– Киса-киса, – звала бабка Пелагея, – куда же ты опять запропастилась? Маленькая сухонькая старушка в белом платочке стояла на деревянном крылечке с тремя покосившимися ступенями и глядела окрест. Её дом на окраине села, был самым обветшалым. Редко где проглядывала ещё не до конца облупившаяся зелёная краска, крошился и просел фундамент, покосились оконные рамы.
Внук – сын покойной дочки, как наведывался – всё предлагал ремонт сделать. Как-то рабочих привёз, в день крышу починили, крылечко подремонтировали, но Пелагея просила больше не затеваться. Уж больно ей утомительно всё это было. «Дай мне, внучек, спокойно дожить, как есть», – просила. Он возражал, заботясь о бабке, в город к себе звал.
У него в районе дом большой, места всем хватит. И жена его – Настёна, добрейшая душа. Но не могла Пелагея уехать: «А как Фёдор вернётся? Я же обещала дождаться».
Фёдор – это младшенький. Это её боль и горе. Трое деток было у Пелагеи. Старшенький Алёшка военным стал, да погиб на учениях, не успев жениться. Дочку Полину болезнь забрала. Но хоть замужем побывала, сыночка успела вырастить. А вот
Федя рано пошёл по кривой дорожке. И в кого только такой горячий уродился? Драться начал, только ходить научился. Как что не по его – ревёт, аж зубами скрипит от злости, всё вокруг раскидает, ногами топает. Пелагея с ним и лаской, и ремнём. Ничего не помогало. А как подрос – подворовывать начал. Плакала мать: «В голодные годы ни одного колоска с поля не принесла. Вовек ничего чужого не брала. Был бы отец…». Но отца война – проклятая не пощадила. И понеслось: колония за колонией – для несовершеннолетних, общего, а потом и строгого режима. То кража, то разбой. А последний срок за убийство дали. Федя решительно отказывался, но никто ему не верил. А мать поверила. К следователю ходила. Тот выслушал: «Вы – мать, я понимаю, но факты говорят об обратном». – Вот именно, я – мать, чувствую его, знаю. Не убивал он. Ищите. Но никто не искал. Посадили её Фёдора на десять лет. С тех пор минуло уже… дай Бог памяти, почти четверть века. «Мать, не убивал я. Ты верь мне. И дождись!» Просил прощения, сидя за решёткой в зале суда, и вытирал глаза крупной мужицкой ладонью, оставляя рубцы на сердце матери. Вот она и ждала. Разве могла уехать? А от сыночка ни единой весточки.
Сельчане жалели Пелагею: «Поезжай в город. Поживёшь королевой. Уж сколько тебе мучиться? Одна в селе за водой ходишь на другую улицу». Кто посмелее, в глаза говорили, что зря Федьку ждёт – сгинул уж давно где-то. Она не обижалась. Сердцем чувствовала, что живой. Ждала и верила.
Да вот этой зимой стал вдруг во сне приходить. Маленьким. Заберётся к ней на колени: «Мамка, согрей меня. Замёрз я». Обнимет, душа замрёт от счастья и… просыпается. Страх закрался в сердце. Пошла к отцу Михаилу. «Сны – они от лукавого. Не бери в голову. Молись». И весь сказ… – Киса-киса, Мурочка, – звала Пелагея и, устремив взгляд вдаль, осеклась на полуслове. «Федя», – выдохнула и побежала навстречу. Платок скинула, седые жидкие волосёнки растрепались. Плюшевый жакет расстегнула на ходу, длинная юбка путается в ногах.
Добежала и упала на руки потрёпанного мужика с рюкзаком за плечами. «Сынок!», – обняла, чуть дыша. Торопливый шаг больных старых ног бегом и не назовёшь, но вместе с волнением лишил он Пелагею сил. Поднял Фёдор мать на руки, как ребёнка, и понёс в избу…
Смотрит она на седого, в глубоких морщинах, изнурённого очень пожилого человека с большими заскорузлыми руками в наколках и почерневшими ногтями, и совсем не узнаёт своего Феденьку. А мужчина улыбается, гостинцы, подарки достаёт из рюкзака: «Держи, мать», – и накидывает на плечи большую пуховую шаль и платок Павлово-Посадский из тонкой шерсти в диковинных узорах. Пелагея и так слаба глазами была, а тут от волнения вообще ничего не видит. Да слёзы, что годами копила, так и льются, так и льются… – Что ж это я сижу, глупая, – спохватилась и заметалась по избе. К соседям забежала радостью поделиться да попросила баньку затопить – Феденьке помыться. Соседи рады за Пелагею, но Федьку побаиваются. Вдруг опять за старое возьмётся.
В селе спокойно сейчас, калитки от своих не закрывают, а чужие здесь не ходят. В избе стол накрыла. Еда простая, деревенская. Картошка рассыпчатая с жареным луком дымится в большой миске посередине стола. Капуста квашеная, огурчики и грибочки солёные. Сало толстое деревенское да графинчик самогонки – чистой, как слеза. Соседка дала, чтобы сыночка встретила честь по чести.
Федя свои гостинцы достаёт: колбаса копчёная, тушёнка, сыр диковинный – круглый, что мяч, конфеты в ярких обёртках. Пелагея смотрит, счастью своему не верит. Дождалась своего архаровца, как в сердцах раньше звала. – Ты надолго, сынок? – Навсегда, мать. Отгулял я своё. Хочет Пелагея расспросить, но понимает, что не надо торопить. Хотя и сам кругом виноват, но сердце матери любит и страдает. Чем бедовее, тем пуще за него душа болит. Утром следующего дня Фёдор всё вокруг избы ходил, присматривался.
А к обеду в город уехал. Молчит, говорит мало. Глядит на мать, улыбается. А Пелагея никак Федьку не узнаёт. Вроде бы он, а вроде и нет. Вот до чего лиходейство да тюрьма человека доводят. Ему лет-то всего чуть более шестидесяти, а старик стариком.
Грузовик стройматериалов привёз. Весь двор завалил. «Дом будем ремонтировать. Забор новый поставим. Негоже в такой халупе доживать. Заживём, как короли», – и радуется. – Деньги где взял? На ворованные не позволю, – Пелагея встала у крыльца, руки в стороны развела, – гвоздя чужого в дом вбить не дам. – Что ты, мать, – Фёдор обнял старушку, – вот, смотри. Разволновался, аж руки затряслись, книжку трудовую показывает: «На стройке трудился. Верь мне. Я бы к тебе с ворованным не пришёл. Знал, что погонишь». Пелагея хоть и видит плохо, но разглядела и фамилию, и имя сынка. – Ну и будет, ремонтируй, – махнула рукой и подивилась, – надо же, трудовая книжка.
Так и зажили. Соскучились руки у мужика по домашней работе. Только солнышко встанет, он во двор спешит. Раствор мешает, доски строгает, краску разводит. Работает ловко, да всё песни напевает. Как-то соскабливал старую краску с дома и кусочек ему в глаз попал. «Ёкарный бабай, – зажмурившись, спустился с лестницы, – посмотри, мать». И опять с песней за работу…
Смотрела на работающего Фёдора и всё глубже осознавала необратимую потерю Пелагея. Леденящим страхом сковало душу и острое неподъёмное, необъяснимое ощущение вдруг навалившегося горя подкашивало ноги.
А Фёдор дом покрасил и с фасада, что на улицу смотрит, лебедей нарисовал. Пелагея обречённо покачала головой и, смахнув слезу, в церковь пошла. – Батюшка, отслужи заупокойную по моему Феденьке. – В своём ли уме, Пелагеюшка, – отец Михаил в изумлении поднял брови, – Федя-то твой на всё село стучит, раньше петухов встаёт. – Чужой он. Федя мой ни песен не пел, ни кисть в руках не держал. А уж ежели бы что в глаз попало, то не «бабая» вспомнил, а всех чертей с матами собрал. Заплакала старушка, да горько так: «Сразу его не признала». – Может лихой человек у тебя живёт? В милицию позвонить? – Может и лихой. Но ко мне с чистыми помыслами, с добротой. Родной сынок так не почитал. А Федю он знал. Хорошо знал. Всё ведает из самого детства. Я позабыла, а ему известно. – Может, всё-таки это твой Федя? – Не мой. Нет Феди на этом свете. Поминай. Только ни одной душе. Считай, исповедалась тебе.
Дома чёрный платок надела. Кофту тёмную. – Ты чего, мать, в траур обрядилась? – Шибко пыльно у нас в белом ходить. Пелагея понимала, что разговор неизбежен, но в глубине души боялась его. Страшно было расстаться с человеком, который хорошо знал её Фёдора. И сердцем чувствовала, что не просто так незваный гость появился в доме. – Останься, разговор есть, – предложила как-то после обеда. Фёдор догадался, о чём речь пойдёт. Мурка запрыгнула к нему колени. Не любила рук, а к Фёдору привязалась. – Кто ты, мил-человек? Как звать тебя? И где сын мой похоронен?
Федя понурил голову, запустил пятерню в волосы, собрал их с силой в кулак, словно оторвать хотел, затем вскинул вихры и смело посмотрел на Пелагею: «Я, мать, друг сына твоего. Вместе разбойничали, в одной колонии срок отбывали, разом решили с прошлым порвать и поехали в Сибирь. Мечтал Фёдор деньги заработать и к тебе приехать чистым и не нищим. Работали за троих, копеечку к копеечке складывали. Мечтал он дом новый построить. Меня с собой звал. Мы с ним, как братья были, да и лицом схожи. А меня тоже Фёдором нарекли».
Пелагея слушала, подперев ладонью щёку, и покачивала головой. – Чистым, – запало слово в душу, – значит, не до конца пропал. И мать помнил, не совсем отбился в своём лиходействе, – подумала. А вслух упрекнула, не сдержалась: «Долго, однако, вы добирались. То, что чистым домой хотел вернуться – хорошо, а деньги и у нас можно было заработать. Голова его бедовая… Всегда думал наперекосяк. И не успел, не доехал…».
– Надорвался Фёдор. Как понял, что немного ему осталось, – продолжал гость, – придумал поменяться нам документами, жизнями, прошлым. Рассчитались мы с работой, деньги в один мешок сложили и поселились недалеко от Абакана.
Вот тогда мне Федя и рассказал всё подробно и о тебе, мать, и о соседях. И всю свою жизнь, как на духу выложил. Там же и похоронил его этой зимой. К тебе долго добирался. Стрёмно было, но слово другу дал, что дом сделаю и тебя до последних дней не брошу… сыном вместо Федьки стану, – Фёдор прямо смотрел Пелагее в глаза. Встал, засуетился: «Сейчас, только вещи соберу». – Ты погоди, вещи-то собирать. Скажи, почему в дом родной не поехал? – А у меня его отродясь не бывало, как и матери. – Так не бывает. «Отродясь», как раз и была. Бобыль, значит. – Один как перст на этой земле. – Что ж я не так сделала? Вот ты пошёл по кривой дорожке – направить было некому, а мой Федя почему? – Да, нас там – на кривой дороге, разных сословий много. Доля, видать, такая. И тебе, и ему, и мне.
Они надолго замолчали… – Ну а раз доля такая, иди, сын, продолжай работать. На ужин тесто поставлю. Любишь пирожки-то? Фёдор подошёл, взяв за плечи, неловко поцеловал в морщинистую щёку.
«Маленькая, худенькая – в чём только такая большая душа помещается?», – подумал и шмыгнул носом. Предательски повлажнели глаза. – Ты скажи мне, Фёдор мой не был…, – до чего же трудно давался вопрос, мучивший её всю жизнь, – убийцей? – Нет, мать. Оговорили его. Не свой срок мотал. Грабежом промышляли, но чтобы убивать – такого не было. Да и воровали мы не у бедных. – Всё едино грех, – но отлегла от сердца боль, что давила тяжёлым валуном с тех пор, как вышла из зала суда. Сыну верила, но свидетельские показания внесли сомнение в душу. Оно терзало и не отпускало… Так и коротали вместе дни старые, побитые жизнью Пелагея с Фёдором – мать и сын. Доживали свой век в тепле и покое в обновлённом доме и поминали архаровца Федьку, чтобы на том свете ему не было холодно от содеянных при жизни гнусных дел. *** Выкапывать картошку, как обычно, приехал внук. Не удержался, сказал Пелагее: «Значит, когда я предлагал дом отремонтировать, ты отказывалась. Говорила, что не надо тебе». – А мне и сейчас не надо. Это им – Фёдорам моим потребно… Внук не понял, но промолчал. А сам подумал: «Бабка-то совсем стара стала. Заговаривается».
Не та жизнь Пригревало жаркое летнее солнышко. После недели проливных дождей снова наступала жара. Воздух был тяжелый, душный от испарений мокрой земли. Сгорбленная сухонькая старушка вышла из покосившегося домишки и присела на лавку у калитки. Кудлатая собачонка протрусила за хозяйкой и легла в заросли бурьянов с другой стороны лавки. Она высунула длинный розовый язык, дышала тяжело и часто. — Что, Кудлатка, тебе бы сейчас на речку сбегать искупнуться, да? — обратилась тихим голосом хозяйка к своей собачонке. Та в ответ вяло махнула хвостом и положила голову на передние лапы. — Ну ничего, скоро вечер, вернется Никитка… Может с ним на речку сбегаешь… Собака слушала речь хозяйки, слегка зажмурив глаза. Тишина и покой царили вокруг. Да это и не мудрено. Домишка стоял на самой окраине села.
Сюда редко кто забредал просто так. А по делу и того реже. Разве что соседки иногда заглядывали к старушке, приносили то яйца, то овощей с огорода, то курицу забьют да поделятся…
Все в селе знали, что баба Марфа слишком стара и слаба. Сама на огороде уже ничего не могла делать. Заросло всё травой уже который год. Только большая раскидистая старая яблоня за домом исправно плодоносит. А другого хозяйства, кроме дворняги Кудлатки, да рыжего кота в семье не было.
Баба Марфа не могла заниматься огородом из-за старости и болячек, согнувших её спину крючком. А сын Никита был не здоров на голову. Обычный с виду мужичонка, а ум как у ребенка. Когда они с матерью переехали в эту деревню, народ удивлялся, смеялся и дразнил его. Особенно ребятня. Взрослые тоже иногда посмеивались над недотепой.
Он ведь даже в сельский магазин с трудом научился ходить. Сначала только с матерью под ручку, потом с записками от нее, чтоб не забыть что же надо купить. Продавщица Зинаида постепенно привыкла к обычному набору продуктов, хлеба и круп, которые он каждый раз набирал на пенсию.
Но, несмотря на инвалидность, Никита все же нашел себе работу. Как то раз вечером они с матерью возвращались из магазина и встретили по дороге стадо коров, которое пастух гнал по домам. Коровы не слушались, разбредались кто куда, дед Афанасий гнал их и кнутом, и палкой.
А Никита увидел и начал помогать, направлять скотину в нужную сторону по улице. Он и разговаривал с коровами, и просто брал их за рог и тянул, и толкал легонько руками. Не побоялся больших животных. Да и получалось у него неплохо. Вот с тех пор и взял его местный пастух себе в помощники.
Никита с детской непосредственностью общался, разговаривал с коровами, не бил их, даже песни им пел. Хозяйки начали замечать, что коровы стали спокойней и послушней. Да и молока прибавилось.
А то, что Никита не пил, было дополнительной гарантией, что стадо будет в порядке и вовремя вернется домой. Старый Афанасий-то любил приложиться к бутылке, засыпал хмельной в кустах, а потом скорей гнал скотину в село, частенько опаздывал. Так что когда Афанасий совсем спился и не смог выходить на работу, коров доверили полоумному Никите. Хоть и чудак он, а скотину понимает, любит своих коровушек, ласковый и внимательный с ними. Да и исполнительный. Всегда вовремя приводит скотину домой. Вот и стали бабы потихоньку в благодарность его подкармливать. То яичек дадут, то чего с огорода принесут…
Да и бабу Марфу тоже было жалко. Вон как её болезнь и старость скрутила. И кроме сельского дурачка Никиты никого же у неё нет… Как жизнь прожила, как старость встретила… Только сынок один, и тот такой…
Вот и сидит она каждый вечер на лавочке у покосившегося забора, ждет сына с работы. Скоро тот разведет всех буренок по домам и придет к ней, уставший и голодный. Но сначала обнимет свою мать, прижмет её к себе крепко-крепко и скажет, что целый день по ней скучал. А она снова сядет на лавку. Сын опустится на землю рядом, обнимет её ноги, положит голову матери на колени…
И сидят они так и пол часа, и больше. Узловатые старческие руки гладят родную головушку, перебирают кудри, нежно гладят сыночка любимого. Только когда пальцы вновь и вновь натыкаются на толстые уродливые шрамы, скрытые в пышной шевелюре, материнское сердце сжимается от невыносимой боли.
Ведь если бы не тот случай, был бы Никита нормальным. А так спасибо, что вообще живой остался… Врачи не верили, что он выживет. Но сердце упорно билось. И мать молилась под операционной. Нейрохирурги сотворили чудо. Правда мозг был слишком поврежден… Не известно было, сможет ли прийти в себя после операции такой сложный пациент. Долго ждали, почти неделю он был в коме. Но Марфа не теряла надежды и не отходила от постели сына. И он очнулся. Память с трудом возвращалась к нему. И то не все смог вспомнить. Но маму начал узнавать. А это было всё, что ей было нужно. Сын жив, её сынок выжил! Заново учился держать ложку, с трудом читал печатные буквы… Но жил… Вот тогда после этого всего она продала квартиру и переехала в деревню, подальше от городской суеты. А в деревне он для всех был недоумком, дурачком, над которым можно потешаться. Хорошо, хоть незлобливый, да еще и работящий, мать свою вон как любит. И к животным тянется. Всех собак и кошек на селе знает. И они его не боятся, даются гладить и брать на руки. Ну кусают и не царапаются, собаки признали его за своего. А уж как коров он любит! Вот и работа ему и по силам и по уму нашлась…
Сидит баба Марфа, ждет сынка. Скоро уж должен вернуться… Только нехорошо у неё на душе, словно тучи черные собираются. Сердце так и колотится, готовое выпрыгнуть из груди. Да что ж это такое! Может, давление скачет? Погода вон как резко поменялась — неделю лили проливные дожди, а тут опят жара…
Ой, кто-то бежит по проулку к ней, кто-то из соседей… Что случилось-то? Чего так спешит? Баба Марфа хотела встать с лавки, а ноги непослушные подкосились, она снова упала на скамью… Кудлатка настороженно наблюдала за приближением соседа Василия, подскочила на лапы, но не лаяла… — Марфа! Марфушка! Беда то какая приключилась!
Дальше баба Марфа помнит все как во сне. Как упала она без чувств, как приходила в себя, окруженная соседями, как слушала и не могла поверить услышанному. Как же так? Не может такого быть! Это не права всё!
Сейчас её Никитушка выйдет из-за угла дальнего сарая и подойдет к ней, как обычно… Обнимет её, скажет что соскучился, что любит её крепко-крепко… Никитуша! Сыночек родненький!
А Василий извиняющимся тоном рассказывал, что это был несчастный случай. Ребятишки на жаре решили искупаться в речке, да не рассчитали, зашли слишком глубоко… После таких дождей их речушка стала полноводной и быстрой, понесла мальчишек на глубину…
Никита неподалеку пас коров, пригнал их на водопой. Услышал крики о помощи, бросился спасать, всех троих ребятишек вытянул, а сам захлебнулся…
Все село собралось у Марфиного дома. Старуха то теряла сознание, то приходила в себя и никак не хотела верить, что сына больше нет. Бабы плакали, видя такое жуткое горе, да и многие мужики не могли сдержать слезу. Те, кто хоть раз насмехался над сельским дурачком, чувствовали сейчас такую вину перед ним, а прощения попросить уже было поздно.
Марфа сквозь слезы просила отвести её к сыну, хотела увидеть его. Но пришел участковый и сказал, что машина из города уже забрала тело в морг. Выдадут после вскрытия. Положено удостовериться, что он утонул сам, что это несчастный случай… — Ты, Марфа, держись… А мы все поможем. И организуем всё сами. Машину, гроб, поминки… Мы всем селом соберем… И батюшка в церкви его отпоет, как положено… — успокаивал председатель.
Когда Марфа пришла в себя, приняла и смирилась с фактом, что её Никитушки больше нет, она попросила позвонить на его бывшую работу, сослуживцам. Сообщить о его смерти, позвать проститься…
Председатель хоть и удивился, но выполнил просьбу. Никто в селе и подумать не мог, что у этого деревенского дурачка раньше была работа, товарищи, нормальная жизнь…
На похоронах все село было в шоке, когда увидели, что проститься с Никитой-дурачком приехало столько людей. А когда вынесли гроб из двора, его товарищи сами несли Никиту весь долгий путь до самого кладбища. За гробом шли его городские друзья и на бархатных подушечках несли его награды…
Уже потом, на поминках деревенские узнали, что Никита раньше был пожарным, спас не одного человека. И друзей своих всегда выручал, был смелым и отважным, рисковал собой ради спасения жизни других. Отчаянно шел в самое пекло пожара ради спасения людских жизней… — А он ведь и умер как настоящий герой! Троих ребятишек спас ценой своей собственной жизни… Только не в огне погиб, а в воде… Вот так судьба! — Да уж, а мы его за дурачка всё держали… а он оказывается, вон какой был человек! — Это ж он тогда на пожаре мальчонку маленького вынес из огня и вернулся проверить, не осталось ли еще кого… А балки обвалились… Его достали почти совсем мертвым, с проломленным черепом… Каска треснула, не выдержала то ли удара, то ли так сдавило железобетонной плитой, или толстым железным швеллером проломило… Врачи тогда говорили, что он уже не жилец… — Да, да… А он настоящий борец! Выжил тогда в больнице… А погиб снова спасая детей… Вот ведь как бывает! Земля ему пухом! — И светлая память настоящему Герою!
Деревенские сидели на поминках молча. Многим, ох как многим из них, сейчас было жутко стыдно за всё, что они при жизни сделали или сказали Никите. Они пытались себя оправдывать, что, мол, не знали же о том, кто он был на самом деле…
Но совесть не принимала таких оправданий… Стыдно, стыдно и невозможно вернуть всё назад, или хотя бы извиниться перед ним… — Ты, Марфа, не думай. Мы тебя не оставим. Вот сейчас при всех клянусь, что буду досматривать тебя, помогать чем смогу… — рвал рубаху на груди сосед Василий, от которого, пожалуй, больше всего доставалось шуточек и издевок парню при жизни. — И мы тоже, мы тоже… Ты говори нам, что будет нужно. Не стесняйся… Мы всегда поможем… — поддакивали остальные. Подошла Лариса, тучная крикливая баба, мать двоих братьев, которых спас Никита. Она постояла, опустив голову, потом бухнулась на колени, обняла старуху и заплакала: — Марфушка, прости, родимая, что обижала твоего сына. Спасибо тебе за то, что ты его вырастила, что спас он моих оболтусов. Прости нас. Спасибо тебе, спасибо… — причитала она. Подошла Наталья, мать третьего спасенного мальчишки, и просто обняла плачущую старуху. Так и стояла, молча плакала вместе с ней. Всё и так было понятно, без лишних слов. Олежка-то у неё был тоже единственный ребенок…
Когда все городские разъехались, местные еще долго не расходились. Они не знали, как оставить убитую горем мать одну. Соседки мыли посуду и убирали со стола. Мужики дымили, ходили по двору… Все переговаривались тихонько в пол голоса… Для каждого из них настоящим открытием стало то, что они узнали о покойном Никите. Многие еще до сих пор были в шоке, что деревенский дурачок, пасший коров за селом, оказался таким человеком…
Самым настоящим Героем, не пожалевшем своей жизни ради чужих мальчишек, которые частенько смеялись с него, обижали дурачка… А он жизнью своей заплатил за их спасение…
Председатель обсуждал с мужиками, что раз Никита оказался таким героем, то деревня просто обязана поставить ему памятник. Чтоб все видели и помнили, знали, кем он был в действительности… Вон сколько у него наград-то оказалось! И ребятишек спас… Памятник надо настоящий, а не просто крест на могиле… — А где собака-то? Её ж тоже покормить надо бы… — хватилась одна из соседок, убиравших со стола после поминок. Но Кудлатки нигде не было… Обнаружили её на следующее утро, когда пришли на кладбище. Собачонка лежала на могиле своего хозяина, а рядом сидел рыжий облезлый котяра, что жил в доме Никиты и бабы Марфы. Кот сразу исчез, как только люди подошли поближе. А Кудлатку баба Марфа чуть не силой увела домой. Да только не долго собачонка была во дворе. К вечеру опять исчезла…
И снова утром соседка пошла поискать её на кладбище, нашла на могиле хозяина и привела домой. Чтоб не бегать за ней каждый раз, посадили Кудлатку на цепь.
Всю ночь выла собачонка, пока не смогла снять ошейник с головы. Так и не смирилась с тем, что хозяин теперь не дома. Снова убежала к нему. Люди удивлялись преданности маленькой лохматой собаки, соседи носили ей еду к могиле. А на сороковой день не выдержало сердце матери. Похоронили её рядом с сыном. В тот день и собачонка тоже перестала дышать… Автор: Таисия М.
Вера медленно шла по заснеженному скверику недалеко от их дома. Ходила за лекарствами в аптеку, в последнее время что-то стало подниматься давление, да и сердце как-то начало работать с перебоями. Чувствовала себя неважно, решила что прогулка по свежему воздуху не помешает.
Снег легонько поскрипывал под ногами, падал пушистыми хлопьями на лицо, в последнее время зима засыпала снегом город, порадовав детей и расстроив дворников, они чертыхаясь, орудовали лопатами с утра до вечера который день подряд.
— Совсем как в детстве, — улыбнулась Вера, глядя на кучи снега вдоль дорожек. Только у нас в деревне снег никуда не вывозили, а в городе совсем иначе, не уберешь — не пройдешь, не проедешь. В голове пронеслись картины беззаботного детства, катание с горки, снежные городки, игра в снежки…Эх, вдруг нестерпимо захотелось броситься в пушистый сугроб и зарыться как можно глубже..
— Слушай, а это звоночек, — пронеслась мысль в голове, — хочешь уйти от проблемы? Вера грустно вздохнула..- Наверное..
Домой возвращаться не хотелось, к ним в гости приехала Светлана Ивановна, сестра вериного мужа. Вера прилагала много усилий, чтобы вытерпеть гостью, но в последнее время она всё больше ее раздражала.
Та заполонила всё пространство в квартире, во всяком случае, так начало казаться Вере. Ее громкий ворчливый голос болью отдавался в голове, мешая сосредоточиться на работе. Да, если бы можно было работать недистанционно, возможно, Вера так сильно и не устала от присутствия золовки, но ничего не поделаешь.. пандемия внесла свои коррективы в их жизнь. И вообще, какого черта в это время ездить в гости, нормальные люди дома сидят. Хотя и так всё предельно ясно, приехала обработать брата, как говорится, глаза в глаза, по телефону в последнее время сестричке перестало это удаваться.
Созрел, видимо, очередной прожект у любимого сына, потребовались деньги, ведь в банке кредиты берут только лохи, как любил выражаться отпрыск, а вот взять у дядьки с прицелом, что в будущем долг простится — самое то. Вера, как могла, пресекала эти бесполезные пожертвования, достаточно того, что давали на больницу и на срочные ремонты, но несмотря на эту помощь, все равно заслужила неприязнь золовки.
Вера шла, размышляя над создавшейся ситуацией, ей казалось странным, что Светлана живет уже дней десять, а еще не озвучила свою настоящую цель приезда. Что-то там говорилось, что соскучилась по ним, что сын женился, пусть вдвоём молодые поживут, а то она их стесняет..
Интересно, надолго затянется медовый месяц у молодоженов? — Вера вздохнула.. Ссориться с мужем ей не хотелось, она видела, как Олег рад приезду старшей сестры, давно с ней не виделся, вечерами сидят, вспоминают детство, родителей, школу.. А может Светлана Олегу уже и сказала, что ей нужно, только тот пока молчит, видя недомогание жены. Кстати, про недомогание.. раньше с ней такого не было, чтобы давление, одышка.. Вера начала вспоминать, когда это началось у нее. Да, недавно.. примерно с неделю назад. Неужели стареть начала?
Светлана, та сразу авторитетно заявила, — Климакс.
— Какой климакс, Света, мне еще и пятидесяти нет.
— Ну, есть же прединфарктное состояние, так и здесь — предклимаксное , время пришло, не спорь, у меня так же всё было, давление скакнуло до 130, скорую вызвали, мне плохо, прошу их вколоть что-нибудь, уже язык не поворачивается, рот на сторону повело, а доктор в растерянности, зачем сбивать, всё у вас в норме, а у меня всю жизнь пониженное, отвезли в больницу, там пока разобрались, страху натерпелась.
— И всё-то мы знаем, и всё-то мы умеем, только в жизни почему нам не везет, — усмехнулась Вера.
Она повернула на боковую дорожку. Ноги начали замерзать, решила зайти в кафе, выпить чашечку кофе. — Ой, нет, чая.. Да, теперь и кофе под запретом, — эта мысль расстроила ее еще больше.
В уютном кафе так аппетитно пахло вкусной едой, что Вера решила и поужинать. С удовольствием поев под негромкую музыку, она, наконец-то успокоилась.
— Ничего, прорвемся, — улыбнулась сама себе.
Вернувшись домой, тихо открыла дверь в квартиру, в прихожей чуть замешкалась, снимая сапоги, молния заедала, не желая того, услышала голос золовки, доносившийся из соседней неприкрытой комнаты. Та разговаривала с кем-то по телефону.
Донеслись обрывки разговора.. — Все идет по плану.. Да, я не спешу.. Постепенно… Нет, никто не догадывается, не переживай..
— Интересно, о каком плане речь? — подумала Вера. Но подслушивать не хотелось и она обозначила своё присутствие покашливанием. Светлана буквально в ту же секунду прервала разговор и выскочила из комнаты.
— И где это мы так долго гуляли? — проворчала, внимательно рассматривая Веру.
— Прошлась по скверу, прекрасная погода, надо взять за правило гулять каждый день, — Вера мельком взглянула на себя в зеркало..
— Ооо, как лицо сразу посвежело.
— Прогулки — это хорошо, отчего ж не погулять, ты давай проходи в столовую, я ужин тут приготовила, мы с Олегом уже поели, теперь тебя покормлю, через минуту всё будет готово, — Светлана Ивановна быстрым шагом направилась на кухню.
— Новая странность..а ведь раньше у нее был принцип: на чужой кухне я ем чужую еду, а тут готовить начала, да еще и подавать. Не похоже это на нее, ох, не похоже.. уж, я то ее много лет знаю, — Вера задумчиво смотрела вслед Светлане, — Перед братом выпендривается, хорошей хочет быть? Всё-таки настораживает такое поведение. Или я слишком к ней придираюсь?
— Свет, ты извини, но я сыта, чуть позже перекушу, — не стала говорить про ужин в кафе, решила смолчать, не желая обижать золовку.
Та выглянула из кухни. На лице мелькнуло неприкрытое разочарование.
— Хорошо. Тогда крикни мне, когда захочешь, я разогрею. На лице у нее появилась улыбка, а Вера почему-то поежилась. Глаза у нее злые, так и сверлят насквозь, — подумалось.
— Свет, ну я же не маленькая
— Не спорь со мною, ты работаешь, а мне совсем не тяжело, хоть в чем-то вам помогу.
В тот вечер Веру после прогулки быстро сморило, она легла спать пораньше, благо голова утихла и давление не поднялось.
— Вот, что значит гулять, завтра обязательно пойду еще, — уже, засыпая, пообещала себе, улыбнувшись.
Но на другой день прогулка не состоялась. Уже после обеда нестерпимо разболелась голова, а вечером пришлось вызвать скорую из-за разыгравшейся гипертонии. Старенький доктор, прослушав Веру, предложил госпитализацию. Олег Иванович горячо поддержал эту идею, встревоженно вглядываясь в бледное лицо жены.
Вера отмахнулась, — Олег, ну ты же знаешь, у меня проект, мне никак нельзя сейчас.. Вот закончу через пару недель и обязательно лягу в больницу. Вера была в компании не последним работником, ее ценили и уважали, как ответственного специалиста, подвести свою команду и руководителя она не могла.
*****
Прошло еще дней десять. Светлана Ивановна уезжать не торопилась. В связи с состоянием жены брата, она незаметно взяла в свои руки все домашние дела. Ходила за продуктами, готовила, прибиралась в квартире. Олег нарадоваться не мог на сестру, сам он был сильно загружен на работе, а тут, как он считал, жена присмотрена надежным человеком. Вера работала через силу, часто кружилась голова, тошнило. При ходьбе кидало из стороны в сторону. Такое состояние ее удручало, всё это сказывалось на ее работоспособности. Вдобавок она очень устала от присутствия чужого человека. Ощущение, что с приездом золовки она начала плохо себя чувствовать, не проходило.
Однажды вечером Вера не выдержала и, закрывшись в спальне, тихонько попросила мужа отправить Светлану Ивановну домой.
Тот с изумлением взглянул на жену, — Вер, ты чего? Не ожидал от тебя такого. Вместо благодарности что я слышу? — протянул он с разочарованием.
— Посмотри, как Светка старается для нас. Не представляю, что мы бы без нее делали?
— Олег, а что она такого делает? У нас что? Хозяйство в квартире? Из живности один кот. Стирает машинка-автомат. Пылесос — робот, сам справляется..
— Вер, а продукты, а готовка? Она полдня на кухне стоит, — Олег был явно раздражен.
— Мы раньше доставкой и полуфабрикатами пользовались и всё нас устраивало.
— И ты в таком состоянии сможешь принять продукты? Вера, ты явно переоцениваешь свои силы. Успокойся, дорогая! Станет чуть лучше, я отправлю ее домой, — голос его помягчел. Он ласково привлек жену к себе.
— Олег, понимаешь, я это чувствую, она из меня высасывает все соки, — Вера чуть не плакала.
— Мои силы заканчиваются. Мне кажется, она — энергетический вампир. Ты мне не поверишь, но у меня стойкое чувство, что она меня губит.
— Вера, Верочка, ну что ты придумала? И это говорит человек с высшим образованием? Какой вампир? Она моя сестра, нам она желает только добра.
— Ага. Заметь, не безвозмездно, — всхлипнула Вера.
Олег улыбнулся, — Это точно. Денег на днях просила у меня. Сын собрался открывать шиномонтаж. И знаешь, Вер, я подумываю дать. Сестра столько для нас сейчас делает хорошего. В отличие от тебя, я ей очень благодарен и хочу уважить ее просьбу.
— Подозреваю, — хмыкнула Вера, — Что на эти деньги можно было нанять приходящую домработницу, и я бы так не уставала, как с этой Фрекен Бок. И даже не одну, а целый десяток, — Вера саркастически поморщилась.
— Ты правильно подозреваешь, — рассмеялся Олег.
— А ничего, что эти деньги мы могли бы отдать нашему сыну? Ему давно пора расширить свою жилплощадь, семья увеличилась, ты забыл? — Вера буквально задохнулась от возмущения. В висках запульсировала боль, она непроизвольно потерла их пальцами. Олег отвернулся от жены, пытаясь скрыть своё недовольство.
— Олег, ты что хочешь там планируй, но эти деньги общие, и я их тоже зарабатыааю, так вот знай, я против этой благотворительности, — верин шепот звенел от возмущения.
— Ладно, ладно, успокойся, — пересилил себя Олег, не желая расстраивать жену.
— Я сделаю, как ты хочешь.
Пока супруги выясняли отношения, никто не заметил, что дверь в их спальне была слегка приоткрыта и за нею мелькнула тень человека.
На другой день Вере стало еще хуже. Руки были ватными, она буквально валилась с ног. Цифры, линии на экране компьютера расплывались, работалось с трудом. Позвонила маме, расплакавшись в трубку.
— Мамуль, не знаю, что со мной происходит.
— Вера, доченька, бросай ты свой проект, немедленно отправляйся в больницу, — Зинаида Петровна давно была встревожена состоянием дочери.
— Не могу. Осталось совсем чуть-чуть… буквально на пару дней.. обещаю, потом сразу к доктору.. сдам анализы, пройду обследование.
— Ох, Верочка, не могу я так спокойно сидеть. Давай я к тебе приеду, понаблюдаю за тобой.
— Мам, ты забыла, у нас уже есть помощница.. Домоуправительница, — Вера произнесла это с недовольством, — Нет, скорее, домомучительница. Мам, мне кажется, я болею из-за нее. Олег мне не верит. Ты мне хоть веришь? Кстати, сегодня она такая злая, волком смотрит на меня, — добавила шепотом.
— Вера, иди кушать, а то у меня сегодня столько дел, — донесся громкий сварливый голос из кухни. — За продуктами сходить, в аптеку за лекарствами, — перечисляла Светлана Ивановна.
— Ну, конечно, и в аптеку, и за лекарствами.. прям два дела сразу получается, — хмыкнула Вера, прервав разговор с матерью.
Золовка продолжала суетиться на кухне, накрывая на стол. — Вот смотри, что тебе приготовила. Суп с фрикадельками.. легкий..без зажарки.. со свежей зеленью. Запеканка с брокколи твоя любимая. Олежка такое не ест. Ему отдельно готовлю. Много времени уходит. Считай, полдня. Ну, а что сделаешь? Тебя надо поддерживать? Надо! Брат попросил, а я что? Разве могу отказать? Нет, не могу. Да, совсем забыла, еще компотик. Муженёк мой покойный компот любил. С утра сваренный, уже настоялся, — в голосе послышались вкрадчивые нотки.
— Свет, да не колготись ты, иди спокойно по своим делам, сама себе налью, — Вера внимательно посмотрела на золовку.
— Нальешь, как же…вон лоб испариной покрылся, что я не вижу, как ты себя чувствуешь. Береги силы, у тебя есть я, что могу, то и делаю.
Она какими-то медленными движениями разливала компот по кружкам, стоя у плиты спиной к Вере, и приговаривала, — Это тебе, а это мне. Да, это тебе. А это мне. А то поела, а компот выпить забыла. Вот твоя кружка, — она прошла к обеденному столу и поставила ее рядом с вериной тарелкой, держа вторую кружку в руке и на ходу прихлебнув из нее. Зазвонил телефон и Светлана, на пару секунд растерявшись, но всё-таки поставив кружку на стол, метнулась в прихожую.
— Что-то с нашей Фрекен сегодня не то творится, — Вера задумчиво смотрела на кружки с компотом. — Это тебе, а это мне — в голове вертелись слова.
— Это тебе, а это мне.. А что, если так сделать? Это мне, а это тебе? — Вера быстро поменяла кружки с компотом местами, сама не осознавая, зачем она это делает. Через секунду примчалась Светлана, попутно разговаривая по телефону, — Да, сейчас занята, не могу говорить, позвоню позже.
— Свет, да что с тобой такое? Сядь, отдохни, ну не работу же тебе спешить надо? И через полчаса выйдешь, ничего не произойдет. Кто там тебе звонит? — поинтересовалась, как более невиннее, Вера.
— Нет, Вера, пойду, ты кушай, всё на столе оставь, ничего не прибирай, вернусь, помою посуду. Я надолго, зайду еще в парикмахерскую, за меня не беспокойся, если что, сразу звони.. — Светлана залпом выпила компот и, чуть не забыв телефон, выскочила из кухни.
— Какая-то она взволнованная сегодня, — Вера отметила это мимоходом. Она сидела, рассматривая тарелки с аппетитно пахнущей едой. Какая странная мысль пришла мне в голову: поменять кружки местами.
Почему я так сделала? По какому наитию? Есть не хотелось. Вернее хотелось, но почему-то к этой еде появилось отвращение. Вера собрала всю еду в одну тарелку и вынесла в туалет. Поставила себе чай, достала любимые сухарики. — Обойдусь пока этим. С любопытством открыла холодильник, обратила внимание, что он забит продуктами. Интересно, что она тогда собралась покупать?
*****
Светлана Ивановна не вернулась ни через два часа, ни через три. Вера наслаждалась ее отсутствием и не волновалась, тем более, что была предупреждена. А вечером раздался звонок на телефон Олега. Звонил доктор из больницы, куда привезли Светлану Ивановну. Он и прояснил её отсутствие. В супермаркете ей стало плохо, вызвали скорую, с высоким давлением привезли в больницу, и уже там с ней случился инсульт. Сейчас она находится в реанимации, у нее парализована левая сторона, нарушена речь. Олег был потрясен этим известием, — Что же это такое происходит? То жена разболелась, теперь сестра.
Вера приняла новость вообще неадекватно. Она сначала ошарашенно молчала, потом разревелась, потом начала смеяться. Олег бегал вокруг жены, успокаивал, как мог. Он не мог понять причины перепадов ее настроения, истолковал, как мог, по-своему, — Переживает, видно, осознала, как трудно ей будет без помощницы.
А через два дня супругов вызвал следователь. Выяснив все вопросы о родственных связях, о последнем месте проживания Светланы Ивановны, он ошарашил их информацией: — В крови гражданки Марковой обнаружены препараты M. и N.. Дозировка высокая. Вы могли бы как-то объяснить этот факт?
Растерявшийся Олег Иванович отрицательно покачал головой, — Сестра была гипотоником, но мне она ничего не рассказывала, какие препараты принимала… простите, но я не в курсе.
Вера подробно описала тот день, когда всё произошло, отметила взволнованность золовки, но не стала ничего рассказывать о своих подозрениях. И смолчала о подмене кружек.
У супругов сняли отпечатки пальцев, они дали подписку о невыезде. В тот же день у них в квартире провели обыск. Нашли таблетки M., N. в потайном кармане дорожной сумки Светланы.
Вечером Олег и Вера обсуждали сложившуюся ситуацию. Олег был задумчив, говорил мало. Обоих мучили какие-то мысли, но они не спешили ими делиться. Вера была неуверена, стоит ли всё рассказать супругу.
— Вера, хочу тебя спросить, — Олег, решившись, наконец, вымученно произнес, — Признайся, это ты подсыпала препараты Светлане и подложила ей в сумку таблетки?
— Что? — У Веры перехватило дыхание, — Вот это поворот! Олег, как ты можешь так думать? Мы с тобой столько лет вместе, — она растерялась от неожиданности..
— А что мне остается делать? — супруг беспомощно развел руками.
— Ты же хотела, чтобы она от нас уехала. Вер, ну это жестоко, согласись со мной, я не ожидал от тебя такой подлости.
— Олег, какая подлость? — Вера была ошарашена. А ты не можешь себе представить, что она выпила то, что предназначалось мне. Да, я поменяла эти кружки местами, только и всего ..- Вера осеклась. — Но это она мне подсыпАла препараты, от которых я чуть не загнулась.
— Вер, а какой ей резон так поступать? И какие кружки?
— Ну, конечно, резон только у меня. На смотри!
— Что это?
— Результат анализа крови. На другой же день с утра я отправилась в больницу и сдала кровь на анализ. Еле доползла, но, как чувствовала, что это надо было сделать. Мои предположения подтвердились. Те же препараты в крови у меня, что и у Светки.
Олег повертел листок в руках. — Вера, ты считаешь, что это доказательство твоей невиновности? Но меня ты не можешь убедить, ты могла выпить таблетку перед сдачей анализа.
— Олег, ты говоришь страшные вещи. Смотри, не пожалей потом о своих словах.
— Ты мне угрожаешь?
Вера в бессилии покачала головой. Пришла мысль, что ей сейчас лучше молчать. Иначе ее слова могут быть использованы против нее.
***
— Вера, ты можешь мне объяснить, что у вас происходит? — Зинаида Петровна с тревогой всматривалась в лицо дочери, приехавшей к ней в выходной день. — По телефону от тебя ничего не добиться. Как ты себя чувствуешь?
— Лучше. С каждым днем всё лучше, — Вера грустно улыбнулась. — Мама, я сейчас всё расскажу.
Зинаида Петровна, выслушав дочь, внимательно всмотрелась в её глаза.
— И ты теперь себя казнишь? Считаешь виноватой?
— Поначалу так и думала. Мам, ну, а как иначе? Не поменяла бы кружки, ничего с ней не случилось.
— Случилось бы с тобой. Возможно, сейчас не сидела у меня в гостях, а лежала в реанимации.
— Знаешь, дочь, — Зинаида Петровна помолчала, — Олег не сможет тебя простить. Света ему родная сестра, он ею дорожит не меньше, чем тобой.
— Мама, я знаю. Теперь знаю. Хотя и была надежда, что он меня поймет. Он так и не поверил, что она меня хотела убить. Это её действия первичны. А мои — вторичны, это самооборона. Я теперь полностью уверена, что она начала подсыпать мне в еду препараты, как только к нам приехала. Отсюда и высокое давление, слабость, одышка. Но я боролась, пила таблетки, почти месяц продержалась. А она — гипотоник, для нее одноразовая доза оказалась критической. И потом, я ей ничего не подсыпала, только интуитивно поменяла кружки, не зная, что в них.
— Верочка, не оправдывайся передо мной, я твоя мать и буду на твоей стороне. А вот с Олегом сложнее. Он тебя винит в том, что сестра пострадала. Уверена, говорит, что надо было ему всё рассказать.
— Так и есть. Но что рассказывать? У меня, кроме подозрений в вампиризме, не было никаких фактов, улик..Да и не стал бы он меня слушать, в лучшем случае посмеялся, в худшем — поссорились..
— Согласна, Верочка, согласна… А, если следствие узнает, они тебя обвинят в покушении на убийство, — Зинаида Петровна ужаснулась от этой мысли. — Олег рассказал об этом следователю?
— Надеюсь, нет. Следователь нам попался нормальный, не переживай. Меня больше Олег беспокоит, — Вера больно закусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться.
— Мам, поверить не могу. Из потерпевшей в убийцы…И кто? Собственный муж выступил обвинителем. Вера с трудом справилась с волнением. — А следователь все версии рассматривает. Возможно, и меня подозревал, но это уже в прошлом. Помнишь про таблетки, что в сумке у Светки при обыске нашли? На них обнаружили отпечатки пальцев нескольких человек. Вот они и помогли снять с меня все обвинения.
— Чьи же они?
— Одни Светкины, другие принадлежат незабвенному сыночку нашей Светланы Ивановны. Приехал он мать проведать, не знаю, кого он там навещал в реанимации, только к нам примчался за сумкой той дорожной, я его усадила чаю попить, а сама в полицию тихонько позвонила, они просили нас об этом. Приехали быстро, задержали, забрали, проверили. Оказывается буквально пять дней назад приезжал он к нам в город, с матерью встречался, где-то там в супермаркете камера его засняла, но у нас не появлялся, вот он таблетки ей и привозил. Они всё, видимо, продумали, не хотели на нее подозрения навлекать. Сейчас у нас в каждой аптеке камеры, а кто там в их поселке будет его проверять. Кстати, жена его в аптеке работает.
— И что теперь мой зять говорит?
Вера хмыкнула, — Знаешь, что пару дней назад твой зять мне заявил? Что он из кожи вон вылезет, но поднимет сестру на ноги. Заберет её, кстати, из больницы к нам домой. Потому, как ухаживать за ней некому. Сын под следствием. Молодая супруга собрала свои вещи и сбежала от него. Остаемся только мы. Наймет специалистов всяких, ну там массаж, физиопроцедуры. Станет лучше, в санаторий отправит. Надо будет, кредит возьмет. Да, и племянника поддержит. Мы перед ними теперь, знаете ли, в неоплатном долгу. Они меня травили, а мы в долгу, — Вера нервно рассмеялась.
— Мам, я всегда считала, что Олег меня любит. А сейчас я чувствую, он меня ненавидит. Он так расстроен незавидным положением сестры, что мне кажется, если бы со мной это случилось, то он перенес всё легче. Теперь, правда, молчит, как узнал про отпечатки. Но даже не извинился. А вчера уже я его предупредила, что не хочу ничего слышать про золовку, не хочу ее видеть в своей квартире. Хочу жить спокойно. Где гарантия, что оклемается и за старое не возьмется? Пусть выбирает..или я, или она..
Мать охнула, — Вера, может не стоит так рубить с плеча? Олег не сможет отказаться от сестры, когда она в беспомощном состоянии. Предложи ему снять квартирку поблизости для Светы, сиделку наймете. Массажист туда же будет приходить. Начнет ходить, отправите домой. И семья целой останется.
— Не знаю, — дочь устало вздохнула.
— Мне надо его простить? Заодно и сестричку его любимую? Как подумаю, что она мне желала.. Мам, я сама понимаю, что её теперь не бросишь, но Олег так изменился, стал колючим, раздраженным..
Зинаида Петровна поежилась, задумавшись, — Какие люди злые. И ведь не чужие, родные. А из-за денег готовы на убийство. Хотя нет, план был, скорее всего, довести Веру до полной беспомощности, утвердиться в доме, получать регулярное вознаграждение. А Олег наивен и доверчив, несмотря на возраст. Да и как родной сестре не верить? Но почему не жене? Как там в Евангелии говорится? «Оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью»
— Не знаю, доченька! Возможно, и надо простить.
— Вот, и я не знаю..смогу ли я это сделать..
*****
Вера шла по заснеженному скверику. Как давно она здесь не гуляла. Целую вечность. Хрустел снег под ногами. Деревья стояли в инее. Вот и у нее вся душа заиндевела. Красиво кругом, хоть и зима, но холодно. И холод сидел внутри. Она глубоко вдохнула, морозный воздух слегка обжег легкие. Еще месяц назад она была счастливым человеком, а сегодня всё иначе. В душе горечь и разочарование. А ведь ничего этого не произошло, если бы Олег прислушался к ее просьбе и вовремя отправил свою сестру домой. Ну, почему мужчины такие упертые? Почему у них не срабатывает интуиция? А теперь их брак под вопросом. И на ее плечах чувство вины.
Накрыло дежавю. Опять не хотелось идти домой. Хотя и не было там золовки, надо же, какое точное название дал народ для сестры мужа, но был Олег. Холодный, колючий, замерзший. Тоже покрытый инеем.
Она знала, какое решение он принял. Ну, что ж.. не всё потеряно, не всё так плохо.. она может ходить, работать, у нее осталась Жизнь. У нее есть любимые сын, внуки, какое это счастье, она будет их видеть, чувствовать..Разве этого мало? Вера подняла глаза к небу, вспомнив, как мама всегда говорит в таких случаях, тихонько прошептала, — Господи, прости меня за содеянное, направь на путь истинный, дай мне мудрости, а золовке здоровья, и отправь её зло в преисподнюю…
— А не зайти ли мне в кафе? Теперь я могу позволить себе чашечку кофе. Ну хоть какая-то радость, — Вера улыбнулась. — А об остальном я подумаю завтра.. Автор Yarinа
Шоколадная конфета * Я недолго побыла единственным ребёнком в семье. Всего-то четыре года. Я даже понять этого не успела`. Однажды у мамы вдруг появился живот. Он рос и шевелился. Был большой и круглый. Мама предлагала мне его потрогать, а я боялась. Мама ещё сердилась почему-то…
А потом наступила осень. Бабушка нарядила меня в бордовый костюмчик со слонёнком на нагрудном кармашке, и повезла куда-то на автобусе`. Потом мы с ней долго куда-то шли-шли-шли, пока не дошли до большого дома.
Я подумала, что мы к кому-то в гости едем. Бабушка часто брала меня с собой в гости… Но в дом мы так и не зашли. Бабушка встала под окнами, неуверенно посмотрела на окна, и крикнула: — Таня! Я тоже хотела крикнуть, но почему-то застеснялась. Может быть, потому что на мне был мальчишечий костюм`? Он мне не нравился. Из-за моей короткой стрижки и этого костюма меня постоянно принимали за мальчика`.
А я очень хотела, чтобы у меня были длинные косы. До пола. Как у Снегурочки. Но меня почему-то всегда коротко стригли, и не спрашивали чего я хочу. А я хотела ещё юбочку из марли, с пришитыми к ней блестящими бусинками, как у Насти Архиповой из нашей группы, и белые ботиночки от коньков… Я всю зиму просила папу снять с коньков лезвия, и отдать мне ботиночки. Лезвия их только портят ведь. Белые ботиночки, с большим квадратным каблуком… Я была бы самая красивая`. А в этом дурацком костюме мне было неуютно и стыдно.
Бабушка ещё раз позвала Таню, и вдруг схватила меня за плечи, и начала подталкивать вперёд, приговаривая: — Ты головёнку-то подними. Мамку видишь? Во-о-он она, в окошко смотрит! Голову я подняла, но маму не увидела. А бабушка уже снова кричала: — Танюша, молочко-то есть`? — Нет, мам, не пришло пока… — Отвечал откуда-то мамин голос. Я силилась понять откуда он идёт – и не понимала. Стало очень обидно. — Где мама? – Я подёргала бабушку за руку. — Высоко она, Лидуша. – Бабушка чмокнула меня в макушку`.
– Не тяни шейку, не увидишь. А на руки мне тебя взять тяжело. — Зачем мы тут? — Я насупилась. — Сестричку твою приехали проведать. – Бабушка улыбнулась, но как-то грустно, одними губами только. — Это магазин? – Я внимательно ещё раз посмотрела на дом. Мне говорили, что сестричку мне купят в магазине. Странные люди: даже меня не позвали, чтобы я тоже выбрала… — Можно и так сказать. – Бабушка крепко взяла меня за руку, снова подняла голову, и крикнула: — Танюш, я там тебе передачку уже отдала, молочка пей побольше. Поцелуй от нас Машеньку! Так я поняла, что мою новую сестру зовут Маша. Это мне не понравилось. У меня уже была одна кукла Маша`. А я хотела Джульетту… Так в нашем доме появился маленький. Маша была беспокойной и всё время плакала. Играть мне с ней не разрешали. А однажды мама собрала все мои вещи и игрушки в большую сумку, взяла меня за руку, и отвела к бабушке. Я любила гостить у бабушки`. Там всегда было тихо, можно было сколько угодно смотреть цветной телевизор, а дедушка разрешал мне пускать в ванной мыльные пузыри. Я возилась в комнате со своими игрушками, рассаживая кукол по углам, и слышала, как на кухне бабушка разговаривает с мамой. — Не любишь ты её, Таня. – Вдруг тихо сказала бабушка`. Она очень тихо сказала, а я почему-то, вот, услышала. Куклу Колю забыла посадить на диван, и подошла к двери. — Мам, не говори глупостей! – Это уже моя мама бабушке отвечает. – Мне просто тяжело сразу с двумя. Машеньке только месяц, я устала как собака. А тут ещё Лидка под ногами путается… И ты сама обещала мне помогать! — А зачем второго рожала? – Ещё тише спросила бабушка. — Славик мальчика хотел! – Как-то отчаянно выкрикнула мама, и вдруг всхлипнула: — Ну, пускай она у тебя месячишко поживёт, а`? Я хоть передохну`. Её шмотки и игрушки я привезла. Вот деньги на неё. Что-то зашуршало и звякнуло. — Убери. – Снова очень тихо сказала бабушка.
– Мы не бедствуем. Деду пенсию платят хорошую. Заказы дают. Прокормим, не бойся. — Конфет ей не давайте. – Снова сказала мама, а я зажмурилась. Почему мне не давать конфет? Я же хорошо себя веду. Хорошим детям конфеты можно. — Уходи, Таня. Кормление пропустишь. – Опять бабушка говорит`.
– Ты хоть позванивай иногда. Ребёнок скучать будет. — Позвоню`. — Мама сказала это, уже выходя с кухни, а я тихонько отбежала от двери, чтобы никто не понял, что я подслушиваю. Мама зашла в комнату, поцеловала меня в щёку, и сказала: — Не скучай, мы с папой в субботу к тебе придём. Я кивнула, но почему-то не поверила… Когда мама ушла, ко мне подошла бабушка, села на диван, и похлопала по нему, рядом с собой: — Иди ко мне… Я села рядом с бабушкой, и тихо спросила: — А мне ведь можно конфеты? Бабушка почему-то сморщилась вся, губами так пожевала, отвернулась, рукой по лицу провела быстро, и ответила: — После обеда только. Ты что, всё слышала`? Я повернулась к бабушке спиной, и соседоточенно принялась надевать на куклу Колю клетчатые шортики. Бабушка вздохнула: — Пойдём пирожков напечём. С капустой. Будешь мне помогать тесто месить? Я тут же отложила Колю, и кинулась на кухню. Дома мама никогда не пекла пирожков. А мне нравилось трогать руками большой тёплый белый шар теста, и слушать как бабушка говорит: «Не нажимай на него так сильно. Тесто – оно же живое, оно дышит. Ему больно. Ты погладь его, помни чуть-чуть, поговори с ним. Тесто не любит спешки» Весь вечер мы пекли с бабушкой пирожки, а дедушка сидел в комнате, и сочинял стихи. Он всегда сочиняет стихи про войну`. У него целая тетрадка этих стихов. Про войну и про Псков. Псков – это дедушкин родной город, он мне рассказывал`. Там есть река Великая, и дедушкина школа. Он иногда ездит туда, встречается с друзьями. Они все уже старенькие, друзья эти. И тоже приезжают в Псков. Наверное, там им дедушка читает свои стихи. Когда уже стемнело, бабушка накрыла в комнате журнальный столик, принесла туда пирожки и розеточки с вареньем, а я, вымытая бабушкиными руками, чистая и разомлевшая, залезла с ногами в кресло, и смотрела «Спокойной ночи, малыши»`.
О том, что я обиделась на маму я уже забыла. И сейчас вдруг начала скучать… Я тихо пробралась на кухню, и села у окна. Видно было фонарь и деревья. И дорожку ещё. По которой должна была в субботу придти мама. Я слышала как бабушка меня зовёт и ищет, и почему-то молчала, и тёрлась носом о стекло. Обнаружил меня дедушка. Он вошёл на кухню, скрипя протезом, включил свет, и вытащил меня из-под подоконника. Посадил на стул, и сказал: — Мама придёт в субботу`. Обязательно придёт. Ты мне веришь? Я кивнула, но в носу всё равно щипало. — Завтра будем пускать пузыри. – Дедушка погладил меня по голове, и поцеловал в макушку.
– А ещё я расскажу тебе о том, как наш полк разбомбили под самым Берлином`. Хочешь? — Хочу… — Тогда пойдём в кроватку. Ты ляжешь под одеялко, а я с тобой рядом посижу. Пойдём, пойдём… И я пошла. И, засыпая на чистой-чистой простыне, пахнущей почему-то сиренью, я думала о маме и конфетах. А мама в субботу так и не приехала…
* * *
Зазвонил телефон. Я посмотрела на определитель, и подняла трубку: — Да, мам`? — Ты сегодня во сколько дома будешь? Я посмотрела на часы, пожала плечами, словно это могли видеть на том конце трубки, и ответила: — Не знаю. До шести я буду в офисе. Потом у меня подработка будет`. Это часов до десяти. В одиннадцать заскочу домой, переоденусь, и в кафе`. У меня сегодня ночная смена. — Постарайся зайти в семь. Тут тебя дома сюрприз ждёт. Неприятный. Мама всегда умела тактично разговаривать с людьми. — Какой? Скажи лучше сразу. — С ребёнком всё в порядке, он в садике. Володя приходил… Я крепко закусила губу. Вовка ушёл от меня четыре месяца назад. Ушёл, не оставив даже записки. Где он жил – я не знала. Пыталась его искать, но он хорошо обрубил все концы… А я просто спросить хотела – почему? — Что он сказал`? Он вернулся? – Руки задрожали. — Он исковое заявление принёс, и повестку в суд… На развод он подал. — Почему?! – Другие вопросы в голову не лезли. — По кочану. – Огрызнулась мама.
– Твой муж, у него и спрашивай. От хороших баб мужья не уходят, я тебе уже говорила! А ты всё с подружками своими у подъезда торчала`! Муж дома сидит, а она с девками трепется! — Я с ребёнком гуляла… — Глаза защипало, но матери этого показать нельзя.
– Я ж с коляской во дворе… — Вот и сиди себе дальше с коляской! А мужику нужна баба, для которой муж важнее коляски! За что боролась – на то и напоролась. — Да пошла ты`! – Я не выдержала, и бросила трубку. Значит, развод. Значит, всё. Значит, баба у Вовки теперь новая… За что, Господи, ну за что, а? Снова зазвонил телефон. Я, не глядя на определитель, нажала на кнопку «Ответ», и рявкнула: — Что тебе ещё надо?! — Лидуш… — В трубке бабушкин голос.
– Ты ко мне зайди после работки, ладно? Я уже всё знаю… — Бабушка-а-а-а… — Я заревела в голос, не стесняясь, — Бабушка-а-а, за что он так? — Не плачь, не надо… Всё в жизни бывает. Все проходит`. У тебя ребёночек растёт. Ну, сама подумай: разве ж всё так плохо? Кому повезло больше: тебе или Володе? У Володи новая женщина, к ней привыкнуть нужно, пообтереться…
А у тебя твоя кровиночка осталась. Каким его воспитаешь – таким и будет. И весь целиком только твой`. Ты приходи ко мне вечерком. Приходи обязательно. На подработку я в тот день так и не пошла. Провалялась у бабушки пластом. Иногда выла, иногда затихала`. Бабушка не суетилась. Она деловито капала в рюмочку корвалол, одними губами считая капли, и сидела у моего изголовья, приговаривая: — Попей, попей. Потом поспи. Утро вечера мудренее. Не ты первая, не ты последняя. Мать твоя дважды замужем была, тётка твоя тоже…
А Володя… Что Володя? Знаешь, как люди говорят? «Первым куском не наелся – второй поперёк горла встанет». А даст Бог, всё у Вовы хорошо выйдет… — Бабушка?! – Я рывком села на кровати, краем глаза увидев в зеркале своё опухшее красное лицо: — Ты ему, козлятине этой вонючей, ещё счастья желаешь`?! Вот спасибо! — Ляг, ляг.. – Бабушка положила руку на моё плечо.
– Ляг, и послушай: не желай Володе зла, не надо. Видно, не судьба вам просто вместе жить. Бывает, Господь половинки путает… Сложится всё у Володи – хороший знак. И ты скоро найдёшь. Не злись только, нехорошо это. Я с воем рухнула на подушку, и снова заревела…
* * *
Нервы на пределе. Плакать уже нет сил. Дышать больно. Воздух, пропитанный запахами лекарств, разъедает лёгкие, и от него першит в горле… — Лида, судно принеси`! Слышу голос мамы, доносящийся из бабушкиной комнаты, бегу в туалет за судном, и несусь с ним к бабушке. — Не надо, Лидуша… — Бабушка лежит лицом к стене`. Через ситцевую ночнушку просвечивает позвоночник. Закусываю губу, и сильно зажимаю пальцами нос. Чтобы не всхлипнуть. – Не нужно судна. Прости меня… — За что, бабуль? – Стараюсь говорить бодро, а сама радуюсь, что она моего лица не видит… — За то, что работы тебе прибавила. Лежу тут бревном, а ты, бедная, маешься… — Бабушка… — Я села возле кровати на корточки, и уткнулась носом в бабушкину спину.
– Разве ж мне тяжело? Ты со мной сколько возилась, сколько пелёнок за мной перестирала`? Теперь моя очередь. — Так мне в радость было… — Тяжело ответила бабушка, и попросила: — Переверни меня, пожалуйста. Кидаю на пол судно, оно падает с грохотом… С большой осторожностью начинаю перекладывать бабушку на другой бок`. Ей больно. Мне тоже. Я уже реву, не сдерживаясь. В комнату входит моя мама. От неё пахнет табаком и валерьянкой. — Давай, помогу. А ты иди, покури, если хочешь. Благодарно киваю маме, хватаю сигареты, и выбегаю на лестницу. У мусоропровода с пластмассовым ведром стоит Марья Николаевна, бабулина соседка и подружка. — Ну, как она? – Марья Николаевна, ставит ведро на пол, и тяжело опирается на перила. — Умирает… — Сигарета в пальцах ломается, достаю вторую.
– Не могу я больше, Господи… Не могу! Уж лучше б я за неё так мучилась! За что ей это, Марья Николаевна? — Ты, Лидок, как увидишь, что рядом уже всё – подолби в потолок шваброй. Говорят, так душа легче отходит, без мук… Первая мысль – возмутиться. И за ней – тут же вторая: — Спасибо… Подолблю. Не могу больше смотреть, не могу`! Слёзы капают на сигарету, и она шипит, а потом гаснет. Бросаю окурок в баночку из-под сайры, и снова иду к бабушке. Бабушка лежит на кровати ко мне лицом, и молчит. Только смотрит так… Как лицо с иконы. Падаю на колени, и прижимаюсь щекой к высохшей бабушкиной руке: — Бабушка, не надо… Не надо, пожалуйста`! Не делай этого! – Слёзы катятся градом, нос заложило. — Тебе, Лидуша, квартира отойдёт. Дедушка так давно хотел. Не станет меня – сделай тут ремонтик, хорошо`? Туалет мне уж больно хотелось отремонтировать, плиточку положить, светильничек красивый повесить… — Не на-а-адо… — Под кроватью коробочку найдёшь, в ней бинтик эластичный. Как умру – ты мне челюсть-то подвяжи. А то так и похоронят, с открытым ртом. — Переста-а-ань! — А в шкафу медальончик лежит. Мне на памятник. Я давно уж заказала. Уж проследи, чтобы его на памятник прикрепили… — Ы-ы-ы-ы-ы-а-а-а-а-а… — Иди домой, Лидок. Мама тут останется. А ты иди, отдохни. И так зелёная вся… По стенке ползу к двери. В кармане звонит телефон. Беру трубку и молчу. — Чо молчишь? – Вовкин голос. – Алло, говорю! — Чего тебе? – Всхлипываю. — Завтра двадцать восьмое, не забудь. Бутырский суд, два часа дня. Не опаздывай. — Вовкаа-а-а-а… Бабушка умирает… Пожалуйста, перенеси дату развода, а`? Я щас просто не могу… — А я потом не могу. Не … мне мозг, ладно`? Это ж как ключи от машины, которую ты продал. Вроде, и есть они, а машины-то уже нет. Всё. Так что не цепляйся за этот штамп, пользы тебе от него? — Не сейчас, Вов… Не могу. — Можешь`. Завтра в два дня. Убираю трубку в карман, и сползаю вниз по стенке…
… «Не плачь, так получилось, что судьба нам не дала с тобой быть вместе, где раньше я была?» — Пела магнитола в машине таксиста, а я глотала слёзы. Всё. Вот и избавились от ненужных ключей. Теперь у Вовки всё будет хорошо. А у меня – вряд ли… «Только ты, хоть ты и был плохой… Мои мечты – в них до сих пор ты мой…» — А можно попросить сменить кассету`? Ваша Буланова сейчас не в тему. Я десять минут назад развелась с мужем. Таксист понимающе кивнул, и включил радио. «Милый друг, ушедший в вечное плаванье, свежий холмик меж других бугорков… Помолись обо мне в райской гавани, чтобы не было больше других маяков…» — Остановите машину. Пожалуйста. Я расплатилась с таксистом, и побрела по улице пешком. Полезла за сигаретами – оказалось, их нет. То ли потеряла, то ли забыла как пачку пустую выкинула. Захожу в магазинчик у дороги. — Пачку «Явы золотой» и зажигалку. Взгляд пробегает по витрине, и я спрашиваю: — А конфеты вон те у вас вкусные? — Какие`? — А во-о-он те. — У нас всё вкусное, берите. — Дайте мне полкило. Выхожу на улицу, и тут же разворачиваю фантик. Жадно ем шоколад. С каким-то остервенением. И снова иду вперёд. Вот и бабушкин дом. Поднимаюсь на лифте на четвёртый этаж, звоню в дверь. Открывает мама. Не давая ей ничего сказать – протягиваю через порог ладонь, на которой лежит конфета: — Я хочу, чтобы бабушка её съела`. Пусть она её съест. Знаешь, я вспомнила, как ты мне в детстве запрещала есть конфеты, а бабушка мне всё равно их давала… Я тоже хочу дать бабушке конфету. Мама молчит, и смотрит на меня`. Глаза у неё красные, опухшие. — Что?! – Я ору, сама того не замечая, и конфета дрожит на ладони. – Что ты на меня так смотришь?! Я принесла бабушке конфету! — Она умерла… — Мама сказала это бесцветным голосом, и села на пороге двери. Прямо на пол. – Десять минут назад. Сейчас машина приедет… Наступаю на мать ногой, и влетаю в комнату. Бабушку уже накрыли простынёй. Откидываю её, и начинаю засовывать в мёртвую бабушкину руку конфету. — Возьми, возьми, ну пожалуйства! Я же никогда не приносила тебе конфет! Я не могла опоздать! Я… Я с Вовкой в суде была, ба! Я оттуда на такси ехала! Я только в магазин зашла… Ну, возьми, ручкой возьми, бабушка`!!! Шоколад тонким червяком вылез из-под обёртки, и испачкал чистую-чистую простыню, которая почему-то пахла сиренью…
* * * Я не люблю конфеты. Шоколад люблю, торты люблю, пирожные тоже, особенно корзиночки. А конфеты не ем никогда. Мне дарят их коробками, я принимаю подарки, улыбаясь, и горячо благодаря, а потом убираю коробку в шкаф`. Чтобы поставить её гостям, к чаю… И никто из них никогда не спросил меня, почему я не ем конфеты. Никто. И никогда.
