Одиночество

Их в семье четверо было: сестра–брат–сестра–брат…
Между первой и последним десять лет разницы.
А жили они в большом селе под Воронежем, которое было когда-то городом, а потом снова селом стало. Если бывали в тех местах, то вспомните, что хоть и Черноземье, но места некрасивые.

Ровные поля, поля всё, изредка залатанные жиденькими пятнами рощиц. Речки и пруды с земляными такими берегами, которые постепенно переходят в грязь, затем в жижу и только потом – в воду. Потому, искупавшись, чистым на берег из воды не выйдешь, ведь опять через грязь и жижу пробираться надо будет.

Жили, как, в сущности, вся страна жила, – бедно и трудно. Коляше, последнему из детей, и полгода не исполнилось, когда от ран военных умер отец. И мать осталась одна с четверыми на руках кулюкать.

Осталась в саманном доме, где сразу из сеней попадаешь в одну-единственную комнату, в центре которой стоит печь и делит её на несколько углов. По углам этим запечным и жили. Были это уже пятидесятые годы века минувшего, а голодали, как голодали в тридцатые, и в двадцатые, и в годы гражданской войны.

Уже потом, много позже, почему-то вдруг вспомнил Коляша, как однажды мать посылала старших сестёр в соседнее село к дяде, потому что считался он зажиточным, а у них в доме в тот момент ну вот ни крошки, ни синь пороху не было. Посылала, чтобы хоть какой-нибудь едой разжиться. А те ленятся, пять километров ведь по просёлку.
– Мам, я схожу. Я быстро, – говорит матери Коляша. И лет-то ему пять или шесть, а сообразил, что там, в гостях у дяди, и сам подъестся и то, что домой принесёт, с остальными разделит.

Пошёл к дяде. Лето же. Потому и не скучно было босыми ногами по пыли шлёпать и чибисам подсвистывать. И не страшно, потому что под солнцем блестит земля справа и слева от дороги, как камень драгоценный.

А Коляша воображает, что это алмазы сверкают и все они ему одному принадлежат. И он их собирает и у людей на еду меняет. А когда еды станет много-премного, он и домой её отнесёт, накормит мать, сестёр и брата. Но только чуть-чуть, чтобы много не съели, а ему чтоб мало не осталось.

У дяди поесть не пришлось. Подоспел он прямо к обеду, но тётка, жена дядина, как только увидала над калиткой ручку детскую тоненькую, что шарила в поисках крючка, на который калитка изнутри запиралась, так сразу миски и тарелки с едой сгребла со стола в летней кухне и в дом унесла.

Посидели племянник с дядей во дворе под яблоней. Потом дядя поманил его пальцем в сад, там у него пасека из нескольких ульев стояла. Под навесом, из ведра эмалированного достал кусок мёда в сотах, янтарного, поглядел по сторонам, ничего не нашёл.

Достал из кармана платок носовой, нечистый, увязал в него мёд как в узелок, отдал племяннику и через садовую калитку, чтобы жена не видела, вывел на улицу:
– Иди, милый, да матери кланяйся, сестра ведь, как-никак старшая, вынянчила меня.

Идёт Коляша назад теми же полями, а мёд от жара дневного тает и по рукам течёт. Плачет мальчишка, боится, что не донесёт драгоценность до дому, и с рук по локоть мёд тот слизывает. Слизывает и плачет…

А в другой раз, это уже осенью было. На другой год. Пришли во двор какие-то тётеньки, дорого одетые, и стали матери предлагать, чтобы она Нинку, младшую из сестёр, в интернат, здесь же, в их селе, отдала. Ведь она мать–одиночка и с четверыми ей трудно.

Нинка–дура – в слёзы, не пойду да не пойду со двора. Стали её уговаривать. А Коляша и тут сообразил, что там, в интернате ведь легче будет, потому что кормят и нет таких забот по дому, потому как отопление там не печное, а от кочегарки. Значит, не нужно будет за топкой ходить.
– Я пойду, меня возьмите. Я слушаться буду и убегать не буду.
Подумали–порешали взрослые и забрали мальчишку.

В интернате и на самом деле куда легче, чем дома было. Жил там Коляша осторожненько так, аккуратно жил. Друзей близких у него не было, а вот любимый учитель появился. Учитель труда. Коляша всякий раз после урока оставался и стружки–опилки с пола в мастерской подметал.

За послушание и любил своего ученика Николай Иванович. И за то ещё, что были они с тем учеником полными тёзками. Об этом ему сам Коляша и сказал. Ни для кого другого любимым учеником не смог бы он стать, потому как учился трудно и посредственно. Для попивающего же Николая Ивановича этих двух обстоятельств было довольно.

А когда пришло время из интерната уходить, «получать путёвку в жизнь», как тогда говорили, то трудовик Николай Иванович лично хлопотал за Коляшу, чтобы тому дали направление в станкостроительный техникум для льготного поступления. Были ребята, которые посильнее учились. А у Коляши не было никаких склонностей к технике.

Уже потом признался кому-то из приятелей, что от техникума того только и осталось знаний: «правая бабка станка – левая бабка станка». Но тогда опять смекнул Коляша, что образование, любое, какое уж подвернулось, может в жизни пригодиться. Мало ли что. Так и получил среднетехническое образование. Которое всё равно потом не пригодилось.

Перед тем, как идти в армию, похоронил Коляша мать – изработалась, высохла, умирала она трудно. Вернее, – побывал на похоронах, потому что жил тогда в общежитии в Воронеже, а хоронили её те, кто были рядом, – старшие его брат и сёстры.

Ехал он на похороны с тревогою: а вдруг денег попросят. Скопил он немножко из стипендий и того, что платили на заводе во время практики. Но деньги те положил на книжку. Ведь, когда вернётся из армии, самому понадобятся. Но не попросили старшие, со всем справились, не знали, видно, про Коляшины сбережения. Да и как бы узнали? Он же никому про то не докладывал.

А потому с лёгким сердцем ехал он с похорон. Нет, конечно, мать было жаль, она хорошая была. Но мысль о том, что сберёг по крупинкам собранное, грела, хотя за окном вагона, увозившего его к месту службы, хлюпал и стыл русский ноябрь, с его дождём–снегом–ветром–раскисшими дорогами и воздухом, таким же раскисшим.

Армия прошла легко и быстро. Служил Коляша не в казарме, а на точке, где их только четверо было – поддерживали в исправном состоянии сигнальные огни на антенном поле. Жили в вагончике. Нормально жили. Особо не дружили, но и не ссорились.

Но когда демобилизовались, то, как всегда в таких случаях, клялись в вечной армейской дружбе и верности. Обменялись адресами. Вернулся Коляша к себе в село. А в доме родительском живёт уже старшая сестра Галя с мужем и двумя детьми (это уже потом она ещё четверых нарожала).

Из дому, конечно, не гнала, но сам понимал солдат демобилизованный, что нет ему здесь места. Да и работы в селе тоже нет такой, которая бы ему подходила. Отоспался на деревенском воздухе и в тишине две недели, а потом списался с армейским приятелем Мишкой – москвичом и к нему в Москву перебрался.

Приняли Коляшу радушно, места в большой четырёхкомнатной квартире всем хватило, и Мишкиным родителям, и сестре, и Коляше. Через несколько дней пошёл да и устроился на работу в милицию, тем более что там сразу же и комнату в общежитии дали.

Но в комнате той и не жил практически, потому что на худенького, востроносенького и черноглазого Коляшу, красиво певшего мягким баритоном народные песни за праздничным столом, положила глаз сестра Мишкина – девушка на выданье, что называется.

И опять тогда смекнул Коляша, что родство с Мишкиной семьёй очень даже удобным оказывается. Родители Мишкины оба врачи, сам он собирается поступать в медицинский, а сестра, Маша, уже на третьем курсе в финансово–экономическом.

Всё. Через полгода – свадьба. Ещё через год квартира отдельная для них с женою. И дочку завели, чтобы родственники не сомневались в серьёзности Коляшиных намерений. Учиться дальше он не мог да и не хотел, благо дело, что дочь – серьёзный аргумент (должен же кто-то семью кормить).

Тесть устроил на спокойную, нетрудную и вполне прилично оплачиваемую работу в какой-то ИВЦ оператором по обслуживанию ЭВМ – гигантских таких допотопных компьютеров, которые тогда так ещё не назывались.

Можно было уже и о чём-то для души подумать. А душа Коляшина с детства ещё рвалась к сцене и песне. Уже в интернате был солистом в хоре, ездили даже в Воронеж выступать на конкурс и заняли там третье место.
– А что если… – иногда думалось Коляше. Но разум тут же все «если» вычёркивал из рукописи его жизни. И пел он для души, за семейным столом. Пока семья была…

Но долго ведь человек притворяться не может. Тем более – любящим. А Маша оказалось человеком достаточно тонким и лет через пять уже поняла, что ни она мужа, ни он её не любят. По инерции прожили ещё пять лет.

И когда дочери Ольге было уже восемь, тихо, спокойно, без истерик развелись. И квартиру разменяли: однокомнатная для Маши с Олей и комната в коммуналке для Коляши.

А это значило, что появилась у него вновь понятная цель. Превратить ту комнату в отдельную квартиру. И превратил. Года через два. Как ни странно, помогал ему в этом Мишка – бывший родственник и армейский товарищ.

И работу несколько раз уже менял Коляша, всё искал, чтобы не очень обременительно и хоть что-то для души. Был кассиром в театральных кассах, администратором в театре, завхозом в подмосковном санатории.

А когда начались мутные девяностые, был снабженцем на частной фирме. Там научился водить автомобиль, убедил фирму, что она должна купить ему права, и как только те права получил, с фирмой той простился.

На собранные во время работы денежки прикупил подержанную «шестёрку» и занялся частным извозом. Но когда его чуть не убили сутенёры двух проституток, которых он подвозил на Ленинградку и потребовал с них денег за проезд, решил с этим больше не экспериментировать.

Обратился к ещё одному армейскому приятелю Анатолию Ильичу, и тот пристроил Коляшу на набиравший тогда обороты Черкизон, позднее ставший одной из одиозных достопримечательностей Москвы.

Через месяц стояния продавцом чужих товаров Коляша сориентировался, взял у своей любовницы стартовый капитал (взаймы, разумеется), нашёл себе такого же, как и сам, не пристроенного компаньона и открыл собственное дело. Стал торговать в контейнере на Черкизовском рынке.

И здесь Коляшина дальновидность пригодилась. Всё совместное с компаньоном дело оформил на себя и постепенно,так уж получилось, что компаньон стал работать у него за зарплату. Потом и компаньон был уже не нужен. Уличил в нечестности и избавился.

Дело разрасталось и набирало обороты. Черкизово покинул ровно за два месяца до того, как его существование прекратили власти. Два магазина в торговых центрах, хорошая машина, уютная, отремонтированная квартира.
Так что же ещё-то для счастья нужно? Жениться? Ни в коем случае, уже пробовал. Да и не прилично это: уже дочь замужем, две внучки растут…

… И как-то так получилось, что снова 19 сентября, день рождения. И уже 55. Хороший возраст. Не старость ещё, но кое-какие итоги подводить можно. За окном – красота и благодать нашей осени. Тепло, жёлто, сухо. И небо такое высокое и бледное. Река неспешно катит свои воды к Кремлю, сиятельные купола которого видны из окна.

А в доме – ещё лучше. Шикарный стол со свечами и заморскими вкусностями, привезёнными из ресторана приличного. Дорогие напитки. Ради такого случая нанял в том ресторане даже официанта, чтобы всё было на высшем уровне.

Кого ждёт Коляша? А сам даже не знает. Звонил многим, приглашал. Сестёр, брата с семьями. Вспомнил даже бывшего партнёра по бизнесу, с которым несколько лет уже не виделись. Дочь с мужем и внучками – обязательно.

Мишку, старинного приятеля, тоже не забыл. Подумывал даже, не пригласить ли бывшую жену, по-доброму ведь расстались, без скандала… Ещё кого-то…
Ждал всех к семи. Уже девятый…
Десятый…
Полночь.

И такая картинка:
Длинный сверкающий стол, обильно уставленный блюдами, некоторые из которых уже чуть обветрили. Тихо. И во главе стола сидит маааленький такой человечек.
И – ждёт…

Автор Олег Букач

— Мааам, смотри, мы над облаками летим! Они пушистые! Мааам, ну мама! Ты не бойся, если мы упадем, то мягко будет, ну посмотри, какие облачка!

Мила с сыном возвращалась домой. Она ужасно боялась летать, но других путей не было. Бесхитростные слова сына о «мягких облачках», падать на которые не больно, еще больше напугали ее, может, мальчик что-то чует?! Но ехать до Нерюнгри на поезде почти неделю, а оттуда еще машину искать, и почти сутки трястись по этой дурацкой трассе. Такой роскоши — выкинуть коту под хвост почти десять дней — Мила себе позволить не могла. Но сын рос болезненным, его постоянные бронхиты и ангины требовали ежегодных поездок на море и заставляли закрыть глаза на свою аэрофобию.

— Жонька, ну что ты такое говоришь? – Мила слабо улыбнулась, стараясь выглядеть оптимистично, — Никуда мы не упадем, сплюнь скорее! Да не плюйся ты, это иносказательно так говорят — «сплюнь». Дурачок ты мой, все буквально понимаешь…

Жонькой назвал его дед. Большой любитель пива, увидев новорожденного внука, он даже крякнул от удовольствия:

— Какой богатырь! И волосы такого цвета, ну, прям, ячменное пиво! О, Джон Ячменное зерно, вот кто это.

И не беда, что в свидетельстве о рождении было записано имя «Владимир», с легкой руки деда все вокруг так и называли его: Джон, Джонни, Жонька.

Отца у Жоньки не было, вернее, он где-то был, но не с ними. Мила после школы не смогла поступить, не добрала полбалла до проходного, и уехала зализывать свои раны в деревню к бабушке и дедушке. Осенью в их район на уборку картошки приехали студенты, среди которых и был Артём. Роман закрутился быстро, даже слишком. Через четыре недели студенты уехали, а еще через месяц Мила узнала, что ей скоро предстоит стать матерью.

Она тут же написала Артёму, но в ответ получила телеграмму с тремя словами «Решай проблемы сама». Родители, конечно, поохали, но с тем, что скоро станут бабушкой и дедушкой смирились. Внука они обожали, помогали всем, чем могли, благо были еще совсем молодыми, едва за сорок.

Да и бабушка с дедушкой из деревни помогали, и материально в том числе. Поэтому Мила, зарабатывавшая совсем немного, имела возможность возить сына на море раз, а то и два в год. По-доброму, надо было бы и вовсе переехать к морю, но как всё оставишь, родных, друзей, работу?

Артёма она больше не видела, хотя он и учился в местном университете и, значит, жили они в одном городе. Но Мила гордо решила, что насильно мил не будешь, и вообще, пошёл он куда подальше, проживут, «сами решая проблемы».

…Тем временем, Жоньке надоело смотреть в окно, тем более, мать не разделяла его восторгов по поводу облаков, и он решил прогуляться по салону самолета.

— Мам, я немного пройдусь, ладно? Ножки затекли. Я бегать не буду, ты не бойся. И приставать ни к кому не буду.

Жонька медленно пошел по проходу, тихонько всматриваясь в лица пассажиров. Кто-то ему улыбался, кто-то не обращал внимания. В конце салона народа было совсем мало, некоторые спали, занимая все три кресла. В последнем ряду сидел немного хмурый мужчина, а из-под его кресла раздавалось отчаянное мяуканье.

Мужчина постоянно совал руку под кресло, видимо, пытаясь успокоить беспокойного друга. Женька округлил глаза от восторга, кошек он любил, но мама отказывалась брать в дом любое животное, боялась, что постоянные бронхиты из-за постоянного вдыхания кошачьей шерсти могут перейти в астму.

— Ой, дяденька, кто это у вас там?

— Поросёнок хрюкает.

— ?! Па… па… поросенок?! Я думал, у вас там котик!

— Ну а кто еще может мяукать? Конечно, котик, — мужчина немного устыдился, нашел с кем шутить!

— Извини, пацан, сорвался. Кот плачет, вот я и нервничаю. Хочешь посмотреть на моего Джонни?

— А то! Конечно, хочу! – глаза Жоньки загорелись, он забыл об обещании не мешать своими вопросами пассажирам, — Вот здорово! Я тоже Джонни, Жонька значит!

— Ну надо же, — мужчина удивился, — ты что же, Джон будешь?

— Ага, — согласился Жонька, и его большие янтарные глаза при виде толстомордого красавца стали еще больше, — Джон! Джон Ячменное Зерно, вот как! А можно погладить?

Мила забеспокоилась минут через десять. Сын куда-то запропастился, наверное, нашел собеседника и терзает сейчас его бедные уши! Надо идти выручать незнакомку или незнакомца, она-то, Мила, знает, как любит ее непоседливый сынишка поболтать.

Но Жоньки не было видно, и Мила чуть было не впала в панику. К ее счастью, она услышала смех сына в самом конце салона, и пошла на звук.

Ее сын сидел, обняв огромного серого кота с такими же круглыми янтарными глазами, как у самого Жоньки, и весело смеялся. Тут он заметил подошедшую Милу.

— Мама! – глаза мальчика сияли, — Смотри! Это мой тётка!

— Как кот может быть твоей тёткой? – Мила искренне удивилась, поначалу даже не обратив внимания на мужчину, видимо, хозяина кота, — И если «тётка», то не «мой», а «моя», наверное?

— Ты неправильно говоришь, — Жонька снисходительно посмотрел на мать, — Его зовут как меня, Джонни. Поэтому и «тётка»!

— Тёзка, а не тётка, — раздался незнакомый мужской голос, и только тогда Мила обратила внимание на хозяина кота Джонни.

— Извините, мы не хотели Вам мешать, — Мила немного смутилась, — Жонька, ты же обещал ни к кому не приставать!

— А это не он, это мы с котом к нему пристали! – мужчина улыбнулся, — меня Кириллом зовут, а это, как Вы уже поняли, мой Джонни.

— Я Мила, — девушка засмеялась, — А это, как Вы уже поняли, мой Джонни.

— Первый раз слышу, чтобы в нашей стране мальчиков Джонами называют. Но Вашему сыну очень идет!

— Да нет, он у нас по документам Владимир, в честь моего отца. Вернее, Владимир Владимирович, почти сами знаете кто.

Разговор завязался легко, Мила присела рядом. Если бы ее спросили, о чем они разговаривали, она бы просто бессмысленно улыбнулась: не помню. Спохватилась только, когда к ним подошла стюардесса:

— Мы скоро будем снижаться, пожалуйста, посадите кота в переноску. И пройдите на свои места.

Кирилл записал номер Милы, и сказал Жоньке:

— Был рад с тобой познакомиться, Владимир Владимирович, тёзка моего кота. Надеюсь, скоро увидимся!

…Мать Милы рассказывала мне по телефону:

— Представляешь, замуж собралась! Вот ничему ее жизнь не учит! Тогда всего ничего были знакомы, теперь вот Жонька у нас. И с этим Кириллом тоже, даже месяца его не знает, а уже заявление подали! Ну вот скажи, Наташ, разве можно быть такой легкомысленной?

Я улыбнулась, хотя невестка и не видела меня:

— Лен, ну что ты? Вдруг судьба? Сама же говоришь, Жоньку любит, еще и кот у него! Если у человека есть кот, то лично для меня это уже рекомендация Кириллу как хорошему человеку! И потом, как отговоришь? Ведь потом ты виноватой останешься.

Через неделю Лена позвонила вновь:

— Приглашения не жди, свадьбы не будет. У нас тут такое!

Роман Милы и Кирилла действительно закрутился быстро. Они встретились вечером того же дня, когда прилетели в Якутск. Уже через две недели после знакомства Кирилл сделал предложение руки и сердца, причем обратился не к самой Миле напрямую, а через Жоньку. Тот благосклонно выслушал, взвизгнул от радости:

— Ура! У меня теперь настоящий кот будет! – потом устыдился и добавил, — И настоящий папа, конечно!

Согласие было получено, ребята стали готовиться к свадьбе. Милиным родителям жених понравился, смущало только, что действительно, все как-то слишком быстро.

Предстояло знакомство с семьей Кирилла – его матерью, отчимом и младшим братом. Мила в тот день с утра нервничала, переживала, что не понравится будущим родственникам, мучилась сомнениями, брать ли с собой Жоньку. Кирилл настаивал:

— Как это не брать? Обязательно! Он в нашей семье главный человек. Пусть сразу видят, какой он замечательный. И не переживай, даже если маман тебя не взлюбит, а от нее это вполне можно ожидать, я все равно от вас не откажусь.

Но Мила всё же решила оставить мальчика дома. Потом она радовалась этому, ведь встреча обернулась настоящим кошмаром.

Двери открыла стройная моложавая женщина. Казалось бы, всё хорошо, она улыбалась, но глаза ее были совершенно ледяными. Из какой-то комнаты вышел мужчина в майке, оглядел Милу с ног до головы, цыкнул и скрылся в глубине квартиры.

— И тебе привет, — пробормотал Кирилл, — Мам, я же просил!

— Не обращай внимания, у папы неприятности. Мы и без него посидим.

— Он мне не отец, — начал было Кирилл, но мать его перебила:

— Ой, не начинай, а? Лучше бы представил нас друг другу.

Миле стало неудобно, и захотелось немедленно сбежать, но женщина усмехнулась:

— Ну раз мой сын такой невежа, тогда я сама. Я – Александра Георгиевна. А Вы, значит, Милочка.

Мила не сдержалась, словно какой-то чёрт толкал под руку:

— Людмила Владимировна.

— Ну-ну. Проходите, — Александра Георгиевна кивнула головой в сторону одной из комнат.

В комнате сидел парень в наушниках, и не обращал на вошедших никакого внимания.

— Артём! – мать тронула его за плечо, и тот вопросительно посмотрел на нее, — А это мой младший…

Дальше Мила уже ничего не слышала, только смотрела во все глаза. Перед ней был Артём, тот самый, отец Жоньки. Ситуация как в плохом сериале, но тогда Миле такое сравнение в голову не пришло, до того она была ошарашена. Артём же криво улыбнулся:

— Милка? Ты чего тут? А, так это на тебе братец жениться решил! Не, нормально, он всегда за мной объедки доедал.

Мила резко развернулась и пошла к выходу. Кирилл побежал за ней, но она остановила его:

— Извини, Кирилл. Свадьбы не будет. Такой семьи своему сыну я не хочу.

Лена жаловалась:

— Ну вот что за характер? Кирилл-то тут причем? Он ходит постоянно, говорит, что к Жоньке. А она его впустит, и в комнату. Сидит там, пока не уйдет. И этот Артём еще приходил, сына, видите ли, увидеть захотел! Слава Богу, и с ним разговаривать не стала. В общем, дурдом полный!

Через полгода Кирилл сдался, перестал приходить, а еще через две недели, в конце апреля пропал Жонька. Гулял во дворе, Мила сидела на скамейке. Потом решила подняться домой, выключить стоявший на плите холодец.

— Жонька, пойдем домой!

— Ну мам, давай еще погуляем, смотри, как хорошо на улице!

Мила подумала, потом кивнула:

— Ну хорошо, гуляй. Я быстренько, плиту выключу и сразу вернусь. Никуда не уходи, понял?

Но вернувшись во двор через 10 минут, Мила сына не обнаружила. Она начала расспрашивать гуляющих мамочек, но те внимания не обратили на соседского мальчика. Тут выяснилось, что одна девочка слышала, что «Джоня сказал, что поедет к папе и другому Джоне». Мила пришла в ужас.

Звонок застал Кирилла на работе. Он глазам не поверил, увидев имя абонента – «Мила». Сначала он ничего не мог понять, Мила захлебывалась слезами и кричала что-то в трубку про Жоньку. Наконец, разобрав, он сказал коротко:

— Ты где? Сейчас буду.

Я не буду рассказывать, как они бегали по городу и искали Жоньку. Мальчику всего 6 лет, он ни разу не ходил нигде в одиночестве, даже дорогу толком переходить не умел. Но, поняв, что заблудился, он подошел к какой-то женщине и попросил помощи.

Адрес свой он знал, поэтому добрая женщина и привела его домой. Звонок матери о том, что сын нашелся, застал Милу и Кирилла по дороге в полицию. Они тут же помчались обратно, Жонька увидев их вместе, кинулся Кириллу на шею:

— Папа! Ты вернулся! А Джонни где? Он скучал по мне? Мам, ты почему плачешь?

— Конечно, сынок, я вернулся. И Джонни скучает, каждый день про тебя спрашивает.

…В июне Мила и Кирилл расписались, продали его квартиру, и уже в августе вместе с двумя Джонами переехали в Сочи, ведь Жоньке был так необходим морской воздух.

Да и вообще, любой воздух подальше от Артёма и Александры Георгиевны. Тогда как раз шли олимпийские стройки, Кирилл легко нашел работу. В школу Жонька пошел уже в новом городе. Еще через два года у него появилась сестренка.

Автор Хихинда. Реальная история