Сергей Есенин в воспоминаниях Анны Изрядновой, первой гражданской жены поэта
Познакомилась я с С. А. Есениным в 1913 году, когда он поступил на службу в типографию товарищества И. Д. Сытина в качестве подчитчика (помощника корректора).
Он только что приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня похож не был. На нем был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зеленый галстук. С золотыми кудрями он был кукольно красив, окружающие по первому впечатлению окрестили его вербочным Херувимом.
Был очень заносчив, самолюбив, его невзлюбили за это. Настроение было у него угнетенное: он поэт, а никто не хочет этого понять, редакции не принимают в печать. Отец журит, что занимается не делом, надо работать, а он стишки пишет. Был у него друг, Гриша Панфилов (умер в 1914 году), писал ему хорошие письма, ободрял его, просил не бросать писать.
Ко мне он очень привязался, читал стихи. Требователен был ужасно, не велел даже с женщинами разговаривать – они нехорошие. Посещали мы с ним университет Шанявского. Все свободное время читал, жалованье тратил на книги, журналы, нисколько не думая, как жить. Первые стихи его напечатаны в журнале для юношества «Мирок» за 1913–1914 годы. В типографии Сытина работал до середины мая 1914 года.
«Москва неприветливая – поедем в Крым». В июне он едет в Ялту, недели через две должна была ехать и я, но так и не смогла поехать. Ему не на что было там жить. Шлет мне одно другого грознее письма, что делать, я не знала.
Пошла к его отцу просить, чтобы выручил его, отец не замедлил послать ему денег, и Есенин через несколько дней в Москве. Опять безденежье, без работы, живет у товарищей. В сентябре поступает в типографию Чернышева-Кобелькова, уже корректором.
Живем вместе около Серпуховской заставы, он стал спокойнее. Работа отнимает очень много времени: с восьми утра до семи часов вечера, некогда стихи писать. В декабре он бросает работу и отдается весь стихам, пишет целыми днями. В январе печатаются его стихи в газете «Новь», журналах «Парус», «Заря» и др.
В конце декабря у меня родился сын. Есенину пришлось много канителиться со мной (жили мы только вдвоем). Нужно было меня отправить в больницу, заботиться о квартире. Когда я вернулась домой, у него был образцовый порядок: везде вымыто, печи истоплены, и даже обед готов и куплено пирожное, ждал.
На ребенка смотрел с любопытством, все твердил: «Вот я и отец». Потом скоро привык, полюбил его, качал, убаюкивал, пел над ним песни. Заставлял меня, укачивая, петь: «Ты пой ему больше песен». В марте поехал в Петроград искать счастья. Был все такой же любящий, внимательный, но не тот, что уехал. Немного побыл в Москве, уехал в деревню, писал хорошие письма. Осенью опять заехал: «Еду в Петроград». Звал с собой… Тут же говорил: «Я скоро вернусь, не буду жить там долго».
В январе 1916 года приехал с Клюевым. Сшили они себе боярские костюмы – бархатные длинные кафтаны; у Сергея была шелковая голубая рубаха и желтые сапоги на высоком каблуке, как он говорил: «Под пятой, пятой хоть яйцо кати». Читали они стихи в лазарете имени Елизаветы Федоровны, Марфо-Марьинской обители и в «Эстетике». В «Эстетике» на них смотрели как на диковинку…
В сентябре 1925 года пришел с большим белым свертком в восемь часов утра, не здороваясь, обращается с вопросом: – У тебя есть печь? – Печь, что ли, что хочешь? – Нет, мне надо сжечь. Стала уговаривать его, чтобы не жег, жалеть будет после, потому что и раньше бывали такие случаи, придет, порвет свои карточки, рукописи, а потом ругает меня – зачем давала.
В этот раз никакие уговоры не действовали, волнуется, говорит: «Неужели даже ты не сделаешь для меня то, что я хочу?» Повела его в кухню, затопила плиту. И вот он в своем сером костюме, в шляпе стоит около плиты с кочергой руке и тщательно смотрит, как бы чего не осталось несожженным.
Когда все сжег, успокоился, стал чай пить и мирно разговаривать. На мой вопрос, почему рано пришел, говорит, что встал давно, уже много работал.
… Видела его незадолго до смерти. Сказал, что пришел проститься. На мой вопрос: «Что? Почему?» – говорит: «Смываюсь, уезжаю, чувствую себя плохо, наверное, умру». Просил не баловать, беречь сына…
(с) («Калейдоскоп истории»)
Дом в переулке Сивцев вражек, где это происходило. Квартира в арке, слева.Теперь здесь музей, созданный Сергеем Петровичем Никоненко.
Ариа́дна Ада́мовна Я́кушева — советская и российская поэтесса, бард, радиожурналистка и писательница. Первая жена Юрия Визбора. Википедия Родилась: 24 января 1934 г., Санкт-Петербург, СССР Умерла: 6 октября 2012 г. (78 лет), Москва, Россия
Ада Якушева – известная поэтесса, писательница, бард и ведущая радио «Юность». Ее голос раздавался в каждом доме субботним утром, и нес заряд позитива, бодрости и хорошего настроения. В списке имен советских бардов отсутствуют женские имена. Все знают Александра Городницкого, Владимира Высоцкого, Булата Окуджаву, Юрия Вибзора, Александра Галича, но далеко не всем любителям бардовской песни известно имя Ады Якушевой.
Она была не просто женой и музой Юрия Визбора, но еще и талантливой поэтессой и исполнительницей, поэтому ее имя достойно быть в одном ряду с именами лучших бардов СССР.
***
Родилась Ада Якушева 24 января 1934 года в Ленинграде. При рождении она получила имя Ариадна, но все звали девочку просто Адой. Детские годы Якушевой пришлись на военные годы. Ее отец был комиссаром партизанского отряда, погиб в Белоруссии. Кто была ее мама так и осталось неизвестным, информации о ней нет. Ада росла музыкальным ребенком, даже пыталась осилить виолончель, однако в музыкальной школе она не доучилась.
В 1952-м девушка поступила в Московский педагогический институт, своей специальностью она выбрала русский язык и литературу. Короткое название института звучало как МГПИ, и некоторые остряки называли его «поющим институтом». Якушева училась с Юлием Кимом, Петром Фоменко, Юрием Визбором, который впоследствии стал ее мужем. Аду любили все однокурсники, и если говорили о ней, то только хорошее. Она посещала семинары в институте, но никакого участия в них не принимала, в это время она постоянно что-то записывала в свою тетрадь. Потом только все узнали, что это были ее стихи. В те годы музыкально одаренные люди могли пройти факультативное обучение. Специально для них Союз композиторов Советского Союза проводил семинар композиторов. Это обучение приравнивалось к обучению в консерватории, с одной только разницей – выпускники не получали диплом. В 1959-м Якушева тоже прошла этот факультатив. Первой песней Ады стала «Песня о Москве» (1954). А известность пришла после композиции «Вечер бродит по лесным дорожкам».
***
Ада вышла замуж за Юрия Визбора, который уже тогда был известным автором-исполнителем, в 1958 году сразу после получения институтского диплома.
Их любовь стала легендой института, и многие из тех, кто учился в те годы в этом вузе, впоследствии говорили, что были влюблены в эту необыкновенную талантливую пару.
Когда после института Юрий служил в армии, они переписывались, и их переписка сегодня опубликована в книге «Три жены тому назад» (это выражение Визбор «подцепил» у Гердта, который сам был женат трижды). А в 1957-м поженились.
Вскоре они стали родителями дочери Татьяны. Личная жизнь Ады никогда не была спокойной. Они постоянно сходились-расходились с Юрием, бурно ссорились, не менее бурно мирились. О своем настроении Ада, как говорят, рассказала в песне-послании «Снова твое бесконечное «жди».
Визбор был очень любвеобильным, любил большие компании, любил быть в центре внимания и пользовался успехом у женщин. Каждую свою избранницу он честно вел в ЗАГС. Он был постоянно в кого-то влюблен, и в итоге их семья распалась. Хотя настоящую причину развода супруги так и не озвучили. Визбор всегда считал Аду своей музой, и это очень льстило ее самолюбию. Самая известная песня Юрия в 60-е годы « Ты у меня одна…» была посвящена именно ей – Аде Якушевой.
Визбор много раз менял жен, но в одном из интервью признался, что если бы пришлось все начинать сначала, то он снова выбрал бы Аду. После развода Ада и Юрий сумели остаться в хороших отношениях. Перемены в личной жизни Ады Якушевой произошли в 1968 году, когда Ада Якушева вышла замуж за радиожурналиста, замдиректора радиостанции «Юность» Максима Кусургашева, который был свидетелем на ее первой свадьбе: «Со своими будущими мужьями мы учились в одном институте. Максим Кусургашев был свидетелем на нашей с Юрой свадьбе. Он и Таньку мою вместе со мной из роддома забирал. Юра в это время был где-то в командировке». Вскоре у них родился сын Максим и дочка Дарья. Ада была человеком не конфликтным, поэтому легко сошлась с двумя женами ее первого мужа. После Ады он женился на Евгении Ураловой, которая служила в театре им. Ермоловой, затем его женой стала журналистка Нина Тихонова. Дочь Якушевой от первого брака – Татьяна, подарила ей внучку Варвару. Девушка, удивительно похожая на Аду, стала продолжателем творческой династии.
Нове́лла Никола́евна Матве́ева (7 октября 1934, Детское Село, Ленинградская область — 4 сентября 2016, Сходня, Московская область)— советская и российская поэтесса, прозаик, переводчица, бард, драматург, литературовед. Ее отец, Николай Николаевич Матвеев-Бодрый — по профессии географ, историк-краевед Дальнего Востока, действительный член Всесоюзного географического общества, по мировоззрению — романтик (отсюда имена детей — Новелла и Роальд). Мать — Матвеева-Орленева Надежда Тимофеевна, поэтесса. Дед, Николай Петрович Матвеев-Амурский, также был писателем и автором первой «Истории города Владивостока», долгие годы жил в Японии. Двоюродный брат, Иван Венедиктович Елагин (настоящая фамилия — Матвеев) — поэт русского зарубежья.
… О БАРДЕ ЧУДЕСНОМ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО
…. 4 сентября 2016 со смертью Новеллы Матвеевой закончилась часть бардовской эпохи. Когда вспоминают людей, создавших нашу песню, частенько забывают одно чрезвычайно важное имя. Про Окуджаву, Галича и Высоцкого помнят все. Визбора и Городницкого и Кима тоже знают все. Анчарова спецы нет-нет вспомнят, хотя он-то как раз начал раньше всех. А вот Новеллу Николаевну Матвееву вспоминают странно – со второй попытки или первого напоминания – дескать, ну как же! Конечно же! И Новелла Николаевна тоже.
Новелла Николаевна написала суперхит всех времени и народов «Девушку из харчевни», которую только ленивый не пел, и только пораженный тяжелым склерозом не знает наизусть. Песен как самой Матвеевой, так и песен на ее стихи в нашем кино прозвучало немало.
Новелла Матвеева всю жизнь занималась переводами поэзии с самых разных языков. Ее культурный бэграунд и знание мировой поэзии просто потрясают. И вот к песне «Девушка из харчевни» это имеет самое непосредственное отношение. Ведь это как бы вовсе не русская песня. В мелодии слышны традиционные кельтские или валлийские мотивы вроде «Зеленых рукавов», в стихах тоже. Во всяком случае, Робертом Бернсом тут изрядно натоптано. Но, Господи! Наградить героиню такой запредельной степенью самоотречения и любви не сумел никто кроме Новеллы Николаевны. И как она просто это сделала! Новелла Николаевна Матвеева безусловно – один из самых гениальных авторов в нашей песенной культуре. А если учесть, что все, что она написала, выполнено такими обманчиво простыми средствами, то и выражение «один из самых» сильно вырастает в цене.
Нас как будто подменили. Интервью с Новеллой Матвеевой
«Литературная Россия», 2005
Новелла Матвеева: «Верить в то, что в России будет лучше — это наша обязанность»
«Расстраивает — значит, не искусство. Руки у людей опускаются? — значит, не искусство. Радует? — значит, искусство».
Новелла Матвеева
«Мы — поколение детей войны, поколение, не успевшее на войну», — так говорил о шестидесятниках Юрий Назаров. Новелла Матвеева говорила о своем детстве: «Я была очень взрослой, когда была маленькой…».
Много ли радости было в жизни этого поколения? Военное детство, голодные послевоенные годы. И огромное желание радоваться, выплеснутое в хрущевскую оттепель. Проходит время, но ничего подобного солнечному протуберанцу шестидесятых, не было, и нет.
Тарковский и Высоцкий, Шукшин и Окуджава, Евтушенко, Рождественский, Вознесенский, Ахмадулина и Казакова, и еще многие. Они стали властителями умов, собирали большие залы.
Новелла Матвеева всегда была отдельно. Ее не представить выступающей на стадионе. Страна «Дельфиния», гриновская романтика дальних странствий. Корней Чуковский называл ее «уходящая». В ней есть загадка. Несколько поколений пели ее песни — на кухнях, собравшись в кругу друзей. В каждой — волшебство родом из детства и светлячок чистоты душевной. Как пережить суровые времена?
…Светляк сверкнул в росе, как быстрой мысли миг, И где-то задрожал прохладный голос птицы…
Это она написала в девять лет! Расслышав, что голос птицы прохладный… Когда в войну от авитаминоза едва не ослепла, книги стали спасением. Отец, работавший в военном госпитале, устроил ее туда, что ее и спасло. Там ей давали сырую морковь, и глаза настолько открылись, что она смогла читать. Читала «Гекльберри Финна», «Тома Сойера». Кроме Твена в числе любимых — Пушкин, Жуковский, Сервантес, Диккенс, Шекспир.
Первая пластинка Новеллы Матвеевой появилась в 1966 году. Это была первая в Советском Союзе пластинка с авторскими песнями. Там была и «Девушка из харчевни», песня, вышедшая далеко за пределы поющей интеллигенции, та самая, » о гвоздике».
Прошло много лет, недавно вышли в свет четыре компакт диска с ее песнями, сборники ее стихов. Но по-прежнему она — отдельная, сравнить ее поэзию не с чем. Как сравнить сказку, которая даже и не сказка, потому что она реальней суровой прагматики жизни.
Кто она, эта загадка? Откуда столько света и радости? Александр Городницкий считал, что только очень счастливый человек способен так писать. И поразился ее простому быту. Но быт ее не касался. Она никогда не жаловалась. Только в одном стихотворении как-то мельком заметила: «Шум повседневности, обидный для меня…» Кто она, откуда? Откуда эти ее дальние дороги и моря? Возможно, дух Пушкина присутствовал при ее рождении как поэта, недаром же она родилась в Царском селе. Среди ее предков были музыканты и крестьяне, поэты и моряки, скрипичный мастер и даже корабельный фельдшер.
— Вас относят к шестидесятникам. Что это было за время?
— Там было много хорошего. Но я была и тогда немножко отдельно от всех. Вообще-то слово «шестидесятники» в последствии придумала я. Известно, что были шестидесятники в девятнадцатом веке. Это были тогдашние демократы, которые так и назывались. А в наше время никто их так не называл, пока я всех нас, живших и действовавших в 60-е, так не назвала в статье, опубликованной альманахе «Поэзия» примерно во второй половине восьмидесятых. К сожалению, кто-то в редакции взял это слово в кавычки, и получилось, будто бы я кого-то цитирую.
— Время ярких личностей. Кто вам запомнился из тех времен?
— Я встречалась с Маршаком, с Чуковским, с Ашотом Граши, которого я переводила. С поэтом Николаем Старшиновым мы были не только друзьями, но одно время даже соседями. Мы с мужем жили на Малой Грузинской в том же доме, где и Старшинов. Мы — на третьем этаже, а он этажа на два выше. Ходили друг к другу в гости. Он печатал меня и Ивана Семеновича Киуру, моего мужа, которого не очень то жаловали. Старшинов и Геннадий Красников (между прочим, тоже хороший поэт) воевали за то, чтобы там проходили не только мои стихи (мои, кажется, без боя проходили), но и стихи Ивана Киуру.
— А интересные эпизоды были?
— Мне рассказывали, что Корней Иванович, когда прочитал мое стихотворение «Солнечный зайчик», от радости он будто бы прыгал через стул. Сколько раз, не знаю.
— Когда вы узнали, что вас поет вся страна?
— Разве вся страна?
— В семидесятые, восьмидесятые годы на бардовских слетах были очень популярны ваши песни. Вы сейчас с бардами встречаетесь?
— В своей массе они меня недолюбливают. Будто я что-то у них отняла, такое впечатление.
— …может быть, талант?
— … хотя я не люблю слово барды. Я называю нас «полигимники». Среди полигимников самые значительные очень хорошо относятся ко мне. Очень дружески — Виктор Луферов. Я его считаю настоящим гением.
— А из современных поэтов кто вам нравится?
— Назовешь два-три имени, а потом вспомнишь, что кого-то забыл. Лучше никого не называть.
— Как вы воспринимаете нынешнее время?
— Мало хорошего. Много цинизма.
— Говорят, что сейчас время прагматиков и нет места поэзии?
— У кого-то нет места для поэзии, у кого есть. Все зависит от того, какое сам человек место занимает, какое у него направление ума и деятельности. И размер ума. Размер души. Если человек ничтожный, то у него никогда не было места для поэзии, ни прежде, ни теперь, ни завтра. Такие люди отрицают Шекспира, отрицают Гомера. Получается, живут в черных дырах. И ничего! Процветают. А другие наоборот — не специалисты пристраиваться. Но для них поэзия всегда была, есть, будет.
— Вы верите, что в России сохранится поэзия, сохранятся романтики?
— Если сохранится человечество, и народ России, то будет и романтика, и поэзия. На выжженном месте ничего не растет. Упаси Бог. — … У Новеллы Матвеевой есть строки:
Поэзия есть область боли Не за богатых и здоровых, — А за беднейших, за больных… — А Россия сейчас — выжженное пространство, или есть место для ростков? Вы верите в то, что в России будет лучше?
— Сейчас трудно сказать. Знаете, по-моему, верить — это даже наша обязанность. Я обязана верить. Иначе… знаете, человек, который не верит, обязательно начинает распространять это неверие, и отравлять сознание остальным.
— С юности помню вашу песню «Девушка из харчевни». Она ведь удивительная, эта девушка! Способная на верность и любовь. Есть ли сейчас такие девушки?
— Знаете, вот какие поколения уже состоялись, их уже не испортишь, правда? А за молодежь очень страшно. Потому что ну как из них могут вырасти — простите, что я к своим стихам обращаюсь — девушки из харчевни, люди, с такими характерами. Или ждущая капитана Грея Ассоль? Как же из них могут такие вырасти, когда они каждый день включают телевизор и видят там гадости?! То, о чем говорить не хочется. Они видят там возмутительные вещи, которые нельзя показывать. От молодежи требуют сейчас, чтобы она обязательно была грязной.
— Вы сказали, что все зависит от человека. Как не портят его у нас, как ни ломают, а чистые люди в России есть…
— В таких условиях им труднее сбываться, труднее потом, если сбылись, осуществляться. Много труднее.
— Я прочитала про ваше военное детство, про госпиталь, трудно было. А вы такие светлые вещи пишете! Откуда этот свет, откуда силы?
— В войну я еще маленькая была. Почти ничего не писала. Сочинила в том же госпитале первые стихи, сугубо детские и не очень складные. Одно — про белку, другое с претензией на юмор и сатиру.
— Это … немножко как бы сказки?
— Я не воспринимаю как сказки то, что я пишу…
— Может быть, это такая терапия для людей, уход от боли в свет…
— И уходов нет. Критики теперь даже сердятся, что я впадаю в публицистику. А публицистические стихи никак не говорят об «уходе».
— А что-нибудь из последнего?
Страна сгорела, но не вся.
И решено в итоге
Сдать поджигателям леса
В награду за поджоги…
Так начинается одно стихотворение, посвященное думскому решению о том, чтобы сдать в аренду леса, а ведь их для того и сжигали, чтобы получить их в свою собственность, и там строиться.
— Вы следите за политикой, за новостями и переживаете это все?
— Да. Очень близко все принимаю.
— В вашем стихотворении об осени есть такие строки «Я знаю, что есть у меня цвет неба вчерашнего дня». Сейчас многие люди живут вчерашним днем. Кажется, что тогда было лучше?
— А действительно было лучше. Знаете, вот наша семья жила в очень трудных условиях, и многое терпела при советской власти всякой несправедливости. Но такого, как сегодня, не было. Поэтому даже наше житье тогдашнее может показаться счастьем. Раем каким-то.
Не потому что, что прошло, то станет мило. Хотя может быть и это тоже. А потому что действительно даже в прошлом нет примеров таких возмутительных безобразий, какие творятся сегодня. Когда целые дома, населенные людьми, сносятся. А люди разные бывают: больные, немолодые. Их куда-то насильственно переселяют. Когда какой-то инвестор этого хочет. Будто инвесторы — это какие то святые. Выше мира и страстей. И уж разумеется выше всех нас. Когда Москву калечат, перестраивают нахально, сносят исторические здания. И никто ничего не может сделать. А кто начинает с этим бороться, его устраняют, или доводят до лихорадки, «до кондиции».
— Вы не верите, что в России возможны перемены к лучшему?
— Я верю, что может стать лучше в зависимости то того, как мы себя будем вести.
— А что для этого нужно?
— Мы уже зомбированные. На нас ничего уже не действует. То, что раньше мы воспринимали бы, как какой-то ужас, или возмутительные явления, не лезущие ни в какие ворота, на то теперь многие глядят почти равнодушно.
Нас как будто нарочно подменили. Подменяют все, подменяют язык. Нас приучили к словам-«смягчителям», мы боимся слово молвить. Напрямик называть вещи своими именами. Ведь для этого надо сбросить оцепенение, это заклятие. Это как в сказках, где превращают кого в дракона, кого в лягушку. И потом должна приехать какая-то девица, и, извините, поцеловать этого дракона, или Иван Царевич взять эту лягушку в жены. Пока никто не едет, никто никого не спасает.
Мы сами должны из этих лягушек, из этих — «зверь лесное чудо морское» в наш прежний облик вернуться. А как это сделать, если мы еще и материально под корень подрублены? Как это сделать, я не знаю. Но надо это заклятие суметь с себя сбросить. Пусть не у всех это получится, но у кого-то это получится.
— А потом, знаете, говорят, это у нас такой народ, от природы бездеятельный, не протестующий, покорный. Вовсе нет! А просто безоружный. Хоть бейся об стену лбом, а если твой оппонент вооружен, а ты безоружен — что тут сделаешь? Говорят, что народ пассивен. Он не пассивен, он безоружен. А другие вооружены. Вот в этом контрасте очень много коварства. Я ни в коем случае не за всеобщее вооружение. Но если один вооружен, а другой нет — когда и как мы уравняемся в положении?
— Убеждением…
— Да. Слово кое-что решает. Вы правы.
Александр Городницкий.
Новелла Матвеева А над Москвою небо невесомое, В снегу деревья с головы до пят, И у Ваганькова трамваи сонные, Как лошади усталые, стоят. Встречаемый сварливою соседкою, Вхожу к тебе, досаду затая. Мне не гнездом покажется, а клеткою Несолнечная комната твоя. А ты поёшь беспомощно и тоненько, И, в мире проживающий ином, Я с твоего пытаюсь подоконника Дельфинию увидеть за окном. Слова, как листья, яркие и ломкие, Кружатся, опадая с высоты, А за окном твоим заводы громкие И тихие могильные кресты. Но суеты постылой переулочной Идёшь ты мимо, царственно слепа. Далёкий путь твой до ближайшей булочной Таинственен, как горная тропа. И музыкою полно воскресение, И голуби ворчат над головой, И поездов ночных ручьи весенние Струятся вдоль платформы Беговой. А над Москвою небо невесомое, В снегу деревья с головы до пят, И у Ваганькова трамваи сонные, Как лошади усталые, стоят. 1969
Александр Городницкий: «Я отношу Новеллу Матвееву к трём из главных поэтов в жанре авторской песни. Это Булат Окуджава, Юлий Ким и Новелла Матвеева.
Когда я оказался впервые в Аделаиде, в Австралии, я увидел на горизонте остров и спросил, как он называется. Мне ответили: «Кенгуру». Я спросил у неё — она не знала, что этот остров реально существует, понимаете, — она сама его придумала. Её многие песни стали истинно народными.
В том далёком 1969 году, когда я с ней познакомился, она уже была больна и не могла ездить ни на чём, ходила только пешком, потому что её укачивало. Когда я впервые попал к ней и увидел её жуткую коммунальную квартиру, ещё старого типа такую коммуналку с видом из окна на Ваганьково кладбище, я понял, какого могучего воображения и солнечного таланта этот художник. И тогда я написал эту песню». 7 октября исполняется 87 лет со дня рождения поэта, барда Новеллы Матвеевой, ушедшей пять лет назад. Ее песни незабываемы. Любви моей ты боялся зря — Не так я страшно люблю. Мне было довольно видеть тебя, Встречать улыбку твою… *** Какой большой ветер Напал на наш остров! С домишек сдул крыши, Как с молока — пену… *** Жил кораблик веселый и стройный: Над волнами как сокол парил. Сам себя, говорят, он построил, Сам себя, говорят, смастерил… *** Я леплю из пластилина, Пластилин нежней, чем глина. Я леплю из пластилина Кукол, клоунов, собак. Если кукла выйдет плохо — Назову ее дуреха, Если клоун выйдет плохо — Назову его дурак…
НЕ ЛИНЯЕТ ТОЛЬКО СОЛНЕЧНЫЙ ЗАЙЧИК… Новелла Николаевна Матвеева (7.10.1934-05.09.2016) Грустная, печальная дата, «грустного солнечного зайчика, каковым была для меня Новелла Матвеева. Да, время прошло. И от тех дней, когда пелось: — Все сказано на свете: Несказанного нет. Но вечно людям светит Несказанного свет. … Помню, дальше текст мне не нравился. А эти строчки напевал, напевал… И еще. Я ее себе представлял тоненькой-тоненькой. С огромными глазами. Представлял… Я ведь ее никогда не видел. И вообще спутал с Камбуровой. Вернее, не совсем спутал, но когда Камбурова запела: — Любви моей ты боялся зря, Не так я страшно (тебя) люблю. Мне было довольно видеть тебя, Встречать улыбку твою… Я понял – это она! Вообще, я никогда не встречал такой внутренней похожести автора и исполнителя! Но это было потом. А пока… Я слушал песни Новеллы Матвеевой и придумывал, придумывал ее. Ее воображение… — В моих мечтах пестрей была цесарка, И лев желтей, и толще бегемот… Ну что за слон? Вот мой — придуман ярко: Мой вашего — хвостом перешибет! Как не похож на призрак, на мельканье Воображенный мир, где я жила… И я представлял себе этот мир в виде страны-не страны. Но любимой и далекой. — Набегают волны Синие: — Зеленые! — Нет, синие! Как хамелеонов Миллионы, Цвет меняя На ветру: Ласково цветет Глициния, Она нежнее инея: А где-то есть земля Дельфиния И город Кенгуру… Но наш мир был жесток. И кораблик, на котором можно было бы добраться до страны Дельфинии оказался… — Я мечтала о морях и кораллах. Я поесть хотела суп черепаший. Я шагнула на корабль, A кораблик оказался из газеты вчерашней… А ведь текст песни написал Роберт Рождественский… Но у песен своя жизнь. И песня эта прислонилась к Новелле Матвеевой и стала ее… Так мне кажется. Ох, эта обида вчерашних газет, со вчерашними скучными новостями, с прошлыми датами и ненужными торжествами. Именно торжествами. Именно! Потому что, праздников у тех, о ком тогда писали первые страницы всегда вчерашних газет, не бывает. А у нас? Бывали. Иногда. А еще случались – правда-правда! – чудеса. — …Но втолкуй нам, что черное черно, Растолкуй нам, что белое бело. А ночь над цирком Такая, что ни зги; Точно двести Взятых вместе Ночей, А в глазах от усталости круги Покрупнее жонглерских обручей: Ах ты, фокусник, фокусник, чудак! Поджигатель бенгальского огня! Сделай чудное чудо, Сделай так, Сделай так, чтобы поняли меня! Ее понимали… Еще как понимали! А фокусником – помните? – был Зиновий Гердт в чудном-чудном фильме. И я, мне кажется, ее понимал. И пел вместе с друзьями: — …По дороге позабыли Кто украл а кто украден И одна попона пыли На коне и конокраде Никому из них не страшен Никакой недуг, ни хворость По ночам поют и пляшут На костры бросают хворост… И еще. Знаете, мне обидно. Обидно, что когда-то хороший писатель оказался сволочью. Я говорю об Анатолии Гладилине, который в своих мемуарах, приписав себе всю заслугу в «открытии» Новеллы Матвеевой, рассказал жуткую историю о том, как нашел ее в полуграмотной, жуткой домработнице… Негодяй! Зачем это ему было нужно? Славы мало? А вернее, наверное, потому, что никогда-никогда, кому бы он душу не продавал, не сказать ему: — …А я еще живу минувшим днем, Танцую про себя, отстав от танца, Бегу за убегающим огнем: «Стой, солнце, я прошу тебя: останься!». …Вообще Новелла Матвеева происходит из знаменитой литературной семьи русского Дальнего Востока: ее дед Николай Петрович Матвеев-Амурский, был поэтом и автором первой «Истории города Владивостока». Ее мать, младший брат Роальд Николаевич, ее дядя Венедикт Николаевич, супруг — тоже поэты… (с). Так что, никаким Гладилиным и не светит. Потому что она – солнечный зайчик. А солнечный зайчик всегда ярок и замечателен. . — …А весной линяют разные звери. Не линяет только солнечный зайчик. (Р. Рождественский) (Александр Бирштейн)
