Продавщица сменила причёску. Вот так одним махом – пошла в парикмахерскую возле своего дома, где раньше только корни подкрашивала, и заявила: девочки, а можно что-то кардинально другое? Обкромсайте, покрасьте, причешите – хочу новую жизнь!

Девочки похихикали, пошутили насчёт ожидания принца, и принялись за работу. Новая причёска ей шла.

Нет, она не сбросила лет 20 и не отправилась на поиски своего счастья. Какое счастье-то в её почти 60? У неё радикулит, сердце и внуки на другом конце города.

Но внутри что-то её мучило и не давало покоя. Как представила, что вот так, пока не уволят, сидеть в тесном магазинчике на первом этаже, монотонно взвешивать колбасу-сыр-сосиски, привычно кивать постоянным покупателям, закрывать магазин в полночь и ставить его на сигнализацию, переходить дорогу и подниматься на свой третий этаж, становилось тоскливо.

Жизнь проходила серо и ожидаемо. В выходные она пекла кексы и отправлялась в гости к дочке. Шла гулять с внуками и пила вечером чай с дочкой.

Потом спешила на вечернюю маршрутку и возвращалась домой, облегчённо вздохнув, что у неё есть свой дом, где тихо и спокойно.

Внуков она любила, но они были слишком шумные, слишком активные, слишком непоседливые. Мальчики, одним словом.

Наутро шла в свой магазин и стыдила сама себя, убеждая, что с этой работой ей несказанно повезло. Вовремя подвернулась соседка. Та только открыла несколько маленьких продуктовых магазинчиков в окрестностях, искала персонал.

Так она и поступила на работу. Практически сразу, как закрылся их комбинат. Пенсии не хватало, пришлось подрабатывать. Хотя она всю жизнь металась между двумя-тремя работами.

Дочка росла, муж болел. Потом похороны. Потом дочка вышла замуж, детей рожала. Каждая копейка была важной. Вроде и не жила. Круговорот работ, обязанностей и чувство долга.

Вечерами, после душа, стояла перед зеркалом над раковиной, чистила зубы и рассматривала своё лицо. Хорошо, что она постриглась.

Она худенькая, а со стрижкой стала казаться моложе. Хотя, кого она обманывает? Разве что саму себя. Ты можешь выглядеть как угодно – хорошо, привлекательно. Ты можешь смеяться и быть энергичной. Главное – глаза. С ними не договоришься. Глаза выдают, что на душе у тебя скребут кошки.

В ожидании весны перемыла окна в квартире. В санитарный день затеяла грандиозную уборку в «своём» магазинчике. Хозяйка удивилась. А она до стерильности отмыла даже затоптанный кафельный пол. Хотелось красоты и чистоты.

Она полюбила свою работу. Научилась пользоваться кассой и терминалом для оплаты карточками. Сумела разобраться с отчётностью. Никогда не думала, что сможет.

Как-то всегда она к себе относилась скептически. Стояла на производственной линии. Даже когда предлагали перейти мастером, не согласилась. Не хотела ответственности, конфликтов с подчинёнными и нервов по любому поводу.

Была серой и тихой мышкой. Волнений ей хватало и дома. Когда болел муж и росла дочка. После работы бежала убираться в чужих квартирах.

По утрам, в темноте, разносила газеты и письма. Тогда ещё выписывали газеты и писали письма. А потом муж умер, она постарела, комбинат закрылся, дочка вышла замуж.

И она оказалась внутри своей собственной жизни. И впервые растерялась, не понимая, что ей делать дальше. Так что вовремя подвернулся ей этот магазинчик.

А когда убирала в «санитарный день», представляла, что завтра, с утра, она откроется, внутри будет свежо и чисто, и её новый покупатель обязательно обратит на это внимание.

Он же обратил внимание на её новую причёску! И комплимент сделал: вы изменились и стали ещё красивее! Она даже перестала дышать на секунду. Ей давно никто не говорил, что она красивая. Может, вообще ей никто такого не говорил.

Потому что она и не была, и не чувствовала себя красавицей. Маленькая, щупленькая, и волосы перетянутые резиночкой. Когда стала седеть, начала закрашивать корни. Даже помадой не пользовалась. Какая уж тут красавица?

А вот он да, он был красив. Старше её, но подтянут, собранный, и глаза улыбаются. Наверное, недавно переехал. Она его раньше никогда не видела. Хотя живёт здесь уже лет 30.

Мужчина приходил в магазин каждый день, покупал то яблоки, то капусту, то корм для кошки. Так, по мелочёвке У неё многие отовариваются по мелочёвке. Закупая необходимое в больших супермаркетах или на рынке. А к ней забегали, когда надо было что-то докупить.

Она со всеми перекидывалась фразой-другой. Знала почти всегда, кто и за чем пожаловал – сигареты, пачка макарон, хлеб, кофе из аппарата за стойкой. Люди весьма предсказуемы не только в поступках, но и в покупках.

Вот и он, ежедневно переступая порог, покупал что-нибудь незначащее. Она даже подумала, что он ходит, чтобы её увидеть. Разговаривали тепло, улыбались друг другу. И она начала ждать его каждый день.

Мужчина приходил всегда сам. Может, жена болеет. Может, её у него нет. Ни о чём не спрашивала. А как спросишь? Постоянный покупатель, не более. Правда, нравится ей больше остальных.

Но это ж ничего не значит, правда? Ей 60 скоро, она уже и забыла, как это – чувствовать. А тут, посмотри, сердце стучит быстрее, когда его видит. Никогда такого не было. Никогда. Она бы запомнила.

В свой выходной, по дороге к дочке, заехала в магазин и купила себе нарядную кофточку за деньги, которые никогда бы раньше не разрешила себе потратить на такие пустяки.

А тут захотелось. И на следующий день надела на работу. Распахнув форменную куртку. Он заметил новую кофту. Было приятно, что он заметил и оценил. Кофточка ей и вправду шла. Васильковый цвет, хороший крой, приятная ткань.

А потом он перестал приходить. На третий день после его исчезновения она поняла, что надо его искать. А как?

Спросила у бабушек на лавочке. Спросила у мам, выгуливающих детей на площадке. Спросила у парня, с которым, она видела, мужчина несколько раз общался возле магазина. Никто не видел. Никто не знал.

Как же так? Был человек и нет человека? Она понимала, что поселился он здесь недавно. А откуда переехал, с кем жил, чем занимался – загадка.

С местными не общался, пиво на лавке не пил, в шахматы и домино во дворе не резался. Она затосковала, заметалась, не понимая, что ей делать дальше?

А что делать? Он ей никто. Просто пожилой мужчина, который понравился. Она даже не знает, есть у него семья? Кто он? Только имя – и всё. И он знает только её имя. Ну и ещё место работы, правда.

Она даже не опишет, как он выглядит. Обычный. Глаза, нос, губы, руки. Седой и рост выше среднего. Приятный. И человек хороший, судя по всему.

Каждый раз, когда открывалась дверь в магазине, она вскидывалась. И каждый раз это был не он.

Он появился так же внезапно, как и пропал. Когда она уже прождала целую вечность. И отчаялась его снова увидеть.

Я заболел, представляете? Сын приехал и забрал. После смерти жены у меня, кроме сына, никого нет. Простите, что я вас нагружаю своим, личным.

Две недели меня не было, а вроде вечность, да? Я скучал по вашему магазину. И по вам, чего греха таить.

Она стояла посреди магазина, где раскладывала крупы на полках, и улыбалась. Две недели – это не вечность, сказала. И почему-то добавила: у меня даже волосы не успели отрасти после последней стрижки.

Зоя Казанжи

Из сети

Ритос

Олег Букач

Она жила с мамой и бабушкой. А отца не знала. Совсем. Потому что его никогда не было. «Нагулянным» ребёнком была Маргарита.

« Маргарита Александровна Кочеткова» – записано в её свидетельстве о рождении, но с самых, что называется, младых ногтей, все звали её «Ритос».

И в детском саду, и в школе, и коллеги на многочисленных работах, которых она перепробовала множество. Позднее даже сын её так называл. И внучка. Но это – позднее.

А сейчас росла она, как среднестатистическая гражданка огромной нашей родины: детский сад, школа.

Мать, человек полуобразованный, выросший в многодетной семье, хотела через Ритоса реализовать свои собственные способности.

Евгения (так и звали мать Ритоса) отдала дочь в музыкальную школу, тайно грезя о карьере великой пианистки для ребёнка, потому что сама хорошо пела пьяные русские застольные песни. Ну, так казалось Евгении, по крайней мере.

Громко пела, некрасиво разевая рот с ярко накрашенными губами. За это, как она сама, опять же, думала, её и любили мужики: в молодости романы следовали один за другим, но были скоротечны и душе ничего не приносили. Только телу – какая-никакая радость.

А для души была Ритос с её музыкальной школой, куда девочку сначала водила бабушка – старуха властная, вырастившая шестерых детей, прижитых от двух мужей, которые уже умерли.

Дети, слава богу, выросли, но жила она с Евгенией, средней из дочерей и, наверное, любимой. Потому как ещё в юности у Жени обнаружили туберкулёз, и Анна Яковлевна следила за её здоровьем тщательно, до самой смерти.

Жили они на окраине небольшого городка в той части нашей гигантской страны, которая номинально считалась Казахской ССР, а по сути была уже Алтаем : до Барнаула было ближе, чем до Алма-Аты.

Так вот, купила она корову, поставила её в сарай, неумело построенный вторым мужем, отчимом Евгении, телеграфистом, «из бывших», волею судьбы заброшенным из Москвы в такую даль.

Купила, значит, корову и каждое утро варила для дочери большую кружку какао на цельном молоке. Кто его знает, или какао оказало такое действие, или победила могучая природа, но Евгения жила долго. И Ритоса пережила.

Ну так вот, а Ритос росла, часто бывала бита и бабкой и матерью. Неплохо закончила столь вожделенную матерью музыкальную школу и даже поступила в местное музыкальное училище, которое без всякого сожаления бросила на третьем уже курсе, потому что влюбилась в Юрку и собралась за него замуж.

Юрка-татарин был детдомовским, а потому прилепился не столько к Ритосу, сколько к их уютному дому, где бывшая тогда ещё в силе Анна Яковлевна каждый день пекла пирожки и варила густейшие борщи.

Ритос очень хотела замуж, и после недолгого и неактивного сопротивления, мать и бабка согласились взять Юрку в примаки. Пришёл юный зять к ним жить.

Для молодых переоборудовали кухню в отдельную комнату, а кухню перенесли в огромную ванную. Благо дело, что в те времена всяким там ЖКО было всё равно, что творили жильцы со своим жильём.

Поначалу всё было приторно идеально. Ритос устроилась музыкальным работником в детский садик, Юрка трудился на каком-то заводе в качестве ученика слесаря электромонтажника.

Когда вечером собирались все дома, он говорил Ритосу: — Сыграй, Риточка, а я пол пока помою.

И играла. И мыл. С полгода, наверное. А потом потихоньку «Риточка» превратилась в «Ритоса» и стал он канючить, что вот тяжело ему жить с бабкой и матерью, что не чувствует он себя дома хозяином, что не устоит их брак под напором двух таких самодостаточных женщин.

Ритос всё передавала бабушке, та – Евгении, работавшей бухгалтером на большом комбинате. Одним словом, Евгения пошла в атаку на всевозможные советские и партийные органы и выбила для молодой семьи однокомнатную квартиру в новом доме.

Замечательно. Жизнь покатилась. Но недолго. Потому что Юрка оказался жутким бабником. И однажды Ритос застала его в супружеской постели вместе с очередной пассией – подругой и коллегой по детскому саду.

Юрка ушёл, несмотря на то, что уже и сын у них с Ритосом народился. Но ушёл не к подруге и соратнице, а к какой-то третьей, которую обе покинутых женщины тоже знали.

И – всё. И пошла Ритос в разнос. Подруги, девичники, заканчивавшиеся далеко за полночь. Винцо, пивко…

Старухи, бабка и мать, боролись. Забрали внука-правнука к себе, а Ритоса и били, и грозили ей товарищеским судом и лишением родительских прав.

Она тогда собралась и завербовалась куда-то на север, под Якутск. Уехала. И начала писать подробные письма-отчёты, в коих сообщала, что встала на путь исправления и достойной жизни, что на работе «пользуется заслуженным уважением коллектива», получает похвальные грамоты.

И когда прилетала на похороны бабушки Анны Яковлевны, то «одета была дорого и на забулдыгу не похожа», как потом всей родне сообщала Евгения. Так и было.

И пришло очередное письмо, в котором писала Ритос: «Мама… Витя! Мам, Витя – ну просто вот… вообще… Идел… мужчина… Любовь… Летом приедем в отпуск. Ждите».

В конверт было вложено «поясное фото» с виньеткой: «Привет из Якутска». И уже перед самым приездом опять же в письме Ритос сообщила, что не всё рассказала о Вите. А был Витя безногим инвалидом, обе ноги отрезало электричкой, когда, пьяным, он в ту электричку прыгнул и не рассчитал.

Потом уже сам Витя рассказывал, как лежал он под электричкой, видел над собою колёса вагонные и понять ничего не мог. Потом колёса прокрутились и тронулись, и – всё. В себя пришёл только в больнице, потому что ноги очень чесались. Попробовал почесать, а их уже не было: одной – чуть ниже колена, а другой – «прямо под комель».

В этот же день в больницу пришла его жена и сказала, что вот уже давно собиралась, а сейчас, как ей показалось, наступил самый подходящий момент, чтобы сказать, что не любит она Витю, что уедут они с сыном к матери на Украину, потому как разлюбила она уже давно.

И пусть Витя не ищет. Бумаги на развод она пришлёт. А ключ – под ковриком, как всегда. Пожелала скорейшего выздоровления и отбыла на историческую родину, увозя с собою сына и 200 рублей семейного капитала, нажитого в браке.

Через год Витя пришёл работать по специальности инженера-проектировщика в тот самых отдел какого-то НИИ, где трудилась техническим секретарём Ритос.

Вскоре он и переехал к Ритосу, потому как был мужественен, красив, а тросточка, с которой он ходил, придавала ему даже особый шарм и шик.

Нового зятя Евгения приняла радушно, но сдержанно – присмотреться ведь надо. Присматривалась. И дачу-то он ей вскопал, одними руками вдавливая лопату в землю, потому что был в прошлом гимнастом. И мамой-то он её называл, потому как собственных родителей у него уже не было.

И с Ритоса пылинки сдувал, потому как был влюблён и благодарен. И Алечку, сына, сразу принял, и мальчишка к нему потянулся. Опять – уж слишком приторно сладко, чтобы не случилось чего-то плохого.

Ритос – душа широкая. Всем хотела показать, как встала на ноги, какого мужа-красавца себе отхватила. И повезла она его по бывшим подругам.

Те провинциально щедро угощали, расспрашивали. Вот одна из тех подруг, а может быть, и не одна, и рассказали Вите про то, как жила до отъезда Ритос, как убивалась по своему Юрочке и как боль разлуки пыталась заглушить вином и веселыми компаниями.

И взревел тогда Витя, начал устраивать жене сцены то ли ревности, то ли просто мести бывшей своей, бросившей его, инвалида, в больнице, потому что «все бабы…», ну, сами знаете – кто.

Особенно отвратительно и страшно было, когда он, пьяный, с отстёгнутыми протезами, ползал по полу, хватал Ритоса сильными своими руками, стаскивал на пол и бил её здоровенными кулачищами.

От греха подальше, отпуск прервали и отбыли на Север. Ритос верила, что всё ещё можно спасти. Но вошедший во вкус Витя останавливаться не собирался.

Через год они развелись, и Витя отправился к своему брату куда-то под Владивосток доживать век на инвалидной пенсии.

А Ритос продолжала трудиться и писала матери всё те же письма-отчёты про уважение в коллективе, про успехи сына Алика в школе. Открывает Евгения очередное письмо, читает: « Мама…

— Гена! Мам, Гена – ну, это просто… Гена. И красавец, и умница. И такой хозяйственный. И несчастный – очень. Гена – классный водитель, но из-за аварии, в которой он и виноват-то не был (естественно!), лишили его прав на год.

И предложили ему работать ремонтником в автомастерских. Но Гена же гордый, не унизится до такого. А потому сидит пока дома и не работает. Ничего, проживём, тем более что и год наказания уже почти прошёл!» И «поясное фото», теперь уже с Геной.

Всё поняла мать из письма. Писала сама Ритосу письма-наставления, чтобы «развязалась она с этим тунеядцем и не морочила себе голову».

Но Ритос словно и не слышала, всё писала, как она счастлива с Геной, какой он добрый. И ближайшим летом обещала приехать в отпуск и привезти на смотрины Гену.

И совсем незадолго до наступления того лета сообщила, что, оказывается, у Гены семья в Молдавии, и как только он получил вновь права, отбыл он к законной жене и двум своим сыновьям, потому что «тяжело же детям без отца».

Письмо заканчивалось так: «Но ты, мама, плохо про Гену не думай. Он, когда уезжал, плакал и говорил, что будет век меня помнить и воздухом меня называл…».

И эта страница жизни Ритоса оказалась перевёрнутой.

А далее – всё как обычно: работа, сын, письма матери.

Примерно через год читала Евгения: «Мама… — Вова! Мам, Вова… Ну просто… Это не жизнь, а рай. А Вова… таких и не бывает мужчин. Работает Вова на скрепере, в тайге лес валит…

Летом приедем в отпуск…» «Поясное фото» прилагалось. Приехали. Вова – русский богатырь с синими очами и усами а-ля-профессор-Григорович.

Мужик славный, простой, пивший водку стаканами, которые в огромных его ладонях казались напёрстками.

Евгения всё понимала, всё видела, но вслед за дочерью надеялась, что может хоть здесь заладится жизнь у Ритоса. Ну ведь не может не наладиться, потому что Ритос славная.

И от жизни ничего сверхъестественного не требует, а просто хочет быть счастливой обычным женским счастьем, чтобы муж, чтобы семья, чтобы всё как у людей…

Этого мужа Ритос уже по подругам не таскала: поила водкой дома у матери. И на даче, где Вова что-то там Евгении построил. Уехали после отпуска. Без происшествий.

Происшествие случилось годом позже, когда Вова, вернувшись из очередного заезда в тайгу, в пьяной драке искалечил человека. И дали Вове три года в колонии общего режима.

Ритос убивалась. Но судьбе была покорна и ждала положенных свиданий. И посылки отправляла. И дни, как и положено, до освобождения Вовиного считала.

И вернулся Вова, но не к Ритосу, а к женщине, с которой списался, сидя в колонии. И уехал к ней в Краснодар, потому что, как он сам объяснил «устал от Севера». Короче, «вреден Север» был не только Александру Сергеевичу, но и Вове.

И Ритосу, наверное. Через несколько лет вернулась она в родной город, где жила её мать и уже взрослый сын, успевший жениться и родить дочь.

Привезла кое-какие деньги. Купила сыну двухкомнатную, а сама поселилась в его маленькой квартирке. И, чтобы прокормить попивавшего Алечку и его семью, торговала на рынке, возделывала материну дачу, сажала картошку.

И никого никогда не судила. Ни к кому претензий не имела, потому что считала, что нельзя быть жизнью своею недовольной.

Так вот и жила, пока однажды утром что-то не кольнуло в боку. А через несколько дней боль уже ни на минуту не отпускала. Рак факелом вспыхнул. И погасить его не удалось уже ничем…

Через полгода на похороны Ритоса пришло удивительно много народу. Оказывается, многим она была близким человеком, многих обогреть успела за свою недолгую, в общем-то, жизнь.

И плакали, и горевали по ней искренне. На поминках говорили о том, кому она помогла, кого в нужный момент поддержала…

Бывают люди такие, жизнь которых похожа на свечу зажжённую. И горит та свеча ровным и тихим светом, без треска и вспышек. Возле неё можно и руки озябшие отогреть. А вот погаснет она — и всё. Темно, одиноко и холодно станет многим.

… Но самым странным, знаете, что было? … За гробом Маргариты Александровны Кочетковой шли её бывшие четыре мужа, хоть и не звал их никто, не оповещал…

… Упокой, Господи, душу рабы твоея Маргариты свет Александровны. Аминь.

Олег Букач

Жизнь покажет

 Тусклый свет бесконечного коридора, множество дверей. Это больница. Здесь пахнет хлоркой, медикаментами. А над всем этим витает особый запах- запах боли и горя.  

В маленький бокс, где выхаживают новорожденных, никого не пускали. А его пустили. Столько горя было в глазах молодого отца, что сердце главврача не выдержало, и он подписал пропуск.    

Павел подолгу стоял перед боксом, в котором медленно умирал его ещё совсем неживший сын. Название болезни Павел не помнил, да и не старался запоминать, — зачем, если врачи сказали, что надежды нет. Совсем.    

Крохотное тельце было опутано паутиной проводов,врачи ещё боролись за жизнь мальчика, но шансов было мало, очень мало, а если честно — не было совсем.    

Слёзы закипали в глазах Павла. Он так ждал рождения ребёнка! Даже больше, чем Наташка…  Павел вдруг вспомнил, как мечтали они о ребёнке. И хотя оба были очень молоды, речи об аборте они даже не заводили.    

Свадьбу играли в общежитии. Весело было, шумно, друзья не скупились на весёлые розыгрыши и конкурсы.    

Родителей на свадьбе не было.  Наташка отца и не знала, мать ее загремела в больницу со сломанной ногой, а своего отца Павел не очень-то и хотел видеть.

После того, как тот привёл в дом мачеху, Павел ушёл из дома, уехал в другой город, жил в общежитии и общался с отцом мало и неохотно. Умом он понимал, что после смерти матери отец имеет право на личную жизнь, а вот сердце не приняло…    

Известие о рождении внука новоиспечённые дед и бабка приняли с радостью. И вдруг — этот страшный диагноз. Как гром среди ясного неба! Сначала молодые не хотели ничего говорить родителям,надеясь, что все обойдётся, но когда малыша не выписали из больницы ни через неделю, ни через две, сказать, конечно же, пришлось.        

За месяц Павел выучил имена всех, кто работал в больнице, от врачей до технички. Сегодня на вахте дежурил Михаил. Охранник отметил пропуск и, опустив глаза, сказал, что его ждет главврач.  Сердце ухнуло вниз. Едва открыв дверь кабинета,  Павел все понял. Выслушав дежурные соболезнования и заверения в том, что » мы сделали все, что могли», мужчина медленно вышел из больницы.    

На Наташку было страшно смотреть. Подурневшая, почерневшая от слёз, она тенью ходила по квартире, бездумно перебирая и перекладывая с места на место крохотные ползунки и распашонки. Павел как мог успокаивал жену, но толку от этого не было никакого.   

Дочь не баловала Зинаиду вниманием, но за время беременности они как- то сблизились, и Наташка стала звонить чаще.    

Сегодня звонок раздался что- то совсем уже поздно, —  после программы новостей. Зинаида схватила трубку и от волнения даже не сразу поняла, что говорит с зятем. Услышав горькую весть, Зинаида приняла её, еле сдерживая слёзы. Зять просил тёщу приехать хоть ненадолго, как- то поддержать Наташку, попытаться вместе вернуть её к жизни.       

Зинаида и сама собиралась навестить молодых, поэтому уже следующим утром она стояла на платформе, поджидая электричку.    

Под стук колёс Зина думала о произошедшем. Она выяснила, что этой болезнью в 99% случаев заболевают дети, родители которых состоят в кровном родстве, двоюродные там, или троюродные сестры-братья.

Но Павел и Наталья познакомились в университете, до знакомства Павел жил далеко, в маленьком городишке Пермского края, где никаких Зинаидиных родственников отродясь не было и быть не могло. А вот поди ж ты, случается и так..

Тяжело вздохнув, Зинаида перебирала в уме слова, которые должны были успокоить дочь, — что ей всего 19, что будут у них с Павлом ещё детки, крепенькие да здоровенькие.

С Павлом-то что не рожать! Наташку любит, по дому помогает, работы никакой не боится, ответственный, хоть и молодой.    

А вот Наташку Зинаида поднимала одна. Была у неё любовь с солдатиком, проходящим в их городе срочную службу. Однажды, когда провожал солдатик Наташку с танцев, хлынул дождь. Девушка пригласила его в дом, обсохнуть да обогреться.    

Родителей не было, весна, чувства, мокрые тела… Вот так и случился грех.       

После того дождя солдатик все же простудился, был отправлен в госпиталь в другой город, а оттуда неизвестно куда, Наташка даже адреса его не знала, не до того им было.

О том, что беременна, Зиночка узнала уже после того, как бравый солдат уехал. Даже карточки его не осталось, только имя, выжженное на скамье у её дома- Аристарх.

Не раз сватались к Зиночке парни, а потом и мужчины, а она всем отказывала, уж больно глубоко запали в сердце васильковые глаза Аристарха.     

На вокзале её встречал зять, осунувшийся, похудевший. Зинаида сочувственно обняла его. Когда садились в машину, Павел сказал, что, узнав о несчастье, внезапно приехал его отец. Зинаиде было все равно, мысли её были заняты дочерью.    

Четвёртый этаж- вроде невысоко, а без лифта все же чувствуется! Запыхавшаяся Зинаида нажала кнопку звонка. Дверь ей открыл сват, высокий мужчина с густыми, несмотря на возраст, кудрями и с такими знакомыми, чуточку выцветшими от времени, васильковыми глазами.

— Аристарх!,- шёпотом произнесла Зинаида. Он еле успел подхватить её, медленно оседающую прямо на пол в прихожей.

Вечер. В углу что- то бормочет телевизор. За столом молча сидят четверо: Аристарх, Зинаида, Павел и Наталья. Да и о чем говорить?! Слишком неожиданной и тяжёлой оказалась правда.    

Ах, судьба, судьба! За что же так жестоко ты насмехаешься над людьми? Что делать теперь Павлу и Наталье, очень любящим друг друга? Разводиться? Или жить, не решаясь иметь детей?    

Нет ответа на эти вопросы. Тишина в доме. А за окном кружит- хохочет вьюга, завивает вдоль улицы снежные вихри- воронки, как бы желая, чтобы в одной их них исчезли проблемы и беды этой семьи.     

Сбудется ли? Как знать, как знать…. Жизнь покажет.

Ольга Савельева

Женщины

Две очень пожилые женщины сидели за круглым столом и пили чай. Та, которая постарше, посмотрела на вторую, в выцветших глазах её не было ни намека на старческую скудость ума.

-Как ты думаешь, там про нас не забыли?

-Не забыли. Там все посчитано и записано. Всему свое время.

***

Нюра дружила с Ингой с самого начала учебы. Вместе попали в одну комнату в общежитии, будучи абитуриентками, рядом стояли их койки, когда их, домашних девочек, отправили на морковку в начале первого курса, и затем уж и сами попросились жить вместе, когда заселялись в студенческое общежитие.

Инга сначала вообще не могла поверить, что её подругой может быть такая вот Нюра. Серые волосы, блеклые серо-голубые глаза, мужской разворот плеч, еще и дылда.

Не то, что она. Тонкая , хрупкая, рыжекудрая, с трагично-кинематографичным заломом бровей. А потом привыкла, и даже, некоторым образом, имела бонусы от этой дружбы.

Дело в том, что Нюра была умна, это мягко говоря. И ей не составляло никакого труда учиться за двоих. Андрей как-то незаметно стал третьим в их компании.

Сначала садился рядом на лекциях, потом стали вместе проводить время между парами, а потом после учебы, и по выходным.

Инга считала, что ей очень повезло. Он из профессорской семьи, коренной петербуржец и она, девочка из Кисловодска. Сразу счастливый билет.

Плохо только, что Нюра слегка бестактна. Ну можно было пошевелить своими северными мозгами и понять, что иногда им нужно оставаться одним. Но, видимо, придется ей об этом открытым текстом сказать.

И случай очень скоро предоставился. Андрей предложил сходить в кино. На ,,Фантомаса'', смешно даже. Хотя, все его обсуждали. Французский, вроде.

-Нюра, мне нужно сказать тебе, думаю, ты поймешь, но не могла бы ты остаться сегодня дома?

-Я? А почему?- с изумлением смотрела на Ингу, как-будто не понимала.

-Ты же не сможешь всегда быть с нами третьей, ну это очевидно!

-А…Ты думаешь, что Андрей с нами из-за тебя?

-Ну, не из-за тебя же! Инга не понимала, как можно быть такой толстокожей? Нюра смотрела на Ингу спокойно, даже не обиделась. И что-то похожее на жалость промелькнуло в глазах. Рехнулась, что ли?

-Инга, Андрей сделал мне предложение. Летом поедем к моим знакомиться, а в ближайшее время идем к его родителям.

***

Аглая смотрела на Андрея, она стояла у входной двери и уже перестала делать какие-либо попытки остановить его. Небольшой чемодан, который он собрал, рюкзак с учебниками и все.

Здесь его ничего не держало. Это было настолько не похоже на него, её мальчика, который сейчас вот пройдёт мимо неё, как мимо комода, и уйдет. Он просто уйдет. И из-за кого? Деревенской девки? Или откуда она там.

И ей надо остановить его, как-то заставить остаться, при этом не потеряв лицо. Хотя, какое уже тут лицо, когда пятнадцать минут назад она визжала базарной бабой глотая буквы, да целые слова, вместо того, чтобы со спокойствием хорошо воспитанного и образованного человека объяснить невозможность этого брака. Именно после её визга он повернулся и стал собирать вещи.

-Я погорячилась, и возможно даже была не права. Мне на самом деле надо было познакомиться с ней сначала. Пойми меня, пожалуйста, мы уже давно с папой видим твоей спутницей Лору. Неудобно перед Стаховскими.

Давай, как-будто не было этого разговора, и мы сделаем, как ты хочешь. Пусть приходит, познакомимся.

Андрей увидел её еще на вступительных экзаменах. Высокая, статная, с пепельно-русыми волосами, с голубыми глазами. Невероятная. Ему понравилось, как она держала себя, с каким достоинством.

И это не была гордыня или чванство. Нет. Это было её естественное внутреннее состояние души, порода. И ум. Идеальная девушка. И очень быстро Андрей понял, что хочет быть с ней всегда.

Потому что рядом с ней он радовался жизни, а когда они расставались, то просто ждал нового дня и новой встречи. А поскольку чувства оказались взаимными, то они решили быть вместе всегда.

Стол светился хрусталем и матово поблескивал приборами. Аглая усмехнулась и поставила бокал, отмеряя ровно два пальца от ножа. Не надо ничего говорить, надо просто показать.

Да девочка и сама все поймет.

-О, как в ,,Асторию'' попал. Властвуй и подавляй. А просто встретить девочку и познакомиться мы не можем?- муж знал её, как облупленную.

— Борис! В НАШЕЙ СЕМЬЕ так принято!

Да, комплексом интернатских принцесс Нюра не страдала. Смотрела прямо, приборами пользовалась непринужденно, оживленно обсуждала с Борисом его любимую гидравлику.

С аппетитом ела, потом хотела помочь убрать со стола, но Аглая остановила.

-У нас уберут.

Свадьбу сыграли, Аглая категорически отказалась как-то хлопотать и присутствовала только на регистрации, и то только из-за мужа.

Там мельком увидела мать Нюры, такую же высокую, русоволосую, в синем платье с белым воротничком. Молодые все сделали сами, отец оплатил небольшое кафе.

Она была разочарована непослушанием сына, у неё были совершенно другие планы на его будущее. И они практически перестали общаться. Иногда Борис что-то пытался ей рассказывать, но Аглая не слушала, вставала и уходила в другую комнату.

Радовал старший сын, его брак она считала удачным. Сын женился на Стеллочке, девочке их хорошей семьи. Нежная и хрупкая, Стелла всегда была приветлива и гостеприимна, только вот внуками пока не порадовала.

А жизнь шла своим чередом. И в этой череде приходилось прощаться с родными людьми. Прощание с мужем Аглая помнила плохо. Хлопоты взяли на себя дети, она была не в состоянии, смутно помнила лица людей, пришедших проводить.

И началась другая жизнь. Горькая, одинокая, не смотря на то, что старший сын с женой переехали жить к ней.

Так и жила, пока однажды ночью, захотев воды попить, не услышала шипение Стеллы из кухни.

-Почему она свои деньги тратит только на себя? Привыкла всю жизнь не работать, и с мужниной шеи перелезла на твою. Утром позвонила Андрею.

-Ты сможешь забрать меня к себе? Андрей приехал, она еще вещи не успела собрать. Усадил мать в машину, запихал чемоданы в багажник и поехали.

Повезли Аглаю в новую жизнь. Приехали к старому дому в центре, в просторную светлую квартиру, заставленную добротной мебелью, не новоделом.

Нюра встретила на пороге, крепко обняла. Общалась так, будто не расставались на долгие годы. Выяснилось, что квартира бабушки, в ней они и стали жить после свадьбы, а потом она досталась Нюре в наследство.

Бабушка была на свадьбе? Надо же. Мама Нюры писала диссертацию в Кириллове, а после развода осталась там жить, работала в Кириллово-Белозерском монастыре. Жила Нюра в общежитии, потому что хотела самостоятельности и настоящей студенческой жизни.

-То есть мезальянса не было?-вслух думала Аглая.

-Ну, не знаю, не знаю. Может и был!- смеялась Нюра.

***

Новая жизнь Аглаи была другой, но не менее счастливой, чем в замужестве. Старость не была тяжким бременем, бессмысленным ожиданием конца.

Это был очередной этап, наполненный своими заботами, делами и радостью от них. Она была нужна и любима.

Не зная внучку ребенком, копию Аглаи в молодости, она со всей душой занялась воспитанием правнуков. Так еще прошли годы.

***

Уже обе овдовевшие женщины сидели за столом на даче. Пили чай за круглым столом. Одной девяносто пять, второй семьдесят.

-Как ты думаешь, там про нас не забыли?

-Не забыли. Там все посчитано и записано. Всему свое время. — ответила Нюра.

,,И пока ты здесь, я уж точно тебя не брошу. ''

© Lina1965