Поведаю вам таинство одно: Уж сколько раз на свете исчезали Империи, религии, регалии И уходили города на дно, Но сквозь пожары, бедствия и кровь, Одну и ту ж свершая пантомиму, И для времен совсем неуязвима Шла девочка по имени Любовь. Идёт Любовь. Звучат её шаги, Как эхо долгожданного свидания, Ее шаги волнуют мироздание, И между звёзд расходятся круги. Пред ней равны рабы и господа. Ей нипочём яд лести или злости. Когда она хоть раз приходит в гости, В наш дом приходит счастье навсегда.
ПРИШЛА И ГОВОРЮ Пришла и говорю: как нынешнему снегу легко лететь с небес в угоду февралю, так мне в угоду вам легко взойти на сцену. Не верьте мне, когда я это говорю.
О, мне не привыкать, мне не впервой, не внове взять в кожу, как ожог, вниманье ваших глаз. Мой голос, словно снег, вам упадает в ноги, и он умрет, как снег, и обратится в грязь.
Неможется! Нет сил! Я отвергаю участь явиться на помост с больничной простыни. Какой мороз во лбу! Какой в лопатках ужас! О, кто-нибудь, приди и время растяни!
По грани роковой, по острию каната- плясунья, так пляши, пока не сорвалась. Я знаю, что умру, но я очнусь, раз надо. Так было всякий раз. Так будет в этот раз.
Исчерпана до дна пытливыми глазами, на сведенье .ушей я трачу жизнь свою. Но тот, кто мной любим, всегда спокоен в зале — Себя не сохраню, его не посрамлю.
Когда же я очнусь от суетного риска неведомо зачем сводить себя на нет, но скажет кто-нибудь: она была артистка, и скажет кто-нибудь: она была поэт.
Измучена гортань кровотеченьем речи, но весел мой прыжок из темноты кулис. В одно лицо людей, все явственней и резче, сливаются черты прекрасных ваших лиц.
Я обращу в поклон нерасторопность жеста. Нисколько мне не жаль ни слов, ни мук моих. Достанет ли их вам для малого блаженства? Не навсегда прошу — пускай на миг, на миг…
Секунд, минут, часов — нули. Сердца с часами сверьте! Объявлен праздник всей земли — День без единой смерти!
Вход в рай забили впопыхах, Ворота ада — на засове, — Без оговорок и условий Всё согласовано в верхах.
Старухе Смерти взятку дали И погрузили в забытьё, И напоили вдрызг её, И даже косу отобрали.
Никто от родов не умрёт, От старости, болезней, от Успеха, страха, срама, оскорблений. Ну а за кем недоглядят, Тех беспощадно оживят — Спокойно, без особых угрызений.
И если где резня теперь — Ножи держать тупыми! А если — бой, то — без потерь, Расстрел — так холостыми.
Указ гласит без всяких «но»: «Свинцу отвешивать поклоны, Чтоб лучше жили миллионы, На этот день запрещено.
И вы, убийцы, пыл умерьте, Забудьте мстить и ревновать! Бить можно, но — не убивать, Душить, но только не до смерти.
Конкретно, просто, делово: Во имя чёрта самого Никто нигде не обнажит кинжалов. И злой палач на эшафот Ни капли крови не прольёт За торжество добра и идеалов.
Оставьте, висельники, тли, Дурацкие затеи! Вы, вынутые из петли, Не станете святее.
Вы нам противны и смешны, Слюнтяи, трусы, самоеды, — У нас несчастия и беды На этот день отменены!
Не смейте вспарывать запястья, И яд глотать, и в рот стрелять, На подоконники вставать, Нам яркий свет из окон застя!
Мы будем вас снимать с петли И напоказ валять в пыли, Ещё дышащих, тёпленьких, в исподнем… Жить, хоть насильно, — вот приказ! Куда вы денетесь от нас: Приёма нынче нет в раю Господнем.
И запылают сто костров — Не жечь, а греть нам спины, И будет много катастроф, А смерти — ни единой!
И, отвалившись от стола, Никто не лопнет от обжорства, И падать будут из притворства От выстрелов из-за угла.
И заползут в сырую келью И вечный мрак, и страшный рак, Уступят место боль и страх Невероятному веселью!
Ничто не в силах помешать Нам жить, смеяться и дышать. Мы ждём событья в радостной истоме. Для тёмных личностей в Столбах Полно смирительных рубах: Особый праздник в Сумасшедшем доме…
И пробил час — и день возник, Как взрыв, как ослепленье! То тут, то там взвивался крик: «Остановись, мгновенье!»
И лился с неба нежный свет, И хоры ангельские пели, — И люди быстро обнаглели: Твори что хочешь — смерти нет!
Иной — до смерти выпивал, Но жил, подлец, не умирал, Другой — в пролёты прыгал всяко-разно, А третьего душил сосед, А тот — его… Ну, словом, все Добро и зло творили безнаказно.
Тихоня-паинька не знал Ни драки, ни раздоров — Теперь он голос поднимал, Как колья от заборов.
Он торопливо вынимал Из мокрых мостовых булыжник, А прежде он был тихий книжник И зло с насильем презирал.
Кругом никто не умирал, И тот, кто раньше понимал Смерть как награду или избавленье, — Тот бить стремился наповал, А сам при этом напевал, Что, дескать, помнит чудное мгновенье.
Учёный мир — так весь воспрял, И врач, науки ради, На людях яды проверял — И без противоядий!
Вон там устроила погром, Должно быть, хунта или клика, Но все от мала до велика Живут — всё кончилось добром.
Самоубийц — числом до ста — Сгоняли танками с моста, Повесившихся — скопом оживляли. Фортуну — вон из колеса… Да, день без смерти удался! Застрельщики, ликуя, пировали.
…Но вдруг глашатай весть разнёс Уже к концу банкета, Что торжество не удалось, Что кто-то умер где-то
В тишайшем уголке земли, Где спят и страсти, и стихии, — Реаниматоры лихие Туда добраться не смогли.
Кто смог дерзнуть, кто смел посметь?! И как уговорил он Смерть? Ей дали взятку — Смерть не на работе. Недоглядели, хоть реви,— Он просто умер от любви — На взлёте умер он, на верхней ноте!
