У разбитого корыта
Людмила Колбасова
Растерянно, не мигая, смотрела Маша на мужа, пытливо заглядывая в его чёрные глубокие глаза и с трудом понимала, что всё происходящее не сон.
– До чего же он красив, – вдруг подумалось некстати, – ни годы, ни беда не испортили его. Мельком взглянула на себя в зеркало – располневшая, постаревшая, голова вся седая. Вздрогнула и завыла в голос: «Васенька, что же ты наделал! Что натворил!»

Рот закрыла рукой, испугавшись собственного ора и, медленно, без сил, опустилась по стенке на пол.
– Как же жить теперь, бесстыдник? Как людям в глаза смотреть? Засмеют ведь! Ой, позорище… муж жене ребёнка нагулял, – усмехнулась презрительно, и опять в крик, – пёс блудливый! Кобель похотливый! Господи, и за что мне всё это? За что?

Понимала, сколь бесполезен крик, но сердце разрывалось от жгучей обиды и яростного гнева, и знала, что притихли за стеной соседи, подслушивая, но что уж теперь – кричи–не кричи – не скроешь, не утаишь. Вон он – ребёнок, изредка выглядывая, прячется за спиной отца. Орала, ревела, только ногами не топала, захлёбываясь от унижения, и не могла заставить себя взглянуть на безвинное дитя.
– Василий, что же ты творишь? Как же мы теперь жить будем? За что ты со мной так? Я ж своё уже отработала, дочь вырастила. Мечтала на старости лет отдохнуть, для себя пожить, а ты мне ребёнка приблудного подсовываешь!

Смотрите, какой молодец – отец он, понимаешь ли!!! Кобель ты, а не отец! Да видеть я ни его, ни тебя не хочу! – уже не кричала – визжала, словно сбитая на дороге собака, – пока я дом берегла, ты в своей Москве развлекался… Да пошёл ты прочь с глаз моих долой! … Ирод проклятый!»

Василий молчал, зная, пока Маша не выплеснет всё своё наболевшее – её не остановить, и говорить что-либо бесполезно.
Маленький и худенький, смугленький, словно цыганёнок, трогательно-беспомощный в страхе, что нагнала своим рёвом незнакомая тётка, мальчонка лет пяти испуганно прижимался к Василию, крепко обняв его за ноги.

Трогательно, как младенчик, зажал большие пальцы в кулачке, губки закусил, глаз поднять не смеет и только нервно вздрагивают длинные пушистые ресницы. Ему страшно.
– С цыганкой жил, что ли? – накричавшись, мельком, но всё-таки с интересом взглянула на ребёнка.
– Нет, с молдаванкой.
– А, – протянула, махнув рукой, – всё едино. Жены тебе что ли было мало?
Усмехнувшись, покачал головой: «Не мало, Маша, не мало: её вообще у меня не было, а то что тебе было надо, я высылал регулярно».
– Не передёргивай, не для себя, для детей, для семьи старалась, – закричала в ответ и осеклась, понимая, что произнесла полнейшую чушь. В чём было её старание? Выгнала на долгие годы на свою беду мужа на заработки… Да, она работала, но в своём доме жила, и ни разу поинтересовалась, как и чем живёт муж на чужбине.
– И я, Маша, старался…, как мог…

Навалилась смертельная усталость, хотелось лечь, закрыть глаза и забыть всё, но вдруг вспомнила, что в холодильнике пусто. Схватила сумочку, сунула босые ноги в резиновые сапоги и, на ходу надевая пальто, побежала в магазин.

Надо было подумать, остыть, смириться в конце концов. В ней боролись разные чувства, но она уже понимала, что примет мужа, а значит и его ребёнка. Кляла Василия, обзывала бранными словами, и постоянно повторяла: «Что же ты наделал!»

Остановилась, запыхавшись, оглянулась вокруг – красота на улице несказанная. Тихо, умиротворённо текла земная жизнь. В ярком свете уличных фонарей, медленно кружась, робко танцевали первые снежинки и мягким лёгким пухом застилали землю, а воздух был чист и неподвижен.

Словно в белом бисере стояли деревья, скамейки и всё вокруг. Боясь разрушить красоту, осторожно присела на край лавочки и как стёклышки в калейдоскопе, завертелись в голове воспоминания, что постоянно прерывались навязчивым вопросом: «За что мне, Господи, за что мне всё это?» И поднимала она взор к небу, словно хотела услышать ответ, но лишь задорно перемигивались далёкие таинственные звёзды и Маше казалось, что они, переливаясь, злорадствуют и насмехаются над ней.

– За что? – в очередной раз спросила, – Мы же так хорошо жили…
И вновь осеклась, а что хорошего было в их жизни за последние двенадцать лет? Почти «три войны» по сроку, провели они в разлуке…

Двенадцать лет каждый жил своей жизнью, и с каждым годом между ними всё меньше оставалось общего. О разводе не думали и не говорили, казалось, что их всё устраивает.

Встречались редко. Нельзя сказать, что они совсем отвыкли друг от друга – каждый из них твёрдо продолжал верить, что у них по-прежнему семья, да только от семьи остался один лишь остов, в виде штампа в паспорте и прописки.

Жила семья, не видя глаз, не слыша смеха. Не пили кофе по утрам и не смотрели вечерами фильмы. Не встречали рассвет и не провожали закаты. Забыли нежность рук друг друга, запах тела, всё забыли.

Отчуждённость, недосказанность росла, а вместе с нею растерянность: понимали, что так жить нельзя, понимали да не решались, что-либо изменить. Вот судьба, возможно их жалея, и подкинула им сюрприз.

– Мы же так хорошо жили…
А хорошо они жили прежде, до того самого дня, как Вася остался без работы. В былые времена Маша гордилась мужем – не только красив, высок и строен, но ещё и главный инженер на заводе.

Городок у них небольшой, жизнь каждого на виду, и она старалась быть соответствовать и быть лучше других, но – тщеславная – не могла смириться, что её уважаемый муж стал безработным. Подливали масло в огонь языкатые недобрые соседки.

– Ну твой-то работу нашёл, или дома на диване полёживает? – спрашивали, бывало, с ехидцей.
О, каким гневом раздражалась она дома! Кричала, как торговка на базаре! Плакала, прибедняясь, что скоро и есть дома будет нечего.

Жаловалась, что одной ей не вытянуть две семьи. Дочь к тому времени замуж вышла, ребёночка ждала. Как не помочь, тем более молодые ещё студенты. Много и часто скандалила, подолгу не разговаривала и даже спать с мужем перестала, пренебрежительно бросив как-то, подушку на диван в гостиной. И куда вся прежняя любовь подевалась?
Вася вроде и не обижался, зная взрывной и слишком обидчивый характер жены, но всё больше молчал и замыкался в себе…
– Ожидал же он тогда работу на лесопилке, – вдруг ясно вспомнила Маша. Васю уважали и ценили, как работника, за порядочность, ответственность, опыт, а главное – он не пил, как основная масса районных мужиков… Да, наворочала она дел…

Заехал как-то вечером к ним домой хозяин лесопилки, дело у него к мужу было, как раз по работе, а она Васю уж давно в Москву спровадила. Оставшись одна быстро поняла, как тяжело без мужчины. Не старая ведь ещё – в самом соку, и… молодому гостю начала «глазки строить». Кровь вскипела от стыда, прогоняя холод, жаром стыда залило от макушки до пят…

Долгое время он, таясь, приезжал. Молодой, самоуверенный, и весь пропахший древесиной. Как же Маше нравились эти таинственные свидания! В своих развлечениях про Васю не только не думала-не вспоминала, заполняя пустоту дешёвыми суррогатными отношениями, но ещё и обвиняла в том, что он оставил её, красивую и молодую, одну.

С годами, постарев, она забыла об этом. Незначительные и в целом унизительные приключения канули в прошлое, не оставив, казалось бы, и следа. Да нет, вот всплыли и больно ударили.

Когда закрыли завод, и Вася остался без работы, переживал он крепко. Всегда первый, всегда правый, независимый, уверенный в себе и вдруг «никто». Для него завод был родным домом, и без работы он не мыслил жизни.

Но вот случилось такое и растерянность, чувство вины, стыда в первое время выбили почву из-под ног. Постоянные скандалы только усугубляли ситуацию. Невероятным казалось ему, откуда у жены вдруг появилось столько злобы и нетерпимости к нему. Вроде в любви жили, часто, смеясь, повторяли: «В печали и радости, в богатстве и бедности…»

Маша день начинала и заканчивала рассказами о высоких столичных заработках, кто и где сколько получает, и что приобрела та или иная семья…
«Допилила» и настал час, когда Вася с радостью уехал за полторы тысячи километров в Москву.

Устроился электромонтажником. Устанавливал и настраивал электрооборудование на огромных торговых площадях, высотных зданиях, складах и хранилищах. Работы в столице много, желающих её получить ещё больше. Приезжий рабочий не требовательный, на всё согласен, лишь бы заработать. Трудится народ, не ропщет и каждую копеечку экономит.
Продукты покупает просроченные за полцены – очень выгодно, в лучшем случае – торговая марка «Красная цена».
Пельмени «Тураковские», лапша «Ролтон» и «Доширак» … Живут бригадой в одной двушке-хрущёвке по четыре человека в комнате. Неудобно, зато дёшево. И всё, что заработает спешит домой отправить.
А говорят – мужик обмельчал… И Маша повторяла это…

Огрубел Вася. Лицо обветренное, в глубоких морщинах; руки жёсткие, мозолистые. Мужик мужиком. Работяга, одним словом, а Маше всё равно – лишь бы деньги присылал.

Время летело всё быстрее и не успевала она отсчитывать года. Внук подрастал. Дочка развелась и как бы они жили, если бы не Васины заработки.
Но казалось ей тогда, что прошла любовь, пропало уважение. Мужа считала неудачником, и даже радовалась его редким приездам, тайно мечтая о других.
Не долгие разлуки и длинные расстояния разделили их и растоптали любовь, а глупость, взращённая на нетерпимости, алчности, эгоизме, что поработила её, и превратила в вечно недовольную скандальную бабу.

Сейчас, вспоминая, поняла она это, как никогда, и увидела себя в столь неприглядном свете, что взвыла воем животным: «Какая же я дура! Первая трудность и тотчас забыла, как обещали друг другу: «В печали и радости, в богатстве и бедности…» Что за вожжа мне тогда под хвост ударила?»

И побежала со всех ног в магазин, испугавшись, что Вася не дождётся её и уедет. И уедет уже навсегда!
До чего же в этот час ей стало страшно его потерять! Неожиданно пришло понимание, что нет у неё и никогда не было никого ближе и роднее, кроме мужа и оставь он её сейчас – жизнь потеряет всякий смысл.

За свою жизнь и глупые поступки винился сейчас и Василий. Сидел, не раздевшись, на кухне, вспоминал и укорял себя, что не выдержал скандалов и истерик жены, не дождался работы на лесопилке, не сумел успокоить и «поставить вздорную жену на место».

«Сбежал, как последний трус, в Москву, – горестно вздыхал он, – поплыл по течению, опустившись и растеряв себя на стройках. От темна до темна работа, сон в метро под стук колёс…

Одно слово: «Бомж» – только с работой. За что такого любить? Какие уж такие великие деньги он ей высылал».
Запустил пятерню себе в волосы, застонав: «Ну и дурак!»

Вспомнил Настю. Встретил её на пятом году одинокой жизни. Потянулся к доброй душе, отогрелся сердцем и узнал, что такое подлинная любовь. Вот она полюбила его по-настоящему – ничего не требовала и не просила, но как бы хорошо ему с ней не было, сердце его всё равно оставалось дома, что за полторы тысячи километров. И жила в нём пусть скандальная и вечно недовольная, глубоко отдалившаяся и почти потерянная, но всё-таки родная жена.
«Тряпка, слабак, – бичевал себя, – что же я наделал!»
Настя была молода, смешлива и хороша собой. Девушки из Молдовы изящны, грациозны, ярко и чарующе красивы, а ещё темпераментны и горячи. Полюбила он Василия пылко, бескорыстно.

«Ребёночка от тебя рожу, – говорила, любуясь им, – мальчик у нас получится замечательный».
И родила Мишку, а после погибла… Глупо так – отступилась на высоте… Она ведь рядом с Васей на стройке трудилась.

Горевал он тогда крепко – щемящей безысходной тоской сковало сердце от потери, за столь раннюю нелепую смерть. Не хватало ему Настиного тепла. Не хватало любви её, радости, что несла она своим смехом задорным, никогда не унывая, и нестерпимо было жаль мальчонку.

Вначале его тётка растила, а у неё у самой трое без особого присмотра. После отдали какой-то малограмотной бабке.

«Негоже так, – сумел, наконец-то, принять решение, – при живом отце единственный сын будет мытариться у бедных родственников». Забрал Мишутку и поехал домой навстречу новым скандалам, но с твёрдым намерением никогда больше не оставлять сына, чтобы там Маша не сказала. Не согласна – уедет.

Но не знал он и не догадывался, что Маша, напротив, не как женщина, а как мать, оценила поступок мужа: «С повинной головой вернулся, а дитятко не бросил».

Пока взрослые пытались разобраться в своём прошлом и принять настоящее, Миша, вконец измученный, не раздеваясь, уснул в коридоре на коврике, подложив под голову вязанную шапочку. Свернулся калачиком, словно маленький щеночек, и крепко спал.

Ахнула, вернувшись, Маша: «Что ж ты, отец, ребёнка на полу бросил?» Скинула сапоги с босых, окоченевших ног, протянула Василию пакеты с едой, и нежно взяла спящего мальчика на руки.
– Лёгонький-то какой, худенький, – сжалось сердце, – ещё не пожил, а уже сиротка. А на Васю-то как похож! Как похож – прям одно лицо…

Силой правильной мысли, задушила она колючую ревность и бережно, стараясь не разбудить малыша, сняла с него куртку, сапожки, уложила, заботливо накрыла. И долго сидела рядышком на полу на коленях, разглядывая ребёнка её мужа, но абсолютно чужого ей.

«Вот ведь как жизнь закрутила, – сокрушалась, – от чего начали к тому и вернулись. Снова сидим у разбитого корыта, только теперь оба без работы да в придачу с малышом. Выгнала, неумная, мужа из дома на заработки и получила… приработок…».

До чего же она устала! Устала от одиночества и пустоты, бессонных ночей и тяжёлых мыслей, устала от любопытства и осуждения соседей. Проводила мужа, обрадовалась свободе, а оказалась в неволе, и с каждым прожитым днём врозь, эта неволя её всё больше пленила.

До чего же она устала сегодня! Да и промёрзла, казалось, до костей. Вася сел рядом и потёр ладонью ей спину, несмело обнял. Вздрогнула и побежали мурашки от давно забытого прикосновения к телу крепких сильных мужских рук, а ещё – родных, но давным-давно забытых.

Они молчали, скрывая друг от друга слёзы. Слёзы покаяния и примирения, понимая, что виноваты оба. И каждый думал об одном и том же: кроватка нужна, игрушки, одежда и… вся жизнь теперь пойдёт совсем по-иному. Удивительно, но не было панического страха – они с этих пор не каждый сам по себе – они вместе, каждый день рядом и всё у них будет хорошо.

«Ёлку надо будет поставить, подарки купить… Врачу обязательно показать, – волновалась Маша, – кто его там лечил и… плевать хотела, кто и что подумает. Пусть в своих семьях разбираются».

Она уже прекрасно понимала, что оставит мальчика в семье и только ему она должна быть благодарна, что муж вернулся домой. Верно уж говорят, что ни делается – всё к лучшему.

Горько усмехнулась и в голос запричитала: «Что же мы с тобой натворили, Вася? Что наделали? Какими же дураками оба были! Второго ребёнка родить боялись, перестройки испугавшись, а люди в войну рожали. Зачем ты в Москву поехал, скажи, зачем? Зачем меня глупую слушал? Столько лет жизни мы потеряли!»

Прислонилась к плечу, он крепче обнял её. Плакала навзрыд Маша и разбудила ребёнка. Малыш спросонья не понимает, где он и что происходит. С одного на другого испуганный настороженный взгляд переводит, а глазёнки тёмные, блестящие. Остановился на Маше, смотрит, кажется, прямо в душу, и вдруг спрашивает: «Ты теперь будешь моей мамой, да?»
Она часто и быстро закивала головой, мол, да. Сказать не могла, горло сжало от волнения. Миша перевёл взгляд на отца, ища поддержки. «Да, сынок, теперь это твоя мама навсегда».

Мальчонка сосредоточенно сдвинув бровки, взглянул на Машу и потянулся рукой к её лицу. Улыбнулся и ладошкой вытер на маминых глазах слёзы.

ВТОРОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ
Нина рыдала в голос. Она крепко обнимала Витю за шею и сквозь рыдания повторяла, что любит его сильно-сильно, что ни на кого даже не посмотрит, пока он служит в Армии. Что только и думать будет о том, когда он вернется, дни считать будет. Тут Нина вдруг перестала плакать и грозно посмотрела Вите в глаза:
— Но и ты чтоб ни на кого там не смотрел! А то пойдешь в увольнение, девчонки военных любят, могут закружить голову.
Витя довольно улыбался. Ему нравилось, что Нина его уже ревнует. Значит, правда, любит.
В то время служили два года. Первый год службы пролетел быстро. В сентябре Витя приехал в отпуск и сразу прибежал к любимой девушке. Ниночка так повзрослела и похорошела, что он от нее и глаз отвести не мог. Эти дни они почти не расставались. А, провожая, Нина опять смахивала слезы и обещала верно ждать любимого.

До дембеля оставалось еще полгода, когда Витя со своим другом Ромкой пошел в то увольнение. Стояла весна. Цвела сирень. На узких улочках этого маленького городка ее росло много и воздух был полон душистого запаха.

Погода и настроение были замечательными. Поэтому, когда к ним подошли две симпатичные девчонки и спросили время, ребята одновременно посмотрели на часы, хором ответили и весело рассмеялись, так забавно это вышло. Рома предложил познакомиться.

Девушек звали Оля и Раечка. Раечка — рыжеволосая с конопушками по остренькому носу, а Оля светленькая, с красивыми синими глазами с удивительно длинными темными ресницами. Раечка все время хихикала, прикрывая рукой пухлые губки, а Оля только сдержанно улыбалась.

Ребята в тот день до вечера вместе гуляли по городу. Потом на остановке девчонки написали на листке бумаги свои номера телефонов и уехали на автобусе домой.
— Тебе которая понравилась? — спросил Рома у товарища, — Только не говори, что Раечка! Я не переживу! Витек, не губи друга!
Витя засмеялся:
— Живи, друг! Не нужна мне твоя Раечка. У меня дома Нина есть. Я ее уже давно люблю. Да и ждет она меня верно. Разве могу я ее предать? Я ж себя тогда уважать перестану.
— А Оля тебе совсем не понравилась? Ты видел, как она на тебя смотрела?
— Как? — нарочито равнодушно спросил Витя.
— Как будто замуж за тебя собралась. С восхищением и надеждой. Может, развлечешь девушку? Жениться я тебя, конечно, не уговариваю, но просто прогуляться с нами за компанию-то можешь?

Вите польстило внимание к нему Оли, и он согласился пойти с Ромкой вместе в следующее увольнение.
Время летело. Приближался дембель. Ромка и Раечка договорились вместе ехать к нему. Там и свадьбу сыграют. Витя с Олей оставались просто друзьями. Девушка нравилась ему, но он помнил о своем обещании Нине. Витя не рассказывал Оле про свою невесту, просто старался не сближаться с ней.

Уезжали Витя, Ромка и Раечка на одном поезде. Пока Раечкины родители давали наставления дочери, Оля прощалась с Витей. Она едва сдерживала слезы. Ей было очень тяжело все это время скрывать свои чувства, Оля видела, что тоже нравится ему и не понимала, почему Витя так и остался с ней просто друзьями. Но, когда проводница строгим голосом велела всем заходить в вагон, Оля не выдержала, резко обняла Витю, поцеловала его в губы и прошептала:
— Я люблю тебя.

Потом повернулась и убежала. Ей было очень стыдно за то, что она перед ним открылась.
Всю дорогу домой Витя вспоминал этот поцелуй. Он понимал, что должен думать о Нине, своей невесте, которая два года верно ждала его со службы, но ничего не мог с собой поделать. Стоило закрыть глаза, сразу вспоминал, как смотрела на него Оля, какой грустью были полны ее глаза. А еще это: «Я люблю тебя». Нина ему никогда не говорила такие слова. А он их очень ждал.
Рома и Раечка вышли раньше.
— Мы пришлем вам с Ниной приглашение, — кричали они с перрона, — и будем ждать вашего!
Витя помахал им рукой и улыбнулся, представляя, как обрадуется Ниночка, увидев его.

Родители приехали встречать Витю на своей старенькой машине. Мама всю дорогу до поселка взахлеб рассказывала об одноклассниках сына, кого видела, кто привет передавал, вспомнила все местные новости, только о Нине почему-то ничего не говорила.
— Мама, а почему ты о Нине ничего не рассказываешь, — спросил Витя и мама резко замолчала.
— Пап, скажи ты, я же вижу, что что-то не так, — не выдержал Витя.
Отец тяжело вздохнул и ответил:
— Сынок, твоя Нина в эту субботу выходит замуж. За Толика Еременко. Она уже ждет ребенка от него.
Витя замер. Как так? Она же ему только недавно письмо прислала. И ничего в нем про это не было. Витя стиснул зубы, посидел так несколько минут и вдруг сказал родителям:
— Ну и ладно, я тоже женюсь. Вот завтра же поеду и привезу невесту. Еще лучше Нины!
Мама укоризненно покачала головой:
— Нельзя жениться назло. Счастье этого не любит.
— А я все равно буду счастлив, вот увидите! – упрямо и зло ответил ей сын и ушел в свою комнату.

Но на следующий день Витя решил все же встретиться с Ниной. Ему очень хотелось посмотреть ей в глаза. Пришел к ее дому, а она как раз была во дворе, руководила приготовлениями к свадьбе. Толик с друзьями навес натягивали, да столы расставляли. А Нина важно им подсказывала, что и куда. Увидела Витю и как ни в чем ни бывало, помахала ему рукой:
— Привет, приехал? А у нас через три дня свадьба! Приходи, гостем будешь!
Витя даже опешил, так просто? «Приходи, гостем будешь»? Он ничего не ответил, развернулся и быстро ушел домой. Собрал небольшую сумку, сказал родителям, чтоб ждали с невестой и уехал.
Оля не могла поверить своим глазам, когда открыла двери и увидела на пороге Витю. Она стояла и испуганно смотрела на него, не зная, как вести себя.
— Выходи за меня замуж, — твердо сказал Витя, но не поднимая на девушку глаз.
Оля давно мечтала услышать это от него, но что-то ее тревожило. Почему Витя таким тоном произнес эти важные слова, почему не смотрит ей в глаза? Она широко открыла двери и пригласила:
-Заходи, поговорим.
Оля спокойно накрыла стол, налила чай и только потом спросила:
— Витя, а ты меня любишь?
— Какая разница, главное, ты любишь меня. А я обещаю, что буду тебе хорошим мужем. Непьющим и негулящим.
— Мне нужно, Витенька, чтоб ты был любящим мужем, — она немного помолчала и вдруг прямо спросила: — Тебя бросила девушка? Поэтому ты приехал ко мне? Назло ей? Но разве бывает счастье назло?

Витя вздрогнул и вновь опустил глаза. Оля попала в самую точку. Ему стало стыдно, он ничего ей не ответил, встал и хотел было уже уйти, но Оля его остановила:
— Я не отказываю тебе. И даже поеду с тобой. На неделю, в гости. И, если ты предложишь мне выйти за тебя замуж второй раз, я соглашусь. Хорошо?

Витя удивленно посмотрел на нее и кивнул. Оля быстро собрала сумку и уже через час они уехали на вокзал.
В поезде они успели откровенно поговорить. Витя рассказал Оле, как его предала Ниночка, как жестоко пригласила его на свою свадьбу. Оля не жалела его, просто внимательно выслушала, а потом взяла его за руку и сказала, что они обязательно сходят на эту свадьбу, вдвоем. Витя посмотрел на ее руку, потом ей в глаза и кивнул. Ему вдруг стало так спокойно, что он даже улыбнулся.

Вернулись в поселок Витя и Оля в ночь на субботу. Родители сначала с опаской смотрели на девушку, но вскоре все уже дружно ели мамин борщ и, забыв про время, смеялись, вспоминая Витину службу и его друзей, многих из которых Оля тоже знала. Когда же, наконец, разошлись по комнатам, мама подошла к кровати сына и прошептала:
— Если ты потеряешь эту девушку, ты уже никогда не будешь счастлив. Она замечательная. И очень тебя любит, я вижу. Да и тебе она нравится, послушай свое сердце. Я была против этой твоей затеи, но сейчас понимаю, что сама судьба вас свела. Не упусти свое счастье, сынок.

На следующий день Витя и Оля сходили в магазин и купили подарок, кастрюлю. А потом Оля надела нарядное платье и красиво причесалась. Витя даже дыхание затаил, когда она вышла к нему, и подумал, что очень хотел бы такую красивую жену.
Нина, увидев Витю с незнакомой хорошенькой девушкой, очень удивилась. Она-то представляла, как Витя на свадьбе броситься на колени и будет умолять ее не выходить замуж за другого. А он и не думал.

Да и девушка была слишком хороша, вон как все мужики на нее уставились, даже у ее Пети глаза загорелись. Нина резко толкнула мужа в бок и ехидно улыбнулась Вите:
— Нашел мне замену? Быстро! Но я все равно лучше!
Витя покраснел, не зная, как ответить Нине, а Оля, просто протянула ей подарок:
— Ниночка, дарим тебе эту кастрюльку, хорошенькую и пустую, как и твоя голова. А кто из нас лучше, время покажет, — и Оля спокойно потянула Витю за руку.
Нина перекосилась от злости, а гости, которые слышали разговор, старательно спрятали ухмылки.

Оля и Витя не стали здесь задерживаться и ушли. Они в тот вечер допоздна гуляли по поселку. Сходили на речку, постояли на мосту, глядя на спокойно текущую воду. Витя молчал, он был благодарен Оле, к тому же чувствовал, что она все больше нравится ему, но не знал, как сказать ей об этом. Так ничего и не придумав, он просто взял ее за руку. Оля подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза и, засмеявшись, легко побежала по дороге, потянув его за собой.
Когда они вернулись, было уже темно. Витя и Оля не стали заходить в дом, а сели на лавочку возле калитки. Они тихо о чем-то разговаривали, а мама задумчиво смотрела на них в окно. Но, когда сын снял с себя пиджак и накинул его на Олины плечи, она облегченно вздохнула, улыбнулась и спокойно пошла спать.

Через неделю Оля стала собираться в дорогу. Она не знала, правильно ли сделала, приехав сюда, ведь она влюбилась в Витю еще сильнее, к тому же подружилась с его родителями, хорошими, добрыми людьми. Сам Витя тоже стал относиться к ней по-другому, нежнее и мягче, но он ничего ей не говорил, не просил остаться с ним навсегда. Видимо, так и не смог забыть свою Нину.

Оля застегнула сумку, грустно попрощалась с родителями Вити, с удивлением заметив, что они как-то странно улыбаются, но тут из своей комнаты вышел сам Витя. С сумкой в руках.
— Помнишь наш уговор? – улыбнулся он, взял ее за руку и посмотрел прямо в глаза: — Оля, милая, выходи за меня замуж. Я люблю тебя.
Оля почувствовала, как счастье наполняет ее сердце. Да, она видела, что Витя говорил искренне, теперь он, действительно, хочет, чтобы она стала его женой. Оля смущенно улыбнулась его родителям и поцеловала его.

Витя и Оля уехали вместе, но ненадолго. Витя попросил у Олиных родителей руки их дочери и увез ее с собой. На всю жизнь. Вскоре в поселке звенела еще одна веселая свадьба.

Нина и Толик тоже были приглашены, но они не пришли. В тот день она в очередной раз устроила мужу скандал. Толик, психанув, ушел к друзьям, а Нина со злостью захлопнула окно, чтобы не слышать звонкий смех и музыку с чужой свадьбы, и заплакала.
Автор: Мария Скиба

Сарай

Мужчина шёл не спеша, разглядывая дома.

Любимый седьмой микрорайон, здесь проходили самые лучшие дружеские футбольные матчи, самые лучшие места для пряток были здесь, самые отчаянные мальчишки и самые красивые девчонки.

Здесь было детство, такое, как ни у кого…

Мужчина смотрел на большие, высокие дома из бетона, металла и пластика, и вспоминал те, деревянные в два этажа.

Все дороги закатаны в асфальт, всё другое, и лишь только небо и солнце были те же. И то, кажется тогда небо было голубее, а солнце ярче…

Он с волнением подошёл к заветному месту, наивно было бы надеяться на то, что они сохранились, и ветла…

Повернув за угол большого дома, мужчина застыл в волнении…

Он был…Он стоял, как пятьдесят лет назад, под старой, сухой ветлой…

Стоял на месте, как ни в чём не бывало, будто не было этих новых огромных домов, ярких детских площадок.

Вокруг шумела стройка, сновали люди, а там законсервированный кусочек времени

Торчал будто старый гнилой зуб в совершенно новенькой, белой вставной челюсти.

Неестественно и нелепо выглядящий среди новых домов, и как ни странно, он один выглядел живым.

Черный, пропитанный дождями, засушенный ветрами, поджаренный солнцем, сарай, с голубятней на крыше..

Сарай жив, — с восторгом подумал мужчина

И будто не было этих пятидесяти лет, казалось сейчас выбежит из-за угла Серёжка с куском пирога в зубах, остальные лежат в бумажном пакетике, на котором выступили большие жирные пятна.

А с другой стороны Йоська, в неизменной белой панамке на чёрных кудрях и книгой в руках, опять вычитавший что-то интересное, ему не терпится поделиться с друзьями..

И он, мужчина, совсем мальчишка. Никакой-то там Алексей Владимирович, а Алёшка…Алёшка…

Все они незаметно, как им кажется, прошмыгнут в сарай, и будут там сидеть, наблюдая, как из щелей между досок проходят солнечные лучи, и в них, этих лучах, носятся, наскакивают друг на друга, перегоняют и опять наскакивают пылинки…

-Может Пыльного человечка вызовем? -предлагает кто-то..

-Да не не надо…А то потом не отвяжется, лучше гномика- матерщинника…

Алексей Владимирович, стоит прикрыв глаза, и кажется ему, что видит и слышит он своих друзей и себя…Алёшку…

А вдруг, мелькнула шальная мысль, вдруг, если приоткрыть дверь, можно увидеть их там…Серёжку, Йоську и Алёшку…и её, Лизу.

Он помнит, как она появилась в их дворе.

Была ранняя весна.

Бежали ручьи, по ночам бывали морозы, днём же солнышко припекало хорошо, так что большие толстые сосульки отламывались сами по себе и втыкались в снег, прозрачные, толстые. возьмёшь такую сосулищу, приставишь к глазу, и смотришь через неё на мир..

-Мальчик, что ты делаешь такое?

Алёшка убрал сосульку и смотрел во все глаза на девочку, он раньше таких не видел, таких красивых.

Пальто, небольшое и немаленькое, а по росту, чулочки, ботиночки, и берет.

Она вошла в сердце маленького Алёшки и поселилась там, на всю жизнь

-Смотрю

-Разве можно что-то увидеть через сосульку?

-Конечно, можно…

Так они подружились…

Летом, когда в сарае стало тепло, Алёшка привёл Лизу на базу, так они называли сарай, база. Дверь его была закрыта на большой амбарный замок, но две доски сзади отодвигались, позволяя ребятишкам проникнуть внутрь, там они и сделали свою базу.

Там Алёшка хранил свои сокровища, оловянную ложку, камень с луны, кольцо от цепи Тузика и перо от попугая Гоши, что жил у соседа, дяди Якова.

Им никогда не было скучно, мальчишки спокойно приняли Лизу в компанию, и так же спокойно и негласно выбрали лидером.

Алёшка с нетерпением ждал лета, когда можно будет опять вызывать Пыльного Человека или гномика — матерщинника, слушать чудесные рассказы Йоськи и мечтать-мечтать-мечтать…

Алёшка всегда считал Лизу «своей», ведь это он нашёл её первым. И немного обижался на девочку, если она слишком близко пододвигалась к Йоське, чтобы послушать его чудесные рассказы. Или заливисто хохотала над шутками балагура- Серёжки.

Алёша был немного стеснительным, он не умел так красиво рассказывать, как Йоська или шутить, как Серёжа. Алёшка любил рисовать, но этим не похвалишься перед друзьями, он никому не показывал свои рисунки. Всё чаще там появлялась девочка, похожая на Лизу, или сама Лиза..

Ребята росли, учились, но каждое лето проводили на своей базе.

Однажды вечером мама с папой Алёшки пошли в кино, оставив Алёшку одного, он сидел у открытого окна, уже была осень, тянуло жжёной ботвой с огородов и по небу проносились рваные серые тучи. Алёшка собрался порисовать, когда услышал знакомый голосок

-Алёшк, Алёшкааа

-Ну

-Иди сюда, чё скажу

-Я не могу, меня закрыли

-Окно-то открыто

Лиза стояла и смотрела на него как-то по — особенному

Алёшка вылез в окно

-Ты почему не дома?

-А, -она махнула рукой, -там…мама, с мужиком.. Я погуляю, идём на базу

-Темно, -поёжился Алёшка

-Боишься? -ехидно спросила Лиза, а Йоська бы не испугался, или Серёжа

-Нее, -Алёшка помотал головой, -идём

Глаза у Лизы были заплаканы, Алёшка не стал ничего спрашивать, захочет, сама скажет, а то она такая Лизка, может и треснуть…

Алёшке было страшновато в сарае, и боязно, что родители раньше вернутся из кино…

-Чё ты хотела сказать?

-Я то? Да так, ничего…Алёшка, а ты веришь в любовь?

Алёшка никогда не думал об этом, и не знал, верит ли он в любовь…

-Я не знаю

-А я не верю

-Почему?

-Ну как, смотри, человек допустим любил, любил одного, потом разлюбил, другого полюбил, третьего, разве это любовь? Значит её не существует, раз так быстро проходит

-Ааа

-Да, а так неправильно!

-Лиз, а как правильно?

-Надо один раз, и на всю жизнь…

Они ещё немного посидели на базе и решили пойти домой.

После этого вечера Алёшка особенно чувствовал своё единение с Лизой, он верил в любовь, он это понял. Он любит Лизу один раз и на всю жизнь.

На следующее лето, Алёшка с Лизой опять проводили вечера в сарае. Мама удивлялась, от чего это Алёшка так рано уходит в свою комнату и ложится спасть.

А он и не спал, он вылазил в окно, и они шли с Лизой в сарай, на базу. Там сидели тихонько-тихонько, как мышки тесно прижавшись друг к другу и взявшись за руки. Алёшка знал, если Лиза была заплакана, значит у её матери опять «мужик».

Странно, подумал Алексей Владимирович, совсем стёрлось лицо матери Лизы из памяти, кажется она была красивой…

Однажды Лиза попросила Алёшку поцеловать её, ему было уже лет одиннадцать, Лиза была на два года старше, она начала превращаться в какую- то другую Лизу.

Иногда странно смотрела, иногда смеялась, звала играть, а потом могла прогнать.

Сердце мальчишки гулко забилось, в висках застучало, крепко зажмурившись, вытянув губы трубочкой, мальчик коснулся губами упругой щёчки Лизы, с мягким пушком. А потом ещё и ещё, тыкаясь, как слепой котёнок.

Всё лето они таким образом целовались по вечерам. Это была их тайна, Алёшка знал, что когда люди любят друг друга, им надо целоваться.

Он никак не осмелился спросить Лизу любит ли она его? Но видно любит, думал Алёшка, иначе зачем бы она звала целоваться…

На следующее лето своё внимание на Лизу обратил Гена, большой парень. он ездил на мотороллере и даже, Алёшка видел, пил пиво, и курил папиросы.

Этот Гена начал звать Лизу прокатится, пытался схватить её за руку, прижать, обнять.

Алёшка злился, но ничего не мог сделать. Днями с ребятами они так же играли, сидели на базе, а вечером с Лизой ходили «целоваться».

Лиза больше не хотела бегать с ребятами, ходить с ними на базу, и постепенно перестала звать Алёшку целоваться.

А однажды он увидел, как стояла Лиза у стенки, и смотрела своими огромными глазищами, чуть насмешливо на Генку, стоящего перед Лизой, опустившего руки, пытавшегося что-то сказать

Алёшка подслушал разговор матери и соседки, они говорили про Лизу, что видимо та ещё будет «штучка» и ещё сказали, что будет похуже матери.

Алёшка хотел закричать, затопать ногами, чтобы они не смели говорить плохого про Лизу, не смели, не смели, не смели…

Потом их дом начали расселять, сказали что сделают большой парк, на месте всего микрорайона, может врали…

Первые уехали Серёжа с семьёй, потом Йоська, а потом и Алёшке с родителями дали большую квартиру в большом новом доме.

Все радовались, и даже маленькая Танюшка, которая родилась прошлой зимой, а Алёшке было грустно. Он залез в сарай, обещая приходить, они все обещали…Доска отодвинулась и показалась голова Лизы

-Можно?

-Конечно

Она села рядом, положила голову на плечо мальчишки

-Уезжаешь?

-Да

-Мы тоже скоро уедем, только далеко

-Почему, -сердце паренька отчаянно забилось, -куда?

-Далеко, мама нашла нового мужика и он позвал её замуж, я там поступлю учиться в училище…

-Ну и уезжай, уезжай, катись…Алёшка заплакал

-Ты чего, успокойся.

Лиза прижала плачущего мальчишку к себе, и качала как маленького, говоря, говоря и говоря какие -то ненужные слова, но от её голоса Алёшке становилось спокойнее.

Он приходил ещё потом пару раз сюда, уже не было никого, только зияли чёрными провалами, как пустыми глазницами старый, брошенный дом.

Однажды, когда ему было уже лет семнадцать Алёшка неожиданно встретил в городе друга детства Серёжку.

Они сидели на лавочке в парке, ели мороженое, пили ситро и болтали обо всём.

Серёжка рассказал, что Йоська уехал с родителями в Грецию жить, ещё про мальчишек со двора, Алёшка с трепетом ждал, что он скажет про Лизу. Но Серёжка молчал, и тогда Алёшка сам спросил, не слышал ли Серёжка чего про Лизу..

-А эта…да ну её, потаскушка…я видел, как вы с Йоськой смотрели на неё, как преданные собачки

-Зачем ты так? Никакая она не..

-Не потаскушка? Ты уверен? Что она, что её мамаша. Лизка за жвачку показывала сиськи, а может что ещё

-Не ври! Ты зачем врёшь? Ты видел? Видел?

-Я нет, пацаны говорили

-Возьми свои слова обратно!

-Ага, сейчас, ты чего из-за какой-то ..,- Серёжа не успел договорить, Алёшка ударил первым….

Больше они не виделись…Ни с Серёжей, ни с Лизой…

Алёшка вырос, превратился в Алексея Владимировича, давно покинул город детства, и вот сейчас дела привели его в родной город.

И как подарок судьбы, как кусочек детства, судьба подарила ему ещё раз увидеть свою базу…Никакого парка, конечно, не сделали, просто большой город медленно и верно захватил маленький микрорайон, и каким-то чудом стоит сарай, но как? Как? Будто ждал его, Алёшку…попрощаться

-Мы уберём, уберём, я всё понимаю.

Маленький толстенький мужичок, с папкой под мышкой, заглядывал Алексею Владимировичу в глаза и оправдывался

Его приняли за кого-то другого, понял Алексей

-Мы обязательно уберём, главное, эту сумасшедшую выжить, откуда она взялась, ну не будешь же с живым человеком…Главное я ей, вот постановление, а она кричит, не имеете права, но у меня постановление…Нет, не даёт…

Алексей посмотрел на мужичка

-А где она?

-Так там, в сарае, поселилась и живёт, вроде с виду не бомжиха, художница какая-то что ли…

Он пошёл, почти побежал к сараю, мужичок поспешил следом…

Алексей обошёл сарай, отодвинул доски и заглянул внутрь, она была там… сидела на ком-то хламе и улыбалась…

-Ты пришёл?

-Да…

Я уже месяц тебя жду, зайдёшь?

-Я не пролезу, — сказал извиняющимся тоном…

-Подожди, я выйду…Мой мальчик, мой маленький рыцарь…ты седой…Я тоже…Ты женат?

-Был, два раза

-Я пять

-Дети есть?

-Да, двое..

-У меня сын, Алёшка, Алекс…Живёт в Греции с отцом, кстати знаешь, кто его отец?

-Нет..

-Мой третий муж, Йоська, помнишь…

Ты что живёшь… на базе?

-Прям, — засмеялась Лиза, просто сняла поблизости квартиру, вот и хожу, сторожу…Я знала, что ты приедешь…

-Откуда, Лиза?

-Ты забыл? Из-за любви, той самой настоящей,, которая одна и на всю жизнь…Я искала тебя, но боялась навредить, думала ты женат…Я следила за тобой, за твоим творчеством…Ты никогда не спрашивал, люблю ли я тебя…

-И?

-Зачем бы я тогда ждала, целый месяц…Я загадала, что сегодня ты придёшь, мой Алёшка…

-Подождите, подождите, господа, вот разрешение, сарай сносить…мешает, вот постановление

-Сносите, -сказали оба в голос и пошли…

Мавридика де Монбазон