Вы знаете, что люди могут не вернуться? Зажав всю волю в кулаке, Вас отпустить? И как-то утром с мыслями, но не о Вас, проснуться И больше Вас не ждать и не о Вас грустить.
Вы знаете, что люди могут не вернуться? Не выдержать, свой мир сломав, Вас не простить? И со слезами на глазах от Вас на 100 ключей замкнуться И понимая, что нет сил, Вас навсегда забыть.
Задумайтесь, о том , что люди могут не вернуться И могут не писать, не волноваться, могут не звонить… И никогда…и никогда Вам к ним уже не прикоснуться… Задумайтесь, а кто еще Вас сможет так же полюбить?
Он долгих двадцать восемь лет И двадцать восемь зим, к тому ж, Хранил в себе один секрет И был в семье примерный муж.
Всё было, вроде, как всегда: Жена готовила обед… Но приключилась вдруг беда: Он взял и вспомнил про секрет.
Под шум и кислый запах щей, Ворчанье Суженой с утра, Он вспомнил всё до мелочей, Как будто было то вчера. … Она сидела у окна, И мягкий чудный лунный свет Окрасил в бледные тона Её прекрасный силуэт.
Струились пряди по плечам, Скользили змейками на грудь, И он подумал сгоряча: Женюсь на ней когда-нибудь!
Он вспомнил всё до мелочей: Изгибы линий, мягкость губ И жар её простых речей, И за окном огромный дуб.
Сплетенье рук, слиянье тел, Каскад каштановых волос И то, как он её хотел — До исступления, до слёз.
Признаний трепетных поток, (Как он на ушко их шептал!) Смешной над ухом завиток, Что от дыханья трепетал.
Она смотрела на него Глазами влажными, как ночь. Слова пьянили, как вино: -Люблю тебя. Роди мне дочь. … С утра он потерял покой: То суетился, то скучал. Потом, закрыв лицо рукой, Сидел на стуле и молчал.
Жена ворчала, как всегда, Ругала убежавший суп. И он отметил, что года Ей, постаревшей, не к лицу.
Как не идёт ей белый цвет И пряди крашеных волос… И целых двадцать восемь лет Всё как-то было не всерьёз. … Вдруг он вскочил, схватил пальто, Забыл про шапку и носки. Все двадцать восемь лет – не то. Все двадцать восемь зим – тоски.
Нашёл тот дом. У дома – дуб. Взбежал по лестнице стрелой. Унять бы дрожь с холодных губ И трусость гадкую – долой!
Наверное она сейчас Пьет чай и кутается в шаль, И из её прекрасных глаз Струится тихая печаль.
А, может, принялась вязать? А, может, кружево плести? Так много надо ей сказать, А, главное, сказать «прости». … Открыла дверь. В глазах – вопрос. Ей было снова двадцать лет. Каскад каштановых волос, Знакомый сердцу силуэт.
Над ухом лёгкий завиток, Как много лет назад, точь в точь… — Вы не ошиблись? — Нет, не мог. Вы Аня? — Вера. Её дочь.
— А Аня? — Мамы больше нет. Кто Вы? Он повернулся вспять: — Я шёл к ней двадцать восемь лет. — Она ждала Вас… двадцать пять.
Как закружилась голова! Как сердце ухнуло в груди! И вспомнил он её слова С мольбою: «Ты не уходи!»
Он сгорбился. Поплёлся прочь. Сплетенье рук… Слиянье тел… Люблю тебя… Роди мне дочь… А он ведь, вправду, дочь хотел!
Как странно: Ани больше нет. Заплакал. Бросил в тишину: — Я буду много-много лет Любить тебя. Тебя одну.
