её и в этот раз. Но Гриша уже не мог. Видно, надорвался… Когда они с Натахой только собирались пожениться, то мать плакала и сына уговаривала: — У них же вся родня непутёвая, сынок! Мать её по всем свадьбам в округе таскалась, чтобы только на дурнину напиться и песни поорать. Потом, как побитая собака, шла ко двору.
А там её уже муж, отец покойный Наташкин, поджидал. Бил её смертным боем дня три. Она аж чёрная вся становилась. Отлежится в сарае и дом убирать начинает. Скребёт, моет. Даже потолки сметёт и нужник выскоблит. А потом пироги печь берётся. Пироги, правду сказать надо, у неё знатные выходили, хоть и делала всё, словно бы балуясь, так, между делом будто. А получалось всё у неё, как в ресторане высшего разряда.
Гришка улыбался и перебивал: — Ой, мам! А откуда ты знаешь, как в ресторане-то? Бывала, что ли?
— Так отец, когда на курорт ездил, рассказывал.
— На какой там курорт, мама! В Секисовку – тридцать вёрст от нас! Построили на берегу озера дом отдыха и водой из родников народ поят, говорят – «целебная». А мы с ребятами в тот «ресторан» заезжали, когда в прошлом году в область зерно возили. Столовка обыкновенная: борщ, котлеты с горохом и пирожки с картошкой. А пирожки такие, что если на ногу уронишь, то инвалидом сделаешься.
— Вот я про то и говорю, что Томка, Наташкина мать, лучше стряпалась! – не унималась мать. Потом, смекнув, что это ведь она непутёвую сейчас хвалит, а надо бы наоборот, вытирала кончиками платка уголки губ и продолжала: — А так-то – никудышная была…
— Как это – «никудышная»? Мне Наталья сама материны фотографии показывала. Она там – просто красавица! Губы, глаза, волос на голове целая корона будет!.. Мать подтыкала под платок жиденькие свои волосики, выбившиеся на лоб, и не унималась: — Да что толку в её красоте-то было!
Всю жись для Фёдора, супруга её благоверного, сплошная неприятность. Он ведь через ту красоту и работать в колхозе ей запретил, чтобы мужики чужие не пялились. Сначала всё дрался со всеми: что ни парень молодой в селе, то Федькин враг наиглавнейший.
А потом дома посадил, чтобы за хозяйством да за детьми следила и без его ведома за ворота – ни-ни. Он ведь через неё, через супругу свою ненаглядную, с лучшим другом своим, с Сенькой Лапиным, раздружился, хоть в соседних дворах выросли, в школе десять лет за одной партой просидели и в армию вместе пошли. Вместе и вернулись. Вместе и за Томкой ухаживали.
Но она Фёдора выбрала. А он-то, после свадьбы, к Семёну, который дружкой у него на свадьбе был, подошёл, и сказал ему: «Ты, Сеня, друг мне, конечно. Но больше на двор ко мне не ходи – не дразни судьбу». С тех пор даже не здоровались, когда на улице один мимо другого проходили.
Гришка смотрит куда-то поверх материной головы и словно бы самому себе говорит: — Вот и я за Наташку так же… Ничего не пожалею, никого не пощажу…
— Дурррак ты у меня, сынок! – в сердцах кидала мать и, махнув рукою в его сторону, снова по хозяйству суетиться начинала. Чё тут теперь?!. Рассказывай – не рассказывай, а поженились Григорий с Натальей всё равно.
Поженились, значит, и началась у них жизнь семейная. Григорий шоферил в колхозе, а Наталья в сельпо, за два дома от их хаты, торговала. Гришка, без дела всякого, а так, чтобы проведать по два-три раза на дню в магазин наведывался. Да сразу-то не заходил, сначала в окошко глянет: с кем там жена его ненаглядная сейчас беседует и как покупателей обслуживает.
В эти моменты он их всех прямо ненавидел. Это за то, что они с нею, а не он сейчас разговаривают. И им, а не ему Наталья улыбается губами своими пунцовыми. Даже если покупателем был и старик Михеич, пришедший за чекушкой.
С работы Наталью свою он всегда забирал на машине и вёз её до дому аж метров, наверное, триста. За эту недлинную дорогу расспросить успевал, как ей сегодня работалось, и кто в магазин заходил. У дома её из машины высаживал. И, пока она шла через двор, в дом входила и начинала ужин готовить, пулей свистел в гараж, чтобы машину поставить и почти бегом вернуться домой, чтобы там не дай Бог чего не случилось за время его отсутствия.
Когда же в аварию попал, после которой ему обе ноги выше колена ампутировали, то, не долечившись, не дождавшись, пока раны окончательно заживут, из больницы районной сбежал. До дому на попутках добрался. Когда через порог перевалился в хате своей родной, то бинты, которыми культи были замотаны, были ярко-красными.
А Гришка сразу, с порога, сказал жене самое важное: — Уходить от меня даже не помышляй. Из-под земли вырою и зубами порву того, на кого ты меня променять вздумаешь!..
Наталья со стола в этот момент убирала. После таких мужниных слов присела бессильно на табуретку, уронила руки на колени и, не отводя глаз, глядя прямо в его огненные очи, ответила: — Куда же я от тебя денусь такого…
Он перебил, вскричал так, что вмиг в уголках губ пена белая взбилась: — Какого?!. Убогого?.. Инвалида?.. Наталья, спокойно так, помотала головою из стороны в сторону и ответила: — … верного такого. Кто ж меня ещё так любить-то будет?..
Гришка прислонился головою к притолоке и заплакал. А сам всё мотал головой и своё твердил: — Врёшь ты, врёшь… Не это сказать хотела… Подошла она к мужу, села рядом прямо на пол, уткнулась ему в плечо и вместе с ним плакать начала.
Но – обманула всё же Гришку Натаха. Ушла от него через год. С того дня, как он из больницы сбежал, чахнуть начала, прямо на глазах таяла, как свечка храмовая. А что, почему — про то ни один доктор толком сказать не смог. Всё на какую-то «депрессию» ссылались…
… И теперь вот сидел Гришка у её свежей могилы, плакал навзрыд. А простить всё равно не мог. Потому что сбежала-таки жена от него, оставила мужа вдвоём с его любовью на белом свете жить да маяться…
Жил в деревеньке Анютино Макарка-плотник. Да и то сказать, плотник-то был из него негодный. За что ни возьмется, все у него криво да косо.
Свою избу, и ту не мог поправить. Брал, правда, недорого за свою работу, вот и тянулись к нему такие, что победнее.
Была у него и жена, Дарья хроменькая, да померла. Остался Макарка с дочуркой, ну, ту женина родня к себе забрала. На что мужику-бобылю девчушка меленькая? Он и о себе-то позаботиться не может.
Зато уж праздники Макар любил! Вот где погулять можно, побалагурить, а то и выпить на чужой счет — своих-то денежек у него всегда в обрез было.
Вот раз бабка Лукерья, сводня деревенская, ему и говорит: — Ты бы женился, Макарка! А то гляди: изба не метена, щи простывшие, огород сорняком зарос.
— А ты не с нашего села сватай, а с дальнего, где тебя не знают. Ищи девку победнее да подарочков посули.
— И то дело! — обрадовался Макар.
— Пойду верст за сто, авось, засватаю какую. Бедные-то девки разбирать не станут, сладкой жизни они не знают, а к работе привычны.
Сказано — сделано. Подпер Макарка дверь колышком, вышел за ворота и отправился искать дальнюю деревню победнее.
Подарочки прихватил: серебряная брошечка от Дарьи осталась, да перстенек с красным камушком — вот и все наследство. Думает Макар: пряничек еще прикуплю по дороге, али леденец какой, вот и ладно будет.
Шел он шел, уж и надоело ему. Пряник в дороге прикупил, да сам и съел в тот же день.
«И так сойдет, чего там!» — думает. А солнце печет, жарко. Дома бы Макар на лавке растянулся, а тут деваться некуда. Вот так шел он и дошел до развилки.
Стоит думает: куда бы теперь? Места все одно незнакомые. Поглядел на обе дороги — одна, вроде как, больше езжена, стало быть, там деревня поболе да побогаче будет. А вторая — поуже, ну, стало быть, там и безлошадных больше.
Стоит Макарка, раздумывает. Глядь — на узенькой дороге вдалеке — девка с лукошком. Саму-то ее не разглядеть, а только и видно, что коса у ней светлая да рубаха на ней красная. Ну, раз так, то решил Макар на узкую дорогу свернуть.
Прошел он поле, дорога в лесок ведет. Вошел Макар в лес — темно, непривычно, даже страх напал. Тут бурелом да там валежник, дорожка совсем узенькой стала.
Думал было Макар назад к развилке поверотить, а смотрит — девка-то так и идет чуть впереди. Ну, не пугливей же он девки-то?
Побежал Макар за нею, а та будто все дальше и дальше, никак ему ее не догнать. Хотел было Макарка ее окликнуть, глядь — пропала девка, а в лесу просвет показался. Добежал Макар туда и вышел к лугу.
Постоял, огляделся. Чуть в стороне — деревня, небольшая совсем. Впереди луг, сенокос, девки работают, сено в копны метают.
А наверху, на копне, стоит с вилами давешняя девка в красной рубахе. «Ну, — думает Макар, — была не была!» Подошел.
— Бог в помощь!
— Спасибо! — отозвались несколько голосов.
— Что за деревня будет?
— Залесье. А ты сам откудова?
— С Анютина иду.
— Это где ж такое? — спрашивают девки, — Небось, далече?
— Верст сто отсюда. — говорит девка в красной рубахе.
— Верно! — обрадовался Макар. — Как есть сто верст!
— Ты кто же будешь? На богомольца не похож, на нищего, вроде, тоже. Засмеялся Макар: — А может, я купец, торговый человек?
— Эвон! — говорит одна девка.
— Где это купца безлошадного видали, чтоб пешком сто верст тюхал!.. И куда ж ты, горе-купец, идешь?
— А к вам и иду. Невесту хочу сватать. Засмеялись девки, заговорили все разом, шум, гам поднялся.
— Что же у вас в Анютине, девки кончились? — спрашивает та, что в красной рубахе.
— Так ведь… — замялся Макар, — Я ж уже вдовый.
— Что ж за грех, что вдовый? — отвечает она.
— Не хозяйственные наши девки, — пустился врать Макар, — Работать не любят. А мне хозяйка нужна.
— Ишь ты, девоньки! Работницу дармовую ищет!
— Пошто дармовую? У меня и подарочки есть, во, глядите-ка. Развернул Макарка платочек, где брошечка с колечком лежали. Окружили его девки, смотрят.
Только та, что на копне стояла, глянула мельком и снова за работу взялась.
— Детки-то есть у тебя? — спрашивает одна.
— А то как же! Девчушка, Глашенька. Годков пять, не то шесть.
— Эх ты! Пять, не то шесть! — засмеялась девка.
— Это женино, поди? — кивнула на подарки.
— Так то не твое, мужик, а Глашенькино приданое. Что ж ты у родного дитяти отнял? Видать, совсем бедно живешь? Засуетился Макар.
— Я, — говорит, — плотничаю, с этого и хлеб ем.
Смеются девки, а та, в красной рубахе, только головой покачала: — Хлеб-то ты ешь, а родимой дочушке от тебя, чай, и сухарика в праздник не перепадает…
Давайте-ка работать, девоньки! Чудной этот мужик, не об чем с ним балакать.
— А ты, — говорит Макар, — девка с гонором, мне такие по нраву. Я за тобой по лесу шел сейчас, вот, думаю, она меня и выведет к деревне.
Опустила девка вилы: — Пьяный ты али глупый? Какой тебе лес? Самая страда, каждый час год кормит, а я с тобой по лесам бегать буду!
— Да как же? Ты с лукошком шла, а я уж бегом за тобой, вот сюда и вышел.
— Ой, беда, девки! Видать, он грибов поганых объелся… С утра я тут работаю, мужик, ни в какой лес не ходила. Нечего там и собирать в эту пору. А ты шел бы себе с Богом, а то вернутся наши мужики, наваляют тебе.
— Драчливые у вас мужики? — спрашивает Макар.
— Мужики как мужики. Забоялся, что ли?
— Я смирный. — говорит Макар.
— Пойдешь за меня — не обижу. Сказывай, где твоя изба, приду сватать тебя.
Снова девки в хохот, визги, веселье, совсем на смех его подняли. Пока этак Макар девок развлекал, подоспело время к обеду.
Только девки работу закончили, слышат — что такое?
Бегут две бабы от деревни. Оказывается, на широкой дороге, что от развилки шла, мужика из соседнего села ограбили и убили.
Перекрестился Макар: — Кабы я по той дороге-то пошел, так и меня бы там прибили, а то вот свернул за тобой… — кивнул девке в красной рубахе.
— Как звать-то тебя?
— Степанидой меня звать, а вдругорядь тебе говорю — не шла я по лесу.
— Шла — не шла, — говорит Макар, — а мне смерть стороной. А звать тебя, как мою матушку покойную, тоже Степанидой была. Пошел Макарка в деревню, на ночь постой искать.
Только поравнялся с первым двором, как вся прыть с него слетела. Дома стоят крепкие, заборы ладные, дворы у всех широкие, ребятишки высыпали — одежа на всех хорошая. Богатая деревня оказалась.
Испугался Макарка, а потом думает: а ну, как примаком возьмут в избу? В хорошей-то избе чего б не работать?
Только насилу нашел постой. Никто в деревне на ночь не принимает, но бабушка одна добрая пустила его к себе.
Крылечко попросила ей поправить. Ну, Макар тут расстарался! Все приладил, как надо, накрепко. Обрадовалась бабушка, говорит: — Руки у тебя золотые, сынок, спасибо тебе. На совесть сработал!
Макару непривычно, что его работу хвалят, стоит, как язык проглотивши.
А бабушка допытывается: — Ты, слыхала, за невестой к нам? Что ж, работник ты хороший, мужик молодой. Присмотрел какую?
— Эх, — отвечает Макар, — да пойдет ли она за меня? Есть тут одна, Степанидой зовут. Задумалась бабушка, и головой качает: — Девок наших я всех знаю, а никакой Степаниды промеж них нет.
-Да как же нет! Сама мне сказала. Матушку мою, покойницу, тоже Степанидой звали, я оттого и запомнил.
— Да так ли, сынок? — качает головой старуха, — Есть у нас одна Степанида, да та уж такая, как я. А других в нашей деревне не припомню.
Дивится Макар. Ну, думает, насмеялась надо мной девка! Но ничего, завтра с утра повыпытываю!
С утра пошел Макарка снова на сенокос. Работают девки, а как ни смотрел, нет средь них вчерашней Степаниды! Стал спрашивать — девки смеются, говорят, не бывало у них такой.
— Да как же? — кричит Макар. — На копне же стояла, на самом верху. Все-то надо мной смеялась.
— Все мы там по очереди стояли, мужик, а уж и смеялись-то над тобой все.
— Кто вчера из вас в красной рубахе был?
— Что ты! — заливаются смехом девки, — Красную одежу у нас по праздникам надевают, а не на работу! Поди-ка, ты вчера пьяный был, мужик, лешиха тебе и привиделась!
Задумался Макарка. Так, да не так! Погостил Макар у той бабушки еще денек, и в обратную дорогу собрался. Делать нечего, не вышло у него сватовство.
Бабушка ему и говорит: — Ты не кручинься! Не бывало еще такого, чтоб молодцу невеста не нашлась, а красна девица жениха не дождалась. Господь управит как и не ожидаешь.
Пошел Макар назад в деревню. Вот на полдороге нагоняет его телега. Едут три монахини в город, предложили подвезти.
Смотрит Макарка — две монашки пожилые, а третья — та самая девка и есть, что ему привиделась, Степанида!
— Когда же ты, сестричка, постриг успела принять? — спрашивает.
— Да уж как два года. — отвечает.
— Как так? Я тебя два дня назад видал в Залесье!
— Что ты! — засмеялась монашка.
— Мы сегодня только выехали, в Залесье не сворачивали.
— А звать тебя как? Не Степанидой ли?
— Степанидой. Да только это в миру я была Степанидой, а сейчас я сестра Нектария. Ты откуда же меня знаешь?
— Я и сам не пойму, — отвечает Макар. И рассказал монахиням все, что с ним приключилось.
— Матушка твоя о тебе печется. — сказала та монахиня, что лошадью правила.
— Ты ежели без Бога живешь, так ей тяжко это, вот и хочет она тебя на верный пусть наставить.
Задумался Макар, может, впервой в жизни так крепко задумался. Ведь и впрямь, жил он без Бога.
Работу делал кое-как, дитя родное совсем позабросил, гульба да баловство на уме, женино малое наследство и то чуть девкам не роздал.
А теперь как людям показать, что не таков он? Кто поверит, что он и работать может на совесть? Вот сказала же бабушка, что руки у него золотые! Да что теперь уж, эх…
Старая монахиня словно мысли его прочитала:
— Ты о том не тужи. Работай не для людей, а для Бога. Чтобы мир Божий от твоей работы краше становился. Такому труженику Бог завсегда пособит. Христос-то и сам плотничал!
* * *
Долго народ тогда дивился. С тех пор, как Макарка за невестой ходил, вернулся, как подмененный.
Избу наладил, забор поправил, сараюшку укрепил. Все, что делал али в починку принимал — в лучшем виде сдавал, и цену не ломил, по-божески брал.
А коли человек старый, или совсем бедный, так тем даром помогал, никакой платы не взимал.
И на гулянки Макар успевал, да только гулял в меру, чтобы сраму никакого не было. Никто больше его Макаркой и не звал, а как положено, величали Макаром Григорьевичем.
И невеста нашлась потом, верно бабушка та сказывала. Сосватала бабка Лукерья Макару вдовицу с их же деревни, и не надо было за сто верст ходить.
Баба аккуратная, хозяйственная, и собой хороша. Дочка у нее была, Глашеньке ровесница, так и стали девочки вместе расти, даже и замуж в один год вышли.
А на матушкину могилку Макар каждый год ходил, и Бога благодарил за то, что жизнь его совсем по-другому пошла. Материнская-то любовь она вон какие чудеса творит!
Вся жизнь Рины Васильевны прошла рядом с Топуридзе, они прожили вместе сорок лет. «Все, что я знаю, я узнавала от него. Не было вопроса, на который он не мог бы ответить», — восхищалась Рина Зеленая своим мужем.
Знакомство Зеленой и Топуридзе состоялось в Абхазии. Приятель—журналист как—то подвел к Рине красивого мужчину и представил: «Познакомьтесь, Риночка, это мой друг из Ленинграда, Котэ Топуридзе».
Рина говорила: «Так в моей жизни образовалась новая профессия — жена архитектора. Сначала я думала: а, ерунда! Потом вижу: нет, не ерунда!».
Жизнь супружеской четы Зеленая—Топуридзе была переполнена работой. Обычно вечером, после того как у Рины заканчивался спектакль, они шли в гости, в Дом актера или на какое—нибудь представление.
Котз охотно сопровождал Рину, хотя потом ему частенько приходилось всю ночь сидеть за чертежами и проектами. Они почти не расставались.
Если Рине случалось ехать на гастроли или съемки, Котэ просил: «Чтобы каждый день было письмо! Читать его я, может, и не буду, но оно должно лежать у меня на столе».
Сам же писем не писал, отправлял только открытки. И Рина ежедневно писала мужу обо всех новостях.
Себя Топуридзе называл «тираном с очень мягким и отзывчивым характером».
У Рины Васильевны не было детей. Она воспитывала двух сыновей Котэ, с удовольствием проводила время с племянницей, уделяла внимание соседским детям. «Разве это нормально, как у людей? — сказала актриса однажды журналисту Глебу Скороходову.
— Бездетная, я всю жизнь читаю за детей стихи и рассказы, и никого лучше детей в мире не знаю. Не повезло мне, хотя мать из меня могла получиться. Я разговариваю с детьми часами, как со взрослыми. И мне кажется, они меня признают».
Рина и Котэ любили гулять, взявшись за руки, и этой привычке не изменили, даже в преклонном возрасте.
Гуляя по Москве, Котэ рассказывал жене то о старой церквушке, то об обитателях старинного особняка в каком—нибудь переулке. Он знал все о каждом доме, о каждой площади столицы.
Иногда Рина делала вид, что обижается на его возгласы: «Как, ты не знаешь? Не понимаю! Я от тебя этого не ожидал.
Прощу, если почитаешь мне вслух». И вечером с удовольствием читала ему какого—нибудь любимого автора.
Первый инфаркт у Котэ случился в 1969-м. Это произошло ночью. Он стал сильно кричать во сне от боли. Когда его увезли в больницу, у Рины давление зашкаливало за двести, и повредилась сетчатка глаза.
Через восемь лет у Котэ случился второй инфаркт, которого он не перенес. Когда начались поминки, она по настоянию сыновей заперлась у себя в комнате и вышла лишь тогда, когда все пришедшие разошлись.
Пока был жив Котэ, она своих лет не чувствовала. А после смерти Котэ быстро начала стариться. Рина Зеленая рассказывала: «Когда мне выдали новый паспорт, я посмотрела и не поверила глазам — там оказалось гораздо больше лет, чем я думала.
Вообще неприятно жить в конце века. Едешь на дачу в электричке рядом с молодыми, слушаешь их и хочется закричать: «Возьмите меня с собой».
Но я знаю, что мое место здесь, в 20 веке, где все мне дорого, где все мои друзья. У нас было много хорошего».
Потеряв Константина Тихоновича, Рина от переживаний почти ослепла. Чтобы хоть что—то видеть по телевизору, ей приходилось придвигать кресло вплотную к экрану.
Рине даже сделали специальный бинокль. Но и это почти не помогало, и все домашние читали ей вслух по очереди. «Никто не знал, что с Риной происходит, какие гадости или болезни, — говорил Гердт.
— О них знала только она сама и не отвлекала человечество на свои проблемы».
Поразительно легкий характер! Она даже находила в себе силы по—прежнему шутить.
«Если у вас бессонница, считаете до четырех. Можно до половины пятого».
Когда Топуридзе не стало, она записала в дневнике: «Всю свою сознательную жизнь я прожила с человеком глубоко ученым, не говоря о таланте.
Мне никогда не нужен был ни один словарь. А теперь, чтобы разъяснить что—то для себя, я должна спросить восемь человек».
