Сегодня , 9 ноября исполняется 92 года Великой Александре Николаевне Пахмутовой! ПОЗДРАВЛЯЕМ!!! Всего семь нот понадобилось этой великой женщине-композитору, чтобы создать выдающееся музыкальное сопровождение целой эпохи и стать символом столетия… ВСЯ ЕЁ ЖИЗНЬ — ЭТО ЕЁ МУЗЫКА… АЛЕКСАНДРА ПАХМУТОВА
Алекса́ндра Никола́евна Па́хмутова — советский и российский композитор, пианистка, автор более 400 песен, общественный деятель. Герой Социалистического Труда, народная артистка СССР, лауреат двух Государственных премий СССР, Государственной премии РФ и премии Ленинского комсомола. Кавалер двух орденов Ленина и ордена Святого апостола Андрея Первозванного. Википедия Родилась: 9 ноября 1929 г. (92 года), Волгоград, СССР
Каким огромным, мощным дарованием наделена эта маленькая, хрупкая женщина! В её музыке, а это не только песни, но и симфонии, оратории, концерты для оркестра, музыка к кинофильмам, отразилась целая эпоха в нашей истории… Её песни по-прежнему напевает вся страна. Можно ли представить себе годы оттепели без пахмутовской «Песни о тревожной молодости»? Или вообразить Московскую Олимпиаду без мелодии об улетающем в высокое небо медвежонке Мише? А не с «Надеждой» ли ассоциируется теплый, проникновенный голос Анны Герман? Искусство Пахмутовой полно любви к людям. Они с Николаем Николаевичем Добронравовым – бессменным соавтором-поэтом и «по совместительству» супругом – часто повторяют мысль Сент-Экзюпери: «Любить – не значит смотреть друг на друга. Любить – значит смотреть в одном направлении»…» … Ещё тогда, когда это слово считалось для артиста нескромным., Пахмутова стала «звездой». Еще с 1976 года малая планета №1889 между Марсом и Юпитером именуется «Александра Пахмутова». Этот подарок ей сделали советские и американские астрономы. Творчество Александры Николаевны Пахмутовой стало, по сути, музыкальным сопровождением жизни Советского Союза. Ее песни звучали в космосе, на ударных комсомольских стройках и просто на танцплощадках: «Нежность», «Старый клен», «Команда молодости нашей», «Надежда», «Как молоды мы были», «Беловежская пуща»…. и многие, многие другие….. За всю творческую карьеру у Александры Пахмутовой не было проблем с каким бы то ни было жанром. Например, из-под её пера вышла музыка, на которую был поставлен балет «Озарённость» в Одесском Государственном театре. Творческий багаж Пахмутовой весьма разнообразен: это и произведения для симфонического оркестра, и музыка для ансамбля колоколов и оркестра Ave Vita, и кантаты для детского хора. Композитор работала и для кинематографа, её творчество мы можем слышать в картинах «Семья Ульяновых», «Девчата», Три тополя на Плющихе«, «О спорт, ты — мир!» и других фильмах. Особое место в творчестве Александры Николаевны занимает, конечно же, песенный жанр. На сегодняшний день количество песен, к которым Пахмутова написала музыку, перевалило за четыре сотни! «Беловежская пуща», «До свиданья, Москва», «Как молоды мы были», «Команда молодости нашей», «Мелодия», «Орлята учатся летать», «Птица счастья», «Трус не играет в хоккей» — эти и многие другие песни звучат в России и по сей день…. … Вся её жизнь — это её музыка….! Счастья Вам и долгих творческих лет, Александра Николаевна… Татьяна Ельчанинова
Emil Sutovsky пишет о шахматах, но это всегда — о людях… Сегодня день рождения Михаила Нехемьевича Таля. Ему было бы 85. И как же давно его нет. И как же его до сих пор любят. Волшебного, неземного, удивительного. Сама фамилия его, хоть корнями уходит скорее в идиш, но в переводе с иврита означает «роса», и это во многом раскрывает сущность рижского гения.
Михаил Нехемьевич Таль — советский и латвийскийшахматист, гроссмейстер (1957), восьмой чемпион мира по шахматам (1960–1961), чемпион мира по блицу (1988). По образованию филолог. Заслуженный мастер спорта СССР (1960), шестикратный чемпион СССР (1957, 1958, 1967, 1972, 1974, 1978), чемпион Латвийской ССР (1953, 1965), восьмикратный победитель шахматных олимпиад в составе команды СССР, шестикратный чемпион Европы и трёхкратный чемпион мира среди студентов в командном зачёте, победитель межзональных турниров (1958, 1964, 1979), турнира претендентов (1959), участник двух матчей на первенство мира и семи матчей претендентов, победитель 44 международных турниров, журналист, главный редактор (1960–1970) журнала «Шахматы» (латыш.«Šahs»), который издавался в Риге Госкомитетом спорта Латвийской ССР и республиканской шахматной федерацией.
Свежий, хрупкий, кратковременный. Он действительно словно росинка, появился из ниоткуда в том самом символичном 1956 году, и стал глотком свежести уже в первом своём выступлении в чемпионате Союза. И дальше — четыре года невероятных успехов. Какие-то другие шахматы, где попраны все законы. И совсем молодой Миша, который со своей невероятной энергией и чуть ли не мистической внешностью, взлетает на самый верх. Он чертовски уверен в себе, дьявольски изворотлив и божественно прекрасен в этой битве с лучшими игроками старшего поколения, и вот уже сам Ботвинник вынужден сложить оружие. Таль — чемпион мира. Любимец публики и прекрасного пола. Открытый, живой, совсем молодой, солнцем полна голова… Но тут начинается долгая чёрная полоса. У Миши — а так будут звать его до последних лет жизни почти все, несмотря на разницу в возрасте — обнаруживаются серьёзные проблемы со здоровьем. Это влияет и на подготовку к матч-реваншу, и на сам ответный поединок, который Таль проигрывает 50-летнему тёзке в одни ворота. И сразу же радостно сообщает окружающим, что зато он теперь самый молодой экс-чемпион мира. О, его чувство юмора. Ни один чемпион мира не выдал столько запоминающихся фраз, реплик, комментариев на происходящее. И в этом был весь Таль. Иначе бы не выжил — с его здоровьем просто ушёл бы в депрессию и не вернулся.
А он жил, творил, играл в шахматы и жил ими — турниры, сеансы, публикации, бесконечные блицы. Занятия? Сборы? Нет, в современном понимании этого не было и близко, и многолетний наставник Миши, Александр Нафтальевич Кобленц с какого-то момента даже перестал пытаться что-либо изменить. Но шахматы были всегда и везде. А быта не было. Таля он не интересовал, и его не было. Он где-то проходил по касательной. Все эти организационные и денежные вопросы его только отвлекали. В молодости он мог несколько дней ходить в неправильно надетых туфлях, опаздывать регулярно на рейсы, в зрелом возрасте мог забыть многотысячный приз или просто потерять большую сумму денег. А уж все эти советские реалии — они ему просто мешали. Как та самая пешка из диалога с Ботвинником во время Олимпиады: «Миша, зачем вы отдали пешку? — Она мне мешала».
Он ни в коей мере не был антисоветски настроен, он даже не особо замечал недостатки системы — ему всего-то и надо было, чтоб его не отвлекали от его Призвания. Но отвлекали. Отвлекали прежде всего многочисленные болезни. В 1962 году он стартует в Турнире Претендентов, в надежде вновь отобраться на Матч.
Но куда там, проведя три четверти турнира на лекарствах, Таль в очередной раз попадает в больницу. Больная почка — с этого начинались беды молодого Миши, через тридцать лет в его теле не найдется ни одного нормально функционирующего органа. Всегда с сигаретой — две пачки в день, не чурающийся выпивки, и абсолютно не склонный к занятиям спортом, он сжигал себя, но представить его иным просто невозможно.
Тогда молодой еще организм восстанавливается, и в 1964 кудесник из Риги снова в строю — он делит победу в межзональном, набрав +11 без поражений, затем обыгрывает в матчах Портиша и Ларсена, и лишь в финальном матче претендентов уступает Спасскому, становясь формально третьим игроком планеты.
Олимпиада в Гаване-66 чуть не заканчивается для Таля трагически. Удар бутылкой по голове в одном из ночных баров — то ли по ошибке, то ли из ревности, вновь приводит Таля на больничную койку. Как метко пошутил Петросян — «только с железным здоровьем Таля можно было так быстро прийти в себя» — через несколько дней Таль уже снова за игрой, и громит соперников.
Вот тут хотелось бы остановиться поподробнее. Таль был невероятно хорош в борьбе с игроками, пусть и сильными, но уступающими ему. Он блестяще использовал психологию, заставляя соперников сомневаться в себе, влезать в цейтноты, ошибаться,
А вот с игроками своего уровня — чемпионами мира, а так же хорошими счётчиками Корчным, Полугаевским, Штейном — ему было очень трудно. Фантазия возносила его ввысь, а суровая реальность возвращала обратно — но уже без пешек, а порой и без фигур.
Когда Таль был в нормальном физическом состоянии, такая игра могла пройти и с сильнейшими, бо в здоровом Тале — здоровый дух, но когда он был не в оптимальном состоянии, заканчивалось всё плачевно. И именно с конца шестидесятых здоровье стало подводить всё чаще, и уже тогда в редакциях всех главных газет был заготовлен некролог — а ведь Мише было около тридцати…
Кстати, это еще одно отличие Таля. Ботвинник, Петросян, Смыслов, Карпов — все они, пусть и в разной степени, были обласканы руководством. Таль нет. И Спасский — нет. Но Спасский был фрондёр и не хотел держать язык за зубами. А Талю это просто было настолько чуждо…
Конец шестидесятых — самое начало семидесятых ничего особо радостного для Таля не несли. Он пытается менять свою игру, понимая, что его фирменные поля f5 и d5 надежно прикрыты, но результата эти попытки не приносит. Его даже не пустили в Чемпионат Союза-1970, проводившийся в родной Риге.
Потом у него случился короткий взлёт в 1972-1973, но вновь подвело здоровье, и в самом главном турнире года, межзональном в Ленинграде, он проваливается, и хотя выигрывает вместе с молодым Белявским чемпионат Союза-1974, кажется, что укатали сивку крутые горки.
Дело движется к сорока, отобраться в претенденты раз за разом не получается, руки исколоты — Миша, правда ли, что вы морфинист? Нет, я чигоринец! Так вот, надо сказать, в те годы, он перестаёт быть чигоринцем. Много ли партий Таля той поры вы вспомните? На его счастье, на авансцену выходит битва Карпов-Корчной. Таля призывают на помощь советскому чемпиону в борьбе с отщепенцем.
Тут надо заметить, что никакой идеологической составляющей для Михаила Нехемьевича тут не было. Он не играл в эти игры. Но он играл в шахматы, и это оставалось единственно важным.
Так вот, у меня есть теория, что именно тогда — в ходе подготовки к матчу, и во время его, Таль впервые позанимался шахматами по-настоящему. Не блицы сутками напролёт, не «какая вкусная пешечка, я бы взял», не «у Миши есть открытая линия, значит мат будет» — а серьёзно, по-настоящему, с одним из тончайших шахматистов в истории, полным антиподом самого Таля, молодым Карповым.
После этого у Таля открылось второе дыхание. Его знаменитая некогда энергетика обретает новую форму. Он проводит невероятный год, выигрывая с конца 1978 по конец 1979 всё — чемпионат Союза, супертурнир в Монреале (вместе с Карповым), межзональный в Риге…
Пользу от работы с Карповым он будет ощущать до конца карьеры. Он станет более выдержанным, более практичным, более основательным. Всего этого, увы, не хватило в претендентском матче-1980 против Полугаевского.
Не хватило из-за сознательного безрассудного решения. Михал Нехемьевич решил бросить вызов Льву Абрамычу — чуть ли не впервые в жизни решив, что сможет соперничать с лучшим дебютчиком мира на его поле. Конечно, Таль готовился — и помогал ему один из ярчайших аналитиков того времени Алвис Витолиньш, но закончилось это всё предсказуемо.
Полугаевский уверенно победил, а Таль, набравший к тому моменту невероятные 2705 (третьим после Фишера и Карпова), сбился с курса. Впереди еще будет 12 лет жизни и выступлений. Будет, в 1988 году невероятная победа в первом чемпионате мира по блицу, будут интереснейшие партии, успехи в межзональном и хорошая игра в претендентском.
Это будет уже новый Таль. Треть его партий будет завершаться ничьими за час, он научится играть в другие шахматы и существенно улучшит счёт с Корчным. Он будет умирать на глазах — трудно смотреть на пятидесятилетнего Таля без боли — но по-прежнему держать высочайший уровень. При этом будет делиться своей любовью к шахматам в бесчисленных статьях, выступлениях, работая с детьми…
Он не станет на фоне болезни злым и раздраженным — он по-прежнему останется Мишей. Гением, постоянно менявшимся, но не изменившим себе.Сегодня день рождения Михаила Нехемьевича Таля. Ему было бы 85.
И как же давно его нет. И как же его до сих пор любят. Волшебного, неземного, удивительного. Сама фамилия его, хоть корнями уходит скорее в идиш, но в переводе с иврита означает «роса», и это во многом раскрывает сущность рижского гения.
О Елене Александровне Денисьевой, последней, пылкой, тайной и мучительной любви Ф. И. Тютчева, поэта и блистательного остроумца — дипломата, которого часто впролголоса — не решались громко, — слишком рассеянно относился Федор Иванович к своему великолепному Дару, — называли «наследником пушкинских традиций» , неизвестно почти ничего.. и известно слишком много !
Она — адресат более пятнадцати его стихотворений, ставших самыми драгоценными шедеврами русской лирики второй половины девятнадцатого столетия. Это — очень много для Женщины, которая беззаветно любила. И — слишком мало для сердца, которое надорвало себя этой Любовью.
Вот уже почти двести лет мы читаем строки, посвященные ей, восторгаемся мучительной и жгучей силой чувства к ней Тютчева, вообще — то, человека очень скрытного и презирающего всякую «сентиментальную чепуху», задумываемся над тем, а оправдана ли была такая вот грешная страсть, а грешна ли она — вообще? Попытаемся воссоздать до сих пор скрытую канву недолгой, мучительно — яркой жизни той, что Поэт называл «моя живая душа».
Елена Александровна Денисьева родилась в 1826 году, в старинной, но очень обедневшей дворянской семье. Рано потеряла мать, с отцом, Александром Дмитриевичем Денисьевым, заслуженным военным, и его второю женою отношения почти сразу не сложились. Непокорная и вспыльчивая для новой» матушки» Елена была спешно отправлена в столицу, Санкт — Петербург — на воспитание к тете, сестре отца, Анне Дмитриевне Денисьевой — старшей инспектрисе Смольного института.
Привилегированное положение, которое занимала старейшая из воспитательниц Анна Дмитриевна в этом учебном заведении, знаменитом на всю Россию, позволило ей воспитывать полусироту -племянницу на общих основаниях с остальными «смолянками»: девочка приобрела безуукоризненные манеры, стройную осанку, отличный французско — немецкий выговор, полную мешанину в голове по курсу естественных наук и математики, солидные познания в области домоводства и кулинарии, и непомерную пылкость воображения, развитую чтением по ночам сентиментальных романов и поэзии, украдкою от классных дам и пепиньерок*. (*дежурные наставницы младших девочек из выпускных классов — автор.)
Анна Дмитриевна, чрезмерно строгая и сухая с подчиненными и воспитанницами, страстно привязалась к племяннице, по — своему: баловала ее, то есть, рано начала покупать ей наряды, драгоценности, дамские безделушки и вывозить в свет, где на нее — изящную, грациозную брюнетку, с чрезвычайно выразительным, характерным лицом , живыми карими глазами и очень хорошими манерами — быстро обратили внимание и бывалые ловеласы и пылкие «архивные юноши» ( студенты историко — архивных факультетов Петербургского и Московского университетов, представители старинных дворянских, часто обедневших, семейств.
Это прозвище стало нарицательным и вообще для молодых людей, имевших хорошую, твердую репутацию человека, склонного к наукам — автор), серьезно искавшие невест.
Елена Александровна, при своем природном уме, обаянии, глубокой вдумчивости, серьезности — ведь жизнь сироты, что ни говори, накладывает отпечаток на душу и сердце, — и очень изысканных, изящных манерах могла рассчитывать на весьма неплохое устройство своей судьбы: Смольный институт был под неустанной опекой Императорской Фамилии, и племянницу, почти приемную дочь, заслуженной учительницы собирались при выпуске непременно назначить фрейлиной Двора!
А там и замужество, вполне приличное ее летам и воспитанию, ожидало бы Helen
(* Элен — франц. — автор) заслуженною наградой, а старушка — тетушка могла бы с наслаждением предаваться (в тени семейного очага племянницы) столь любимой ею игре в пикет, с каким — нибудь безукоризненно воспитанным и отменно любезным гостем из огромного числа светских знакомых !
К таким, «вполне светским» знакомым принадлежал, разумеется, сперва и Федор Иванович Тютчев.
Его старшие дочери от первого брака, Анна и Екатерина Тютчевы, оканчивали выпускной класс Смольного вместе с Еленой. Они даже были весьма дружны между собою, и на первых порах m — lle Денисьева с удовольствием принимала приглашение на чашку чая в гостеприимный, но немного странный дом Тютчевых. Странный потому, что каждый в нем жил своею, собственной, жизнью, несмотря на чтение вслух по вечерам в ярко освещенной гостиной, на частые совместные чаепития, на шумные семейные выезды в театры или на балы.
Внутренне каждый в этой блестяще — интеллигентной, глубоко аристократической — по духу, взглядам, мировозрению — семье был закрыт и тщательно спрятан в свою собственную оболочку глубоких переживаний и даже «потерян» в них.
В доме всегда царила некая внутренняя прохлада и пламя любви, затаенное под спудом сдержанности и аристократической холодности, никогда не разгоралось в полную силу.
Особенно растерянной, неприкаяной в этой «полуледяной атмосфере» казалась Елене жена любезнейшего, всегда чуть — чуть эгоистично рассеянного, Федора Ивановича, деликатная, очень сдержанная Эрнестина Феодоровна, в девичестве — баронесса Пфефель, уроженка Дрездена.
Она всегда старалась быть незаметной, морщилась, когда на нее обращали излишнее, по ее понятиям, внимание, но тонкие, изящные черты ее лица, огромные карие глаза, всегда как бы «зябли» от душевного «cквозняка» царившего в доме, молили о лишнем взгляде или мимолетно обращенном к ней теплом слове. Она безмерно обожала своего Theodora и даже поощряла его увлеченность изящной и живой подругой своих приемных, но искренне любимых дочерей, что очень удивляло Елену на первых порах.
Правда, потом, уже много позже, она разгадала искусный «секрет» Эрнестины Феодоровны — та просто — напросто, не воспринимала ее всерьез!
Умудренной блестящим светским опытом госпоже Тютчевой*(*Ее отец, брат и первый муж — барон Дернберг — всю жизнь состояли на службе при Баварском королевском дворе, и вообще, вся семья их сердечно дружила с фамилией самого короля Баварии, Людвига, на чьих придворных балах яркою звездой всегда блистала «милая Нестерле», как звали ее в семье. — автор.) думалось, что пылкий роман — увлечение ее «пиитического» мужа наивной молодой красавицей — смолянкой будет, хотя и бурным, но недолгим, и что он — гораздо безопаснее, чем все прежние безрассудные «вихри страстей» ee Theodora c великосветскими аристократками — красавицами. Любое из этих увлечений в одну минуту грозило перерасти в громкий скандал, и могло стоить ее мужу придворной и дипломатической карьеры.
А уж этого никак нельзя было допустить!Но если бы искушенная в великосветских «обычаях» супруга дипломата — поэта только могла представить себе, какой пожар «возгорится» из маленькой искры обычного светского флирта!
Роман развивался пугающе — стремительно!
Александр Георгиевский, муж сводной сестры Елены, Марии Александровны, вспоминал в 1861 году, когда со дня первой — и роковой! — встречи влюбленных в приемной зале Смольного института, — туда Тютчевы приехали навестить дочерей в выходной — миновало десять лет : «Поклонение женской красоте и прелестям женской натуры было всегдашнею слабостью Феодора Ивановича с самой ранней его молодости, — поклонение, которое соединялось с очень серьезным, но, обыкновенно, недолговечным и даже очень скоро преходящим увлечением той или другою особою.
Но в данном случае, его увлечение Лелей* (*домашнее имя Елены Александровны — автор.) вызвало с ее стороны такую глубокую, такую самоотверженную, такую страстную и энергическую любовь, что она охватила и все его существо, и он остался навсегда ее пленником, до самой ее кончины!»
И затем Александр Георгиевский добавляет с некоторой долей горечи, уже от себя лично: «Зная его натуру, я не думаю, чтобы он за это долгое время не увлекался кем — нибудь еще, но это были мимолетные увлечения, без всякого следа, Леля же несомненно привязала его к себе самыми крепкими узами»:..
Елене Александровне в ту пору было двадцать пять лет, Тютчеву — сорок семь. О их бурной связи вскоре стало известно управляющему Смольного института, который напал на след квартиры, снимаемой Тютчевым неподалеку для тайных свиданий с Еленой Александровной.
Скандал разгорелся в марте 1851 года, почтии перед самым выпуском и придворными назначениями. Смолянка Денисьева в ту пору уже ждала ребенка от поэта — камергера! Старшая дочь Елены Денисьевой от Тютчева родилась 20 мая 1851 года — автор.) Все надежды на карьеру ее, как фрейлины Двора, а тетушки Анны Дмитриевны, как кавалерственной дамы, разумеется, были тотчас забыты!
Анну Дмитриевну спешно выпроводили из института, правда, с почетной пенсией — три тысячи рублей ежегодно, а бедную Лелю «все покинули». (А. Георгиевский)
У нее почти не осталось ни друзей не знакомых в свете. Ее на новой квартире, где она жила вместе с тетушкой и новорожденной дочерью, тоже- Еленой,- навещали только две — три подруги, самая преданная из них : Варвара Арсентьевна Белорукова, классная дама Смольного, заботящаяся после смерти Елены о детях и престарелой тетке, да немногочисленные родственники.
Александр Георгиевский писал о Елене Александровне и ее Судьбе так: «Это была самая тяжкая пора в ее жизни, отец ее проклял, и не хотел больше видеть, запрещая всем остальным родным видеться с нею.
От полного отчаяния ее спасала только ее глубокая религиозность, только молитва, дела благотворения, пожертвования иконе Божией матери в соборе всех учебных заведений близ Смольного монастыря, на что пошли все, имевшиеся у нее, немногие украшения».
Думается, Александр Иванович Георгиевский несколько ошибается в своих воспоминаниях, говоря о единственном утешении несчастливицы (в светском понимании) — Елены : Боге и православных молитвах! У нее была еще один » Бог» — Федор Иванович Тютчев и еще одно утешение: его Любовь и привязанность к ней!
Она так и называла его : » Мой Боженька». Она прощала ему абсолютно все: частые отлучки, постоянную жизнь на две семьи*, ( *он не собирался , да и не мог оставить преданной и все знающей Эрнестины Феодоровны и фрейлин — дочерей, свою службу дипломата и камергера — автор) эгоистичность, вспыльчивость, частую, рассеянную невнимательность к ней, а в конце — даже полухолодность,- и даже то, что ей нередко приходилось лгать детям, и на все их вопросы:
«А где папА и почему он обедает с нами только раз в неделю?» — с запинкою отвечать, что он на службе и очень занят. Свободной от косых взглядов, презрительной жалости, отчуждения, и всего того, что сопровождало ее фальшивое положение полужены — полулюбовницы Елену Александровну избавляло только кратковременное пребывание вместе с Тютчевым за границей — по нескольку месяцев в году, да и то — не каждое лето. Там ей не нужно было не от кого таиться, там он свободно и гордо называла себя: madame Tutchef, в регистрационных книгах отелей без колебаний, твердой рукой, в ответ на учтивый вопрос портье, записывала:
» Tutchef avec sa famille»* (Тютчев с семьей — франц. — автор).
Но — только там! Для того круга, в котором жила Елена Александровна Денисьева в России, она до конца жизни была «парией», отверженною, оступившейся.
Безусловно, очень умная, все тонко чувствующая и понимающая Елена Александровна, прекрасно знала, что занимается самообманом , но ее растерзанное, слишком пылкое сердце тщательно выстроило свою собственную «теорию», благодаря которой она и жила все тяжелые и в то же время, самозабвенные свои, долгие четырнадцать лет.
Произведение Тютчева «О, как убийственно мы любим» было написано в начале 1851 года, посвящено Елене Денисьевой, незаконной жене Тютчева, матери его трех детей. Она была отвергнута обществом, семьей – всеми, кем она дорожила, только из-за любви к мужу. Тютчев, используя громкие, грозные метафоры, пишет о том, как часто мы убиваем самое прекрасное, что в нас есть…
О, как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!
Все стихотворение пропитано тоской и грустью. Тютчев пишет не о выдуманной судьбе влюбленного человека, а о своей собственной. Даже больше о судьбе Денисьевой, чем о своей.
Судьбы ужасным приговором Твоя любовь для ней была, И незаслуженным позором На жизнь ее она легла!
Трудной была жизнь Тютчева, еще трудней она стала для Елены Денисьевой, поэтому и стихотворение пропитано некой горечью.
Многие стихи, посвящённые Елене Александровне, долго хранились в архивах, посвящения скрывались, комментарии отсутствовали… Впоследствии они были объединены под названием «Денисьевский цикл»… В этот цикл входят стихотворения «О, как на склоне наших лет», «Весь день она лежала в забытьи», «Сегодня, друг, пятнадцать лет минуло…», «Вот бреду я вдоль большой дороги»…
Вообще-то, стихотворения, посвященные женщинам, которые остались от Тютчева в некотором отдалении, отличаются от стихов, которые адресованы его женам. Посвящения Амалии Крюденер и Клотильде Ботмер – грациозные стихотворения-элегии. Они оставляют ощущение света, грусти, легкости.
Стихи «Денисьевского цикла» – на другом полюсе. После них остается чувство подавленности… …………………..
О, как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!
Давно ль, гордясь своей победой, Ты говорил: она моя… Год не прошел — спроси и сведай, Что уцелело от нея?
Куда ланит девались розы, Улыбка уст и блеск очей? Все опалили, выжгли слезы Горючей влагою своей.
Ты помнишь ли, при вашей встрече, При первой встрече роковой, Ее волшебный взор, и речи, И смех младенчески живой?
И что ж теперь? И где все это? И долговечен ли был сон? Увы, как северное лето, Был мимолетным гостем он!
Судьбы ужасным приговором Твоя любовь для ней была, И незаслуженным позором На жизнь ее она легла!
Жизнь отреченья, жизнь страданья! В ее душевной глубине Ей оставались вспоминанья… Но изменили и оне.
И на земле ей дико стало, Очарование ушло… Толпа, нахлынув, в грязь втоптала То, что в душе ее цвело.
И что ж от долгого мученья Как пепл, сберечь ей удалось? Боль, злую боль ожесточенья, Боль без отрады и без слез!
О, как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!
Стас Намин — советский и российский музыкант, композитор и продюсер, художник и фотограф, режиссёр театра и кино. Создатель и лидер группы «Цветы». Автор многих популярных песен («Рано прощаться», «Летний вечер», «Юрмала», «Ностальгия по настоящему», «Свет и радость», «Мы желаем счастья вам» и др.).
Ста́с На́мин — советский и российский музыкант, композитор и продюсер, художник и фотограф, режиссёр театра и кино. Создатель и лидер группы «Цветы». Автор многих популярных песен. Организатор первого независимого продюсерского центра «SNC», откуда вышли многие отечественные рок- и поп-звёзды, группы «Калинов мост», «Бригада С», «Моральный кодекс», «Сплин» и многие другие, в том числе созданная и спродюсированная Наминым группа «Парк Горького». Организатор первых в стране музыкальных фестивалей, также международного музыкального фестиваля мира в Лужниках в 1989 году, «Рок из Кремля» 1992 г., серии фестивалей «Единый мир» и других. Основатель первых в стране частных антреприз: концертного агентства, студии дизайна, фирмы грамзаписи, радиостанции, телекомпании и т. д. В конце 1980-х — начале 1990-х Намин также создал и спродюсировал Московский симфонический оркестр, шоу «Балет на льду», первый в стране театр мюзиклов. Организатор крупнейших независимых международных и межгосударственных фестивалей культуры в стране и в мире. Летом 1996 года вошёл в первый список самых влиятельных персон в российском шоу-бизнесе, составленном популярным глянцевым журналом «Ом»… Википедия Читать дальше Родился: 8 ноября 1951 г. (70 лет), Москва, СССР
8 Ноября — день рождения Стаса Намина.
Стас Намин /настоящее имя Анастас Алексеевич Микоян — советский и российский музыкант, композитор и продюсер, художник и фотограф, режиссёр театра и кино. Создатель и лидер группы «Цветы» (наиболее известная песня — «Мы желаем счастья вам»). Организатор первого в СССР музыкального продюсерского центра SNC, работавшего со многими известными музыкантами (наиболее известный проект — группа Gorky Park). Принимал участие в организации ранних постсоветских крупных музыкальных фестивалей, создал театр, концертное агентство, студию дизайна, фирму грамзаписи, радиостанцию, телекомпанию и много других проектов в сфере культуры. В 2014 году избран почетным членом Российской академии художеств.
Стас Намин родился в Москве, в семье военного лётчика и музыканта. Когда ему было 10 лет, его отдали в Суворовское училище, где проучился 7 лет. После он поступил в Институт иностранных языков, из которого перевёлся в МГУ на филологический факультет, а позже окончил Высшие курсы сценаристов и режиссеров при Госкино СССР.
Рано познакомившись с рок-музыкой, ещё в 1964 году, в Суворовском училище, Намин создаёт свою первую группу «Чародеи», затем в 1967 — группу «Политбюро», а в 1969, поступив в Института иностранных языков им. Мориса Тореза, становится лидер-гитаристом известной в студенческой среде инязовской группы «Блики». Ещё в середине 1960-х музыкальными кумирами Намина были The Beatles, Rolling Stones, Jimi Hendrix, Led Zeppelin и др. Увлечённый движением хиппи «Дети цветов» и под впечатлением легендарного рок-фестиваля «Вудсток», он создаёт и называет свою новую группу «Цветы». Репертуар группы состоял из песен таких исполнителей, как Дженис Джоплин, Jefferson Airplane и других. Елена Ковалевская стала первой вокальной исполнительницей «Цветов». На ударных играл Владимир Чугреев, обучившийся этому самостоятельно. Владимир Соловьёв, игравший раньше в «Красных дьяволятах» при Бауманском институте, стал клавишником группы. Его игре на электрооргане во многом обязано знаковое и ни на что не похожее звучание музыки группы того периода. Сам Намин играл на соло-гитаре, бас-гитариста в постоянном составе не было. Его роль играли А. Малашенков (группа «Блики») и бас-гитарист из группы «Вагабундос».
Первый «миньон» группы, «Есть глаза у цветов/Звездочка», выпущенный на фирме «Мелодия» в 1972 году после победы в конкурсе самодеятельных студенческих ансамблей, разошёлся тиражом в 7 миллионов экземпляров. В 1973 вышел второй миньон «Цветов» таким же огромным тиражом. В 1974 ансамбль был назван в московской прессе «Советскими „Битлз» и в этом же году они начали профессиональную гастрольную деятельность.
Однако вскоре Министерство культуры неожиданно распустило группу. Вынужденный двухлетний перерыв в работе своей группы Намин посвятил окончанию учебы в МГУ. В то время он много общался с прогрессивными диссидентами: поэтами, художниками, музыкантами.
В 1987 году Стас Намин организовал первый в СССР независимый продюсерский центр, фирму грамзаписи, радиостанцию и многое другое, что положило начало отечественному шоу-бизнесу. Благодаря этой некоммерческой организации, появились и добились успеха многие рок- и поп-группы, в том числе «Бригада С» «Калинов мост», «Моральный кодекс», «Сплин», созданная Наминым специально на экспорт, группа «Парк Горького» и другие.
Помимо рок-музыки, #Стас_Намин также занимается этнической и симфонической музыкой, снимает документальные фильмы, ставит спектакли в созданном им театре. Известен как фотограф, а в последние годы и как живописец. В 2014 году ему было присвоено почетное членство Академии художеств России.
***
«Цветы» — советская и российская рок-группа, с которой, по словам журнала «Итоги», «начинался весь отечественный неформат». Одна из первых групп, привнёсших элемент рок-музыки на советскую эстраду. «Цветы» были созданы в 1969 году гитаристом и автором песен Стасом Наминым. В 1973 году «Цветы» как студенческий ансамбль выпустили на фирме «Мелодия» гибкие пластинки, которые разошлись 7-миллионными тиражами. Получив огромную популярность в СССР, в 1974 группа начала свою профессиональную гастрольную деятельность, в 1975 из-за конфликта с филармонией группа распалась, а затем приказом Министерства культуры СССР была расформирована, её название было запрещено, и лишь в 1977 она восстановилась под новым именем «Группа Стаса Намина» и в 1978 начала гастролировать, оставаясь под запретом во всех центральных СМИ. В 1980 во время олимпийской оттепели группе впервые удалось записать сольный альбом «Гимн солнцу» на «Мелодии» и появиться на ТВ. С началом перестройки группа выехала на Запад и за четыре года совершила мировое турне. В 1990 группа приостановила свою деятельность и следующие десять лет фактически не существовала.
