Поделиться с друзьями:
Ухажёр. Рассказ Олега Бондаренко
УХАЖЁР
Васька хорошо ловил мышей. Всегда ловил. — Ну, прям, ловчий кот, — говорил дед. – Молодец-то какой! Цены тебе нет, — и гладил черно-белую спинку своего любимца. Короче говоря, Васька ел свой хлеб не зря. А также ел куриные потрошки, пил парное молочко и многие другие вкусности.
Но вот крыс он боялся. А кто не испугается? Огромные, откормленные. С острыми зубами, наглыми глазами, длинными голыми хвостами и не боящиеся ничего! Тут любой испугается. А на хуторе крысы, я вам скажу, дамы и господа, это очень большая проблема.
Вот поэтому бабушка, созвонившись со своими старыми подругами, нашла одну кошечку. Серенькую, маленькую, худенькую. Когда она принесла её домой, дед с сомнением посмотрел на это существо и заметил: — Сожрут её. Сожрут, как пить дать! Тут смотреть-то не на что. Куда ей? Обманули тебя, старая.
Бабушка ответила: — Пожуём, увидим. Подруга не могла обмануть.
— Подруга? Что твоя подруга может в крысах или котах понимать? — усмехнулся дед презрительно.
— Ну, да, — ответила бабуля, — только ты понимаешь. Вот твой Васька и шарахается от крыс, как чёрт от ладана.
— Ты трогать Ваську не моги, — возмутился дед. – Красавец-мужчина, охотник и умница, — и погладил своего котю.
Но, между тем, кошечка по имени Хрися удивила всех. Она освоилась, привыкла к дому и хозяйству, и понеслось! Хрися давила таких крыс, что дед с бабкой только диву давались. Огромные тушки теперь валялись то тут, то там, и утром дедушка ходил с лопатой и пакетом. Он закапывал результаты Хрисиной охоты и бурчал.
За ним ходил красавец-мужчина черно-белой шерсти по имени Васька. Дед серьёзно разговаривал с ним, и вот на какую тему… Бабушка очень хотела получить приплод от Хриси и Васьки. Ей казалось, что котята будут ловить и мышей, и крыс. Не знаю, почему она так решила, но…
Но Васька и без её желания пытался подкатить к Хрисе. А она… Она, между прочим, решила, что весь дом — это только её территория, и лупила несчастного пушистого ухажера, как сидорову козу. Васька смурнел и спадал с лица. То есть, худел.
Дед даже вынужден был вынести его тарелочки с кормом на улицу. — Ты смотри! Ты смотри, что твоя кошка делает, — выговаривал он бабуле.
— А твой кот не умеет ухаживать, как полагается, — парировала она.
— А я учу его, — отбивался дедушка.
— Господи! Господи. Специалист нашелся, — смеялась бабуля. — Да ты бобылем бы помер, если бы не я. Представляю, чему ты его можешь научить.
Короче говоря, не было бы счастья, да несчастье помогло. Соседские мальчишки забавы ради бросили в сторону Васечки камнем.
Кот, в жизни не выходивший за пределы двора и понятия не имевший, что бывают плохие люди, даже не подумал уклониться. Камень попал по передней лапе. Кот, дико вскрикнув, упал.
Дед вылетел из дома с лопатой в руках и бросился за мальчишками. И он бы обязательно наподдавал им, если бы бабушка не догнала его, слава Богу. Пришедшему вечером отцу, решившему устроить разборки, дедуля, воспитанный в старом духе, просто дал по морде! Короче говоря, для улаживания проблемы пришлось вмешаться хуторскому начальству, и кое-как дело замяли.
Но дед, ворча и сплёвывая, сообщил в воздух, что если ещё раз увидит пацанов рядом с домом, то пусть на себя пеняют. Кота старики немедленно отвезли к врачу, который сделал операцию, после чего наложил специальное крепление. Васька забился в угол дома и, тихонько плача, со страхом смотрел на Хрисю.
Старик, насупившись, сидел за столом и вместе с бабкой наблюдал за происходящим. Хрися осторожно подошла к сжавшемуся в комок коту, ожидавшему удара, и понюхала его лапку, после чего… После чего, лизнула её. Васька смотрел на неё широко открытыми от изумления глазами. Точно так же смотрели на неё дед и бабушка.
— И что вы, бабы, за народ такой! — заметил дед. Хрися пошла к своей миске с едой, Васька, встав и прихрамывая на своих троих, пристроился рядом. Бабушка вытирала платком глаза.
— Ничего ты, старый, не понимаешь в женщинах, — сказала она деду.
— Очень хорошая, правильная кошка! Спать Васька и Хрися улеглись рядом. Кошка положила голову на больную лапку кота, и ему казалось… Казалось, что совсем уже не болит.
А вскоре у Хриси родилось трое котят. Серенькие и черно-белый. И в доме стало весело и шумно. Не знаю, будут ли они ловить мышей и крыс, но сердца деда и бабули поймали точно.
Справившись по хозяйству, всё большое семейство устраивалось перед телевизором и, разобрав котят и кота с кошкой, каждый гладил своё.
И старики даже забыли о том, что дети давно уже не навещали их. О чем этот рассказ, дамы и господа. Да ни о чем.
Просто, позвоните родителям, если они у вас есть. И спросите, как у них дела. Пока можете…
Автор : #Олег_Бондаренко
Из сети
Поделиться с друзьями:
Мой дед. Автор неизвестен
МОЙ ДЕД
Мой дед Семен в детстве был вундеркиндом. Понятно, что в далеком сибирском селе и слова такого не знали, но ребенок, наизусть читавший Библию и складывавший в уме шестизначные цифры, удивлял всех.
Проезжие купцы, проверяя мальца, проиграли отцу мальчика изрядную сумму. Богатеи поохали, поахали и забрали Семена с собой в город.
Через 10 лет отрок вернулся с кучей книжек и тетрадок. К этому времени он уже был студентом семинарии.
Родители — неграмотные крестьяне, с испугом наблюдали за сыном, не вылезавшим из избы-читальни.
Нравы тогда были простые: решено было парня женить, чтобы с ума не сошел за книжками. Причем женить так, чтобы не отбоярился. Приходит Семен домой, а там, потупив глазки, сидит уже невеста, Авдотья.
Теперь о бабке. Она была красавица. Но вот почему такая видная невеста до 24 лет просидела в девках, мне уже никто не скажет, но я так думаю, из-за характера. Крута была бабушка очень.
Из-за этого наследного семейного норова страдал мой отец, да и наши с сестрой мужья поминают бабку недобрым словом, хотя и сроду ее не видели.
Глянул Семен на невесту и пропал! Где уж 18-летнему парнишке было устоять против карих глаз с поволокой, да высокой груди.
Оставил дед семинарию, стал простым пахарем, но книжки не забросил. Его возвышенная душа требовала выхода. Он повторял стихари, песнопения, молитвы и даже в самые запретные годы пел в церковном хоре.
Семья росла, рождались дети, 12 дочерей! Семен и Авдотья трудились не покладая рук. В 30 годы у них уже было крепкое хозяйство, кони, коровы, овцы, огород.
Моя мать вспоминала, что когда они ложились спать, ее отец еще работал, а когда утром вставали, то отец уже работал.
В коллективизацию деда раскулачили, погрузили с орущей ребятней на телегу и отправили в тайгу под Томск.
Из 12 детей выжило только 4. Могучий и работящий дед Семен не пропал и в ссылке, он стал мять кожи и выделывать овчины. Засадил плачущую жену и девчонок за шитье шуб, так и прокормились.
Потихоньку начали обживаться. Но грянула новая беда. Я уже говорила, что бабка Авдотья была красавицей, но ее старшая дочь Матрена превзошла мать красотой.
Я тетку Мотю не знала молодой, только древней старушкой. Но, бывало, подкрасит губы, метнет гордый взгляд из-под собольих бровей — вылитая Быстрицкая, не хуже!
Холостые парни глаза обмозолили о дедову избушку, высматривали Матрену, но местный председатель колхоза управился по-своему: пока деда не было в селе, выволок упирающуюся девку и заперся с ней в своем доме.
Ссыльные, чего с ними церемониться. Матрена вернулась домой бледная, но спокойная. Сказала, что председатель пообещал поставить ее на легкую работу и семье сделать послабления, выправить документы. А потом прижала к себе младших сестренок и заплакала.
Всегда покладистый и добродушный дед Семен схватился за нож. Но жена и дети повисли на нем, остановили. Той же ночью, с детишками и опозоренной дочерью Семен ушел с поселения через тайгу.
Моя мать вспоминала, что шли пешком, ночевали на заимках, разводили костры. Дед охотился, ловил рыбу, мок, холодал, но упрямо вел свою семью. Вышли они из тайги в далеком краю, там и осели.
Вторая дедова дочь Екатерина вышла замуж по большой любви. Моя мать, бывало, вздыхала: «Ох и красивые эти казанские татары!». Фотографий зятя не осталось, но я верю матери на слово: видная, видимо, была пара.
В Великую Отечественную мужья и Матрены, и Екатерины ушли на войну. И оба не вернулись, погибли под Сталинградом. В трудные эти годы женщины работали на лесозаготовках, маленьких детей приходилось оставлять дома одних.
В летнюю засуху Катин дом загорелся, и ее четырехлетний сын вылез в окно и побежал через лес к матери. Только окровавленная рубашонка от него и осталось — волки.
Катя тронулась умом и ее увезли в больницу. Дед Семен ходил по пепелищу без шапки, слезы текли по его лицу. Он решил поставить дочери новый дом.
Три месяца шестидесятилетний старик тесал бревна, поднимал стропила, клал стены. Все сам, один. Стелил полы, ставил двери.
Помню этот домик: крошечная кухня и комнатка, сени. Двор выстелен досками. В этом домике моя тетка прожила всю жизнь и дом не покосился, не осел.
Мастеровит был дед Семен. В последний путь деда провожала вся деревня, скрестили на груди мозолистые руки, положили с ним его еще семинарскую библию, на лоб священную ленту — дорогу в рай.
Да и куда еще мог он попасть, этот великий труженик, хребет и станина нашей страны. Не сломленный, не униженный, не растоптанный.
Упрямо возрождавшийся как птица Феникс из пепла, не предававший своих убеждений, своей веры.
Мы говорим о солдатах-победителях Великой Отечественной войны. Об их мужестве и самопожертвовании.
Но ведь их вырастили и воспитали вот такие Семены. Они поставили своих сыновей на крыло и те взлетели к подвигу…
Из сети
Поделиться с друзьями:
Кузьмич и Ильинична. Из сети
Кузьмич и Ильинична доживали свой век в маленькой деревеньке под Торжком. Когда-то успешный колхоз развалился, многие жители перебрались на работу в город.
А старики любили свой дом, деревню, даже корову ещё держали. Но годы брали своё: восьмой десяток шёл обоим супругам. Не раз уже дед затевал разговор о корове.
— Давай продадим корову-то, пока она ещё не старая. Пока хоть кто купит. Тяжело уже мне за ней убирать. Да и тебе спозаранку каждый день вставать. Не молодуха, чай. И куда нам молока столько? Курам выливать?
— Хватит тебе брюзжать, старый. Всю жизнь, сколько себя помню, корову мы держали. Как без неё? Ни молока, ни творога, ни кашу сварить, ни тесто поставить…
— Да убирать ещё ладно. Но как все лето косой и граблями махать? И всё на мне. Помощников у нас с тобой нету. А покупать сено не на что нам. Не такие удои, чтобы молоком торговля шла.
Бабка сердилась, ворчала на деда, но тот был настроен решительно. Не первый год старик пытался уговорить жену убавить хозяйство, чтобы хоть немного полегче стало.
— Что, забыла, как тебе скорую недавно вызывали? Давление скакнуло. А всё от чего? От трудов наших тяжких. Ну, ладно бы в том нужда была. Так нет. Неужто мы молока в магазине не купим?
— Что? В магазине? Вот ты иди в магазин, эту муть и покупай. С ума сошёл. Нашу Дочку ни за что не продам.
Тогда Кузьмич пошёл на крайнюю меру. Нарисовал он плакат на куске обоев с категоричной надписью – «Корове – нет!» и повесил её на избу. На самый фасад, чтобы все видели. Первым пришёл сосед Николай Иванович.
— Ну, что у вас тут, война? – спросил он, едва перешагнув порог.
– Уже стенгазеты выпускаете? Бабка ахнула и вышла посмотреть на художества мужа. У окон уже стояла и соседка справа.
— Верно, верно муж пишет, — смеялась она.
– Хватит тебе, Ильинична, пахать. Себя не жалеешь, так хоть мужика пожалей. Вон, к тебе скорая зачастила. Сколько оно нам молока этого надо…
Глянула Ильинична на плакат, прослезилась, обиделась.
— Да дело ведь не только в молоке, Валя… Сама понимаешь. Вот думаю я: всю жизнь в деревне, в колхозе трудились и дома хлопотали.
Продай сейчас корову и ведь больше не будет у нас её никогда. Никогда. Все. Последняя, значит. И от этого моё сердце сжимается. Будто и вся жизнь моя кончена. Останется только к смерти готовиться.
Валя понимающе вздохнула. Ильинична обернулась. Сзади стояли муж и сосед. Они все слышали и тоже молчали.
Все разошлись по своим делам, не говоря больше ни слова. Всю ночь не спала Ильинична, а наутро сухим голосом сказала мужу: — Продавай корову. Что ж, раз так надо. Не противлюсь я больше.
Корову увели через три дня в соседнюю деревню — многодетная семья взяла. С тех пор в доме Кузьмича и Ильиничны воцарился покой.
Такой, что уж лучше бы его и не было. Старушка не гремела по утрам подойником, не вставала рано. Слышны были только её долгие вздохи сумеречными утрами в углу на кровати.
Через три недели Ильинична заболела. Врач настоятельно требовала обследования сердца, пришлось ехать в районную больницу.
Там старушка пролежала десять дней, доктора дали предписание не волноваться, беречь сердце, снизить нагрузки, выписали кучу таблеток. Прежде, чем привезти из больницы жену домой, старик наводил в доме порядок.
Он много думал о супруге в эти дни. Испугался её немощи, чувствуя свою вину в её переживаниях. Сидя с соседом вечерами, он не раз затевал разговор о проданной корове.
— Ну, может, и я виноват. Однако, случись что с Ильиничной, потом скажут: надо было раньше корову продать, пожили бы для себя…
Как лучше-то? Бог знает…
— Вот именно: кто знает? Что одному нагрузка, то другому – радость. Тут золотая середина нужна…
Кузьмич привёз жену из больницы в натопленную избу. Был приготовлен обед: её любимая жареная картошка. Ильинична, бледная, но довольная, что вернулась домой, села у печи и стащила с головы платок.
— Слава Богу, дома. Как ты тут?
— Я-то ничего. Хорошо, что ты выкарабкалась из болезни-то. Ты давай-ка держись, не хандри.
Дел дома по горло, мне здоровая хозяйка нужна. Кузьмич подошёл и обнял свою жену, как раньше, в молодости. Оба вздохнули. Ильинична улыбнулась.
— Да, чуть не забыл тебе сказать. Гости у нас. Иди знакомься. Он повел удивлённую супругу в рубленный двор.
Там, рядом с копной душистого сена, стояла белоснежная молодая козочка. Сосед сидел рядом на табуретке и кормил её кусочками моркови.
— С прибавленьицем вас, Ильинична. Козье молоко, знаете ли, очень полезно для здоровья. Думаю, что нам его на всех хватит. Принимаете Белку в свой колхоз? Ильинична вытерла слезу и подошла к козочке.
-Ох уж вы, мои колхозники. А как не принять красоту такую… Я только «за».
И потекла размеренная деревенская жизнь. Хлопоты у печи и в хлеву, разговоры об удоях и очередной выходке сообразительной козы.
Казалось, что козу полюбил больше сам Кузьмич, на что Ильинична часто посмеивалась. А хозяин, оправдываясь, говорил: — Ну, и коза. Умнее собаки, ей Богу… Ходит за мной по пятам, в глаза, словно в душу, смотрит. Вот ума палата… Ай, да Белка наша!
Интернет
Поделиться с друзьями: