Заплатка.

Жила в деревне Панарино одна-одинёшенька Евдокия. Уже тридцать три ей стукнуло, а ни мужа, ни детей. Хорошая баба была и лицом недурна, да только в деревне пару себе так и не нашла, а за пределы деревни и не выезжала отродясь.

Сватался к ней ещё лет десять назад Федька с соседней улицы, да только Люська, девка бойкая, «увела» жениха. В деревне много судачили о Дусиной судьбинушке: кто-то жалел, кто-то откровенно издевался, как та же Люська.

— Точно вам говорю, бабоньки, порча это у них семейная, по женской линии — причитала Валька. — Да сами гляньте: мужика то в их доме давным-давно не было. Дед Дуськин, вроде как, сгинул ещё до того, как мамка её народилась. «Белым» он, говорят, был в революцию — шепотом сказала Валька. — Папка Дуськин, царствие ему небесное, на тот свет отправился, когда дитю всего годка три было. А Дуська вон и мужика то близко не видела. Теперь так и останется вековухой. Кто ж возьмёт её в эти годы? Точно говорю, порча это…

— Да какая уж там порча? — смеялась Люська. — Просто баба она дурная, вот и шарахались от неё мужики. А теперь поздно спохватилась. Мужики то деревенские все при бабах… Ну может, в Москву наша Дуська поедет, только её там и ждали — снова засмеялась Люся.

Минула зима. Оказалось, что в окрестностях Панарино было обнаружено целое угольное месторождение. Было принято решение строить шахтерский посёлок. Весной мужиков понаехало — с десяток бригад. Отрядили туда панаринских баб в помощь «по хозяйству», поехала и Дуся. Только парни, в основном, все молоденькие. А кто постарше — все «женатики».

— Ты смотри, Дуськ, мужиков — тьма-тьмущая. Да только для тебя и тут суженого не нашлось, — смеялась Люська.

Дуся ничего не ответила, ушла молча. Так ей было горестно, когда Люська у неё Федьку увела. Очень был он её сердцу мил. А теперь не жалела она. Пил Федька, да Люську поколачивал…

Вскоре приехала на стройку ещё одна бригада. Был у них бригадиром мужичок, все бабы от него шарахались.

— Ой, вы видели, девоньки, мужика то этого? Он сегодня ко мне как подошёл, я аж поварёшку выронила. Испугалась я. Не то молод, не то стар. Уродливый то какой! — говорила Валька.

— Может, на нашу Дуську хоть этот глянет? — снова смеялась Люська. — А вообще, слышала я, что болезнь такая есть. Не помню только, как называется. Но точно говорю — не подходите к нему! Болезнь это!

После Люськиных «наставлений», как только мужичонка этот пытался к кому подойти — все бабы врассыпную. Так и стали называть его между собой — «уродливый», а имени его никто и не знал.

— Хозяюшка, безрукавка у меня изорвалась. Не заштопаешь? — обратился однажды «уродливый» к Дусе.

— Так от чего ж не заштопать? А ну покажи… Да тут не штопать надо. Заплатка тут нужна! Починю, не переживай. Верну завтра…

— Ну спасибо тебе, хозяюшка.

— А ты не благодари раньше времени…

— Ой, вы гляньте, бабоньки. Дуська то наша хоть жилетку мужицкую ухватила. Да ещё и бригадирскую. Теперь, наверно, в комнате своей на самое видное место повесит, — язвила Люся.

Нервничала Дуся так, когда заплатку ставила, что руки тряслись. Но сделала на совесть. Утром собралась она на работу, а возвращать безрукавку и не хочется. Так она истосковалась одна, что даже одежда чья-то в доме — уже в радость. Сунула Дуся мужичку жилетку в руки и бегом, чтобы слёз не видел.

— Да не чурайся ты меня, хозяйка. Знаю-знаю, что про меня говорят. Да не больной я никакой. Обожженный я. Звать тебя как?

— Евдокия. Дуся.

— Анатолий я. Толя. Хотя имени своего настоящего не знаю. Привезли меня в войну в детдом — ни имени, ни фамилии. Обожженный тогда уже был, потому фамилию дали Горелов. Установили, что мне годка два. День поступления датой рождения записали. Так что тридцать один, считай, мне сейчас. А ты, наверное, думала, что старик…

— Да ничего я не думала…

— Спасибо тебе, Дуся. Муж тебя не заругал, что ты чужую жилетку мужицкую взяла чинить?

— А нет у меня мужа, потому и ругать некому…

— Коли обращусь ещё, не оттолкнешь?

— Не оттолкну.

Не оттолкнула Дуся Толю. Сама обратилась: попросила починить забор, который совсем завалился. Да и как ему не завалиться, тридцать лет мужика в доме не было. Оказалось, что у Толи золотые руки, да и человек он золотой…

Зажила семья Гореловых на зависть всей деревне. Люська так вообще, чуть собственным ядом не захлебнулась.

Дуся души в своём муже не чаяла. Толя на руках жену носил, а с дочек-погодок — Маринки и Наташки, пылинки сдувал… Ну и пусть на лицо уродлив, главное, что душою красив!

Истории от души

Ангел

Будучи бабой «упёртой», как говорили о ней в деревне, Нюра никогда не сдавалась, и если уж ставила себе цель, то шла до конца, пусть даже и с потерями.

— Упёртая! — орала в бешенстве соседка Зойка, когда Нюрка в сотый раз отказалась продавать двухэтажный родительский дом, — куда тебе, одинокой, с таким домищем справиться, все равно ведь продашь!

— Упёртая! — криво усмехаясь, ворчал очередной неудачливый жених, которого скорая на расправу Нюрка охаживала веником.

— Упёртая, время-то идет, а женихи кончаются! — злословили соседки.

Если вспоминать, сколько раз Нюра слышала это слово в свой адрес, то можно сбиться со счету.

Не сказать, чтобы ей было легко с таким нравом, но во всем, что касалось дома и личной жизни, Нюрка была непреклонна. Родители с детства внушали ей: самое главное в судьбе человека — это родительский дом и чистота. Поэтому чистоту в доме, как и себя, она блюла истово — по пустякам не разменивалась, а путных неженатых мужиков в деревне не было.

Субботним утром Нюрка проснулась с твердым намерением завершить все неоконченные дела, в первую очередь — дополоть огород, а между делом разобраться с личной жизнью. Легко сказать, тридцать соток морквы, свеклы, помидоров-огурцов и всякой другой мелочевки, без которой деревенская зима тосклива. Наскоро позавтракав и облачившись в легкий красный сарафан, свободно сидевший на ее статной ядрёной фигуре (недаром всю жизнь на натуральном молочке), она вышла в огород и оценила фронт работ весьма коротко: «Твою дивизию!..» Постояв минуты три, она решительно двинулась вперед…

Вот уже десять лет, как Нюрка справлялась со всем сама. Родители ушли в год ее совершеннолетия, оставив Нюрку круглой сиротой. Так и жила она одна, надеясь только на свои силы: работала на ферме и вела хозяйство. Конечно же, Нюрке очень хотелось замуж, но она ждала своего часа, следуя принципам.

И вот на горизонте забрезжила надежда: к тётке Авдотье приехал племянник. Судя по пересудам баб на ферме, парень был видный, вежливый, годов тридцати и неженатый. «Видать, хороший человек. Авдотья приболела и его помогать позвала — так сразу приехал, хоть раньше и не шибко роднились», — судачили бабы между дойками, выразительно поглядывая на Нюрку.

Вроде Нюрка и не прислушивалась к их пустому трёпу, а в голове засело… Странно, что Николая, племянника Авдотьи, она так до сих пор и не видела, хотя их дома стояли друг напротив друга, прямо через дорогу. Зная, что огород отлично просматривается с улицы, Нюрка решила делать всё красиво: держа спину ровно, а тяпку в руках — изящно, она мелкими шагами двигалась вдоль грядок примерно часа два, пока солнце и жажда не заставили ее пересмотреть тактику. Хлебнув воды из колодца, она забыла про намерения произвести впечатление, согнулась вдвое и стала драть траву руками, а спустя еще два часа встала на четвереньки и залезла в заросли с головой. От злости на жизнь она рвала сныть так усердно, что если отойти на несколько метров от ее забора и посмотреть прищурившись, могло показаться, что это маленький красный трактор в горошек врезается в заросли ботвы и сорняков.

Закончив борьбу, Нюрка едва выползла с огорода и, зайдя в кухню, глянула на себя в зеркало: красное платье все было в зеленых ошмётках и земле, посредине загорелого раскрасневшегося лица торчал шелушащийся горбатый нос, но глаза, хоть и усталые, светились голубизной июльского неба.

Переведя взгляд на часы, Нюрка охнула: «Матушки святы, уже четверть пятого, еще полчаса и магазин закроется!»

Налив воды в умывальник и сбросив грязное платье, она, стыдясь незнамо кого, прикрыла грудь рукой и потянулась за полотенцем, висевшим за дверью. Маневр был хоть и высоконравственный, но совершенно бесполезный, ибо прикрыть Нюркины прелести было бы не под силу даже двум рукам кузнеца. Наскоро умывшись и аккуратно вытерев подгоревшее лицо, Нюрка вдруг ощутила легкое недомогание.

«С голодухи» — подумала она и, накинув свежее ситцевое платьишко, вышла из дома. Несмотря на то, что жара немного спала, в воздухе стояла духота, а над побитым временем асфальтом струилось марево. Нюрка со всех ног побежала в магазин с архаичным названием «Сельмаг» — в девяностые приезжий делец, прихвативший «ничейный» магазинчик, сразу установил над крыльцом новую вывеску «Супермаркет». Люди подивились, промолчали, но не смирились: сначала несколько раз выбили окна в ответ на необоснованное повышение цен, потом подожгли тару на заднем дворе в знак несогласия с акцизной политикой. Ну и, наконец, снесли к «ядреной Фене» вывеску, окончательно осознав, что в долг в «Супермаркете» пузырь уже не перехватить. Вывеска восстановлению не подлежала, а посему уставший воевать с аборигенами хозяин водрузил старую картонку с надписью «Сельмаг».

Слегка запыхавшись, Нюрка вбежала на крыльцо и… увидела звезды. Не то чтобы прямо галактику, как ее рисовали в учебниках по астрономии, или тот восхитительный купол, который она видела в десятом классе на экскурсии в планетарий — нет, эти звезды были совсем другими: они то сжимались до точек, то снова вырастали, пульсировали и вызывали то лёгкость, то дурноту. Нюркино тело стало невесомым и плыло сквозь россыпи небесных тел и вращалось, вращалось, погружаясь в прозрачную дымку. И вдруг сквозь эту дымку на Нюрку посмотрел добрый, участливо улыбающийся ангел с небольшими, аккуратно сложенными за спиной крыльями, вот только одет он почему-то был в тельняшку.

— Вы за мной? — не открывая рта, что и понятно, спросила Нюрка. Ангел улыбнулся в ответ и кивнул.

— Я умерла? — Нюрка не могла не задать глупый вопрос, потому что в книжках все, кто сталкивался с ангелами, спрашивали именно это.

Ангел отрицательно, но как-то неуверенно качнул головой.

— А можно, я еще тут останусь, мне же еще можно помочь? — во внутреннем голосе Нюрки зазвучали слезы.

— Ну, если только водой на тебя побрызгать! — ответил Ангел неожиданно приятным бархатным баритоном.

— Святой? — Нюркой овладело благостное чувство.

— Можно и святой, — Нюрка с удивлением увидела, что Ангел держит в руке маленькую бутылочку «Святого источника» и широко улыбается.

И тут Нюрка, несмотря на смятение, заметила на его щеках лёгкую небритость. Если тельняшку Нюрка еще как-то могла объяснить, то эта брутальная щетина полностью разбивала в пух и прах все её представления об ангельской природе.

— А у ангелов борода бывает? — смущаясь, спросила Нюрка.

— Тссс, — Ангел склонился над Нюркой, и ее охватила приятная истома.

«Всё, кончаюсь», — едва собирая мысли в кучу, подумала Нюра и вдруг услышала со всех сторон голоса. Они звучали все громче, описывая её прошлые грехи.

— Гордячка, лишний раз не ушшипнёшь — шамкал чей-то старческий, прокуренный голос. «Гордость — грех», — Нюркины мысли путались.

— Это да, гордячка, помощи никогда не попросит, всё сама, — как бы заступаясь, парировал другой, кажется, женский голос. «Один-один», — машинально отметила Нюрка.

— Строгая. Всё время на виду, а ведь ни с кем не того, — похвалила женщина постарше.

— А пироги какие печёт, ум отъешь, — этот голос был по-девичьи звонок.

«А это тут при чём? Странный Суд», — мелькнуло в голове у Нюрки, но она отринула грешные мысли. Голоса сливались, звуча уже совсем неразборчиво… И тут Ангел окропил Нюрку водой, брызнув прямо из бутылки.

Нюрка вздрогнула и пришла в себя — молодой мужчина в тельняшке и с рюкзачком за спиной стоял на коленях, удерживая её голову слегка приподнятой. Второй рукой он протягивал ей бутылку минералки. Вокруг собралась толпа зевак, и все наперебой радовались, что Нюрку наконец-то удалось привести в чувства.

— Вот ведь, если б не мой Коляша, всё, не откачали бы Нюру, — суетилась тетка Авдотья. А ты, Нюрка, как малая, ей Богу, так пахать на солнце, недалеко и до удара. Я вот помню, в году шестидесятом сват старухи Якимовной пошёл на покос прямо в самый зной….

Что случилось со сватом Якимовны, Нюрка уже не слышала — Николай легко приподнял ее крепкое тело на руки и понес прямо туда, где начинался вечер, обещая тишину и прохладу. Николай шёл уверенно, крепко прижимая Нюрку к груди и немного прихрамывая, но ей казалось, что он чуть-чуть подлётывает…

***

На Яблочный Спас сыграли свадьбу, а через год позабывшая про хвори тётка Авдотья, бережно прикрывая кружева на большой синей коляске, шутливо рассказывала соседям, что «детей в роддоме нынче только по двое выдают, а если не верите, сами сходите».

Автор рассказа: Мария Моторина