«Кто знает, сколько осталось этой жизни? Для мысли, для сердца, для работы нужны сотни лет. Но законы природы суровы. Она не дает нам отсрочки.
И тут же вспомнились слова старого писателя. «Все людские возрасты по-своему хороши, – сказал он, – но, может быть, лучше всех старость».
Прожитая жизнь принесла щедрость, понимание. Окончилась мнимая погоня за недостижимым. Оно оказалось незаметно достигнутым в каждом простом явлении: в замухрышке-цветке, в крике гагар, в смеющихся глазах женщины, в тишине бесконечных сосновых лесов.
Есть старое, давно уже «изъятое» слово – благословение. Его легче почувствовать, чем объяснить. Благословение – это благодарность и напутствие всему хорошему, что будет жить, когда тебя уже не станет.
Это, наконец, преклонение перед красотой земли, когда, уходя, любишь все: «и одинокую тропинку, по коей, нищий, я иду, и в поле каждую былинку, и в небе каждую звезду»».
…Свою работу врач ненавидел. Иногда ему очень хотелось бросить на стол заявление и навсегда уйти из этого места. Но он не мог этого сделать.
Каждый вечер хотел — и каждое утро не мог. Он не мог оставить их. Маленьких, беззащитных, отчаянно верящих, что все будет хорошо.
Вот и сейчас доктор ободряюще усмехнулся своему юному пациенту: — Как ты сегодня себя чувствуешь? Как прошла ночь? Мальчик слабо улыбнулся в ответ: — Хорошо. Со мной сидела бабушка Поля и рассказывала мне сказки.
Врач недоумевающе посмотрел на медсестру — никакой бабушки Поли он не знал. А маму маленького Костика, у которого было тяжелое заболевание крови, звали Света. Она днями и ночами пропадала в больнице возле больного сына, а в эту ночь доктор настоял, чтобы она ушла домой и попыталась отдохнуть.
Медсестра пожала плечами — она тоже ничего не понимала. Дел было много и доктор забыл об этом. Но на следующий день маленькая Валюша спросила его утром — не придет ли опять бабушка Поля.
А через какое-то время он так или иначе услышал о таинственной бабушке от остальных пациентов. Причем, если верить им — видели они ее исключительно по ночам. Доктор еще был достаточно молод и в этой больнице работал недавно.
Невыносимая сложность работы с такими тяжелыми и, подчас, безнадежными пациентами еще не огрубила его характер и он не утратил любопытство.
Поэтому он начал выяснять личность странной сиделки, которая приходит к детям по ночам. Среди официально работающего персонала больницы не числилось никакой женщины с именем Полина.
Среди родственников юных пациентов, тех, кто находился в данный момент на стационаре, таковых тоже не наблюдалось. Имя не то, чтобы редкое, но все-таки не часто встречающееся.
Тогда Доктор начал расспрашивать непосредственно своих подопечных, что они могут сказать о своей посетительнице.
— Она очень добрая, — говорил Костик, — мне по ночам, если я просыпаюсь, бывает особенно страшно. А она приходит и рассказывает мне смешные сказки. Про хитрого Лиса, про Братца Кролика, про Робин Гуда.
— Она хорошая. Я плакала, что у меня больше нет волос, а она пообещала связать мне очень красивую шапочку и привязать к ней две косички с бантами, — говорила маленькая Дианочка.
— Она показывала мне театр. Пальцами делала фигурки и они были как живые на стене, — рассказывал Максимка.
Доктор был все больше заинтригован. Когда он начал расспрашивать несчастных мам, которые дневали и ночевали возле своих деток, — не видели ли они пожилую женщину, которая приходит по ночам к их детям, — то одна из мамочек вспомнила, что однажды, она не выдержала и уснула возле кровати своего ребенка, а когда почувствовала какое-то движение возле себя, то увидела какую-то бабушку, которая накинула на нее вязаную шаль.
А потом сама уселась возле постели, достала вязание и шепнула мамочке: "Спи-спи, я послежу за малышом".
— Я решила, что это кто-то из персонала пришел подстраховать меня, — оправдывалась мамочка, — на ней был медицинский белый халат и косынка. Тогда доктор пошел в бухгалтерию и попросил посмотреть списки персонала работавшего в больнице за последние тридцать лет.
Там в списках он нашел одно имя, которое его заинтересовало — Гроненько Полина Андреевна, работавшая медсестрой.
Уволилась она из больницы лет двадцать пять назад в связи с выходом на пенсию. А возраст у нее был такой, что она вполне могла бы уже быть на совершенно ином свете. Неужели, он имел дело с призраком? Доктор не верил в потусторонний мир, но все же… Однако, призрак совершал такие вещи, которые тяжело было бы сделать нематериальному существу.
Однажды, находясь на ночном дежурстве, он вдруг услышал, как кто-то громко позвал врача. Скинув сонливость, врач бегом кинулся туда, откуда доносились звуки и где тотчас началась суета.
Плохо стало маленькой Дианочке — жизнь стремительно покидала ее. Еще бы несколько минут — и помощь была бы бесполезна.
Однако, на этот раз врачи успели. После того, как доктор убедился в том, что состояние девочки, хоть и тяжелое, но стабильное — он вернулся в палату.
Там возле пустой кровати на стуле устало сидела очень старая женщина и вытирала слезы. Это она подняла тревогу.
— Не плачьте, Полина Андреевна, девочка пока держится. Если бы не вы — все был бы гораздо хуже. Женщина подняла испещренное морщинами лицо. —
Смерть всегда подкрадывается ночью. Это ее любимое время, — сказала она, — я стараюсь их защитить, но не всегда получается…
— Вы когда-то здесь работали? — мягко спросил мужчина. Женщина кивнула.
— Да, работала, сколько могла. Но потом меня очень попросили уйти. Времена были тяжелые и моя, пусть и небольшая зарплата очень сильно было нужна кому-то другому. Я была не против — в конце концов у меня пенсия.
Но я не могла оставить их. Поэтому стала приходить по ночам. Сторож всегда пускал меня по старой памяти. А потом начал пускать следующий. Мне все-равно не спится по ночам… И детям не так страшно. В момент встречи с неизбежным очень важно быть не одному…
Доктор печально улыбнулся и кивнул на вязание, которое женщина держала в руках.
— Это та самая шапочка? С косичками? Диана будет очень рада ее увидеть.
Бабушка Поля улыбнулась, встала и пошла в другую палату. Дети спали и их нужно было охранять от смерти. Или, по крайней мере, не оставлять наедине с неизбежным…
«собачья вахта». Оно ещё грубее, просто смягчаю. Это предутренние часы, когда бодрствовать и нести вахту особенно тяжело даже бывалому матросу. Но ничего не поделаешь. Надо стоять и честно нести свою тяготу в самые тяжкие, утомительные, сонные часы.
Приходится иногда и в жизни нести собачью вахту: в особенные периоды. Когда младенец не спит и кричит всю ночь, а утром надо на занятия в университет. Когда близкий тяжко болеет; ребёнок или старик.
И надо рядом сидеть, лекарство подавать, не спать, не спать, не спать! И не одну ночь, а долго-долго — такой период кажется очень долгим. Невыносимым — но выносить приходится, потому что никто не придёт на смену — на то она и «собачья вахта». Она только наша. И некому помочь. Это наше личное испытание.
Только самый близкий может подменить на время; если есть такой близкий. Тогда вдвоём несём тяготу.
И те, кто в жизни вынес такую вахту, не сбежал, не предал, досидел до конца — или хорошего, или плохого, — тот знает жизнь. И знает цену покоя и сна. И никогда не разбудит того, кто прилёг отдохнуть — вдруг впереди у человека вот эта вахта? Пусть отдохнёт!
А кто не стоял на собачьей вахте — те не понимают, почему нельзя звонить, будить, писать в мессенджер, стучать в двери; а что такого? Потом поймут, про что я. Много было таких вахт в моей жизни. И в жизни других людей, с виду благополучных и сильных, было ох как много таких бессонных ночей и тревожных бдений.
Иногда это длится долго-долго, как мучительное плавание в чёрном океане…
И эти люди не жалуются. Они приняли свой пост. Их теребят и лишают отдыха те, кто не переносил испытаний. И сладко спит по ночам. А если не спит, так от романтических терзаний или мелких досад, которые искренне считает страданием. Ему просто сравнивать не с чем.
Но вот людей, которые не оставят своих и не предадут, можно так распознать: они знают, что такое «собачья вахта». И берегут чужой сон и отдых…
У меня мама из Сибири. Она — чаевница. Она умеет заваривать вкусный чай. А еще она подает его на стол горячим.
В детстве я хваталась за горячий стакан и обжигалась. Отхлебывала из стакана и обжигалась. А и нужно то было всего потерпеть и дать чаю остыть. А с терпением у меня было неважно.
-Горячо? — спрашивал меня дедушка.
-Да. Я кивала головой со слезами на глазах.
-Погоди слезы лить. Я на него погавкаю. Он и остынет. И дедушка, который сидел на другом конце стола, начинал гавкать. Он научился этому в детстве. Он говорил, что в детстве ходил через лес и гавкал, отпугивал всяких зверей. И волков тоже.
Дедушка гавкал как Рекс, потом — как такса у тети Раи, потом как овчарка у соседей. Я смеялась.
-Ну пробуй теперь. Испугался чай? Остыл? Я пробовала. Чай уже не обжигал меня. И что бы Вы подумали? Я искренне верила, что чай остыл, потому что дедушка погавкал на него.
И только через десятки лет я додумалась, что чай остывал сам по себе. Согласно законам физики все стремится к равновесию. Горячее мечтает остыть, холодное — согреться. А дедушка так отвлекал меня. Оберегал. Не давал обжигаться. Потому что любил.
