Художник Алатырский Вячеслав Викторович. Кот и Домовой.
НАСТОРОЖЕ ( вот такое фэнтэзи сегодня)
— Бабушка, ну чего он все стучит? — захныкал Васютка и забрался с ногами на лежанку, опасливо поглядывая на пол.
— К метели, наверное, — вздохнула старушка и тоже смерила взглядом половицы, из-под которых вот уже час доносилось постукивание.
Здоровенный кот, нежно именуемый детьми Огоньком, а взрослыми просто Рыжим, спрыгнул с лавки и, томно потянувшись, выскользнул за дверь. Отыскав в сенях за сундуком хорошо знакомый лаз, он шмыгнул в подпол.
— Чего тарабанишь? — протянул он, глядя, как в тусклом свете, ниточками просачивающимся в щели между половицами, нервно мечется маленький коренастый человечек с густой окладистой бородой. В руках тот сжимал сучковатую палку, которая временами ударялась о доски над его головой.
— Ребятишки пугаются, — снова протянул кот, щуря блестящие в полутьме глаза.
— Чует сердце: не меня им бояться надо. Ты сходи, Рыжий, погляди, что там за околицей делается?
Кот как-то совсем по-человечески вздохнул и выскочил через продух в скрипучую морозную мглу.
Тревожная нынче была пора: время самых длинных и темных ночей, время зимней жатвы. Именно сейчас, когда ослабевшее солнце все больше теряло свою власть, выходила из тайных укрытий вся нечисть, чтобы пополнить кладовые невинными душами.
— Ну что там? — спросил домовой, когда Рыжий вернулся.
— Холодно и снег, — недовольно проговорил кот, отряхиваясь. — А еще баба какая-то по дороге со стороны леса идет. Небось, ночевать попросится.
— Ох, ох, ох,— завздыхал домовой и засуетился еще больше.
Он протопал в угол, и принялся там возиться, перекладывая сваленные в кучу вещи. Наконец он извлек небольшой нож с красивой резной рукояткой.
— А ножичек-то хозяйский, — с укором заметил кот. — Дед Никита пять раз тебя просил: «Поиграй да отдай».
— А я еще не наигрался! — капризно буркнул домовой, одарив Рыжего тяжелым взглядом исподлобья.
Бабка Марья как раз вышла в сени зачерпнуть воды из ведерка и краем глаза заметила метнувшуюся тень. Она вздрогнула, пролив часть воды, но потом, поводив взглядом по углам и ничего не увидев, успокоилась и вернулась в дом.
А снаружи тонкая белая рука уже взялась за калитку. Дворовый пес хотел подать голос, но вдруг, словно подавившись собственным лаем, закашлялся и заскулив забрался в самую глубь будки.
Сидя на сундуке, Рыжий наблюдал за тем, как домовой необычайно проворно вскарабкался по дверному косяку и, размахнувшись, загнал нож в перекладину над дверью.
Сгорбленная женщина в темной одежде занесла было ногу, чтобы подняться на крыльцо и остановилась. Она зыркнула на дверь и, злобно шепча что-то себе под нос, развернулась и пошла обратно. Следы ее тут же заметало снегом.
— Спать нам сегодня не придется, — сообщил домовой коту, усаживаясь рядом с ним на сундук.
Кот не ответил, он пытался языком пригладить шерсть, невольно вставшую дыбом, когда Рыжий почуял существо с той стороны двери.
А женщина не уходила. Не спеша брела она вдоль забора, приглядываясь к маленьким оконцам.
— Смани-ка наших в светелку, — сказал домовой коту, — мне до печи нужно. В руках он сжимал пучок горько пахнущих трав.
— Как я сманю их? — А то не умеешь? — Побьют ведь, — вздохнул кот. — Совсем не убьют, — насел на него домовой. — Сметаны хоть дашь потом? — Да будет тебе сметана.
Кот заскреб лапами дверь, и хозяйка приоткрыла ее. Спустя какое-то время раздался грохот и истошный кошачий крик.
Домовой уже был у печки. Он, нашептывая древние слова, приоткрыл дверцу и бросил туда веничек трав, чей едкий дым способен был отогнать любую нечисть.
Все было готово, когда мимо пронесся кот, мигом переименованный из Рыжего в «блохастого паскудника».
Домовой придержал дверь в сени, оставляя помощнику шанс на спасение.
— Что хоть сделал? — спросил домовой у кота, когда они оба вернулись в подпол.
На старинном парижском кладбище Пер-Лашез есть место, дорогое сердцу каждого француза: могила Ива Монтана и Симоны Синьоре. Здесь часто можно увидеть юных влюблённых, замерших в почтительном молчании перед местом упокоения легендарной пары французского кино. Пары, олицетворявшей ту самую «вечную любовь», о которой однажды на весь мир навзрыд пропел Шарль Азнавур…
5 августа 1962 года Симона Синьоре обедала в ресторане со своими друзьями из съёмочной группы фильма «День и час», когда к ней подошёл гарсон и произнёс: «Извините, мадам, вас к телефону». Странно, звонка в такое время она ни от кого не ждала. Подняв телефонную трубку, не сразу узнала убитый голос своего мужа. «Сегодня умерла Мэрилин Монро», — на том конце провода повисло напряжённое молчание. Симона понимала, что вряд ли чем-то сможет утешить его в эту минуту, но всё-таки нашла в себе силы спокойно произнести: «Если бы она только знала, как мало я её ненавидела».
Вернувшись за столик, она заказала себе большую порцию виски. Кто-то из друзей попытался пошутить: «Не рановато ли для выпивки?» Но она уже ничего не слышала. Она пыталась вспомнить, когда в её жизни впервые появилась ЭТА женщина. И не смогла. Зато Симона так ясно вспомнила свою первую встречу с Ивом Монтаном, как будто это было вчера. Пройдут годы, и в своих мемуарах она напишет: «Это было 19 августа 1949 года в Сент-Поль-де-Ванс, в кафе „Коломб д'Ор", в половине девятого», и не ошибётся ни на минуту…
Мадонна с голубями Они встретились, когда обоим было уже за 30. У неё за плечами были успешные роли в кино и брак с режиссёром Ивом Аллегре. У него — головокружительный роман с «французским воробышком» Эдит Пиаф и слава популярного шансонье из «Мулен Руж». Но однажды судьба буквально толкнула их навстречу друг другу. «Посреди двора, окружённая легкокрылыми голубями, стоит молодая женщина, — напишет потом Монтан. — У неё необычайно светлые волосы. Она улыбается точь-в-точь, как улыбаются девушки на старинных картинах итальянских мастеров. Я знаю, что её зовут Симона Синьоре; я никогда не видел картин, в которых она снималась; я не знаком с ней, но я знаю, что сейчас подойду к ней, стараясь не вспугнуть голубей, и скажу две-три фразы — просто так, всё равно какие две-три фразы, чтобы она повернулась ко мне. Это был счастливый день. И всякий раз, когда я вспоминаю его, передо мной возникают светлые волосы, блики солнца, голуби и Симона в то самое мгновение, когда она взглянула на меня и поняла, что я иду к ней».
«Я встретил двух замечательных женщин: Эдит Пиаф, которая вывела меня на французскую эстраду, и Симону, значение которой в моей жизни трудно переоценить» Ив Монтан
Любовь вспыхнула между ними как сухой порох, к которому поднесли спичку. Четыре дня напролёт они гуляли по городу, сидели в маленьких бистро за бокалом лёгкого белого вина и не могли наговориться, как будто были знакомы всю жизнь. На пятый день Монтан сделал ей предложение. «Сердце мое разрывалось на части. Надо было особенно сильно любить, чтобы ринуться в это удивительное путешествие», — вспоминала Симона. И она решилась: в один день объяснилась с мужем и, забрав маленькую дочку Катрин, переехала в квартиру Монтана на площади Дофин.
«Динамит на сцене» Семейная жизнь напоминала сказку. Симона буквально растворилась в любимом муже: чтобы быть всё время рядом, она решила оставить кино, чтобы у её Иво всегда был вкусный обед и чистая накрахмаленная рубашка. Всё свободное время она проводила за кулисами сцены, на которой выступал Ив. Она пристрастилась к вязанию, и шею Ива Монтана на гастролях всегда укутывал красивый шарф, связанный её заботливыми руками.
Благодаря Эдит Пиаф Ива Монтана весь мир узнал как шансонье
По иронии судьбы Монтан не только был тёзкой первого мужа Синьоре (того тоже звали Ив), но даже родился с ним в один день. На этом сходство между ними заканчивалось. За страстный темперамент и вспыльчивый характер Монтан получил прозвище «динамит на сцене». Он происходил из бедной итальянской семьи, в которой было принято громко выяснять отношения. Даже псевдоним «Монтан» он взял себе в память о детстве в далёкой деревушке Монсуммано, когда мать звала его из окна: «Ivo monta!», что по-итальянски означало «Иво, поднимайся!»
Популярность Монтана росла с каждым днём. Талантом молодого шансонье восхищались такие мировые знаменитости, как Марлен Дитрих, Ингрид Бергман, Фрэнк Синатра. Рецензии в газетах пестрели восторженными отзывами: «Когда поёт Монтан, чувствуешь, как стучит его сердце». Громко стучало и сердце Симоны, всегда сидевшей на его концертах в восьмом ряду.
«Перед концертом я всегда снимал обручальное кольцо, но сознание того, что Симона в зале, было высшим счастьем, которое поддерживало меня» Ив Монтан
В одном из интервью Симона Синьоре как-то призналась: «В Париже Монтан был Монтаном, я была я, и мы были мужем и женой. В Москве я была женой Монтана, в Нью-Йорке перед первым концертом к нему относились только как к мужу известной актрисы. А нам очень нравилось любить друг друга, что мы и делали…»
Бульвар Сансет Гром грянул, когда Симону Синьоре выдвинули на премию «Оскар» вместе с Элизабет Тейлор, Кэтрин Хепбёрн и Одри Хепбёрн. Победила Симона. Она была счастлива! На церемонии вручения пел Ив, не отрывая от жены влюблённых глаз, мировые знаменитости аплодировали ей, и шампанское лилось рекой. И лишь одна пара глаз из зрительного зала наблюдала за происходящим с завистью и тоской. Это была Мэрилин Монро. «У неё и „Оскар", и Ив. Она умная. У неё всё. А я?!» — напишет Мэрилин в своём дневнике. И начнёт действовать. Эта женщина всегда добивалась того, чего хотела. Сначала обе супружеские пары, Ив с Симоной и Мэрилин с Артуром Миллером, «случайно» поселятся рядом, в бунгало номер 20 и 21 на знаменитом бульваре Сансет. Подписав контракт на участие в фильме «Давай займемся любовью», Монро поставила жёсткое условие: «Своим партнёром я хочу видеть только Монтана!»
«После моего второго мужа Джо Ди Маджио Ив Монтан, наряду с Марлоном Брандо, является самым привлекательным мужчиной из всех, кого я встречала» Мэрилин Монро
Продюсеры не возражали, Монтан был польщён таким вниманием, а наивная Симона только радовалась перспективам, которые сулила мужу эта роль… Когда Монро впервые «по-соседски» зашла к Монтанам, чтобы обсудить сценарий, она весь вечер промолчала, улыбаясь своей фирменной «детской» улыбкой, и не сводила с Ива глаз. Вскоре эти ночные посиделки вошли в привычку, а ещё через некоторое время Симона улетела в Италию на съёмки. По делам в Нью-Йорк уехал и Артур Миллер. Мэрилин и Ив остались вдвоём.
«Мужчина может иметь два, от силы три любовных романа на стороне, пока он женат. Больше — это уже обман» Симона Синьоре
Любовники не скрывали своих эмоций, и уже через несколько дней гостиничный персонал был в курсе происходящего. А когда не вовремя вернувшийся Миллер застал парочку прямо в постели, роман получил огласку. Откровенные фото и скандальные заголовки газет очень быстро долетели через океан к Синьоре. Сказать, что для неё это известие стало шоком, — значит, не сказать ничего… Да, Ив Монтан найдёт в себе силы расстаться с Монро и вернуться в Париж, но спустя много лет он откровенно напишет: «И всё же это было прекрасно, и это было безысходно. Ни разу, ни на один миг не возникало у меня желания порвать с женой. Но если бы Симона хлопнула дверью, я бы…»
Когда сердце разбито Она не хлопнула дверью и даже не выставила за порог его чемодан. Она просто перебила в доме всю посуду, вспомнила все самые грязные французские ругательства, которые только знала, и… замолчала, закрывшись в спальне с бутылкой виски. «Это было ужасно, — вспоминал позже Монтан. — Потом всё улеглось. Но только внешне. Я видел, что она разбита, глубоко опечалена сознанием того, что десять потрясающих лет, которые мы прожили вместе, оказались омрачены. Я раскаивался»… Конечно, она простила его, ведь «не отрекаются любя». И до конца своих дней больше никогда не возвращалась к этой теме. На нескромные просьбы журналистов прокомментировать измену мужа всегда отвечала с горькой усмешкой: «А что бы вы стали делать, окажись с вами рядом Мэрилин Монро?»
Мэрилин Монро не составило труда соблазнить Ива Монтана…
Говорят, время лечит, но даже оно не в силах излечить, когда разбито сердце… Симона по-прежнему отчаянно любила своего Иво, вязала ему тёплые шарфы и пуловеры, поддерживала во всём, но что-то внутри неё сломалось. Безвозвратно. Она долго старалась держать себя в форме, продолжала сниматься в кино, занималась общественной деятельностью, но делала все это скорее по инерции, через силу. И, в отличие от мужчин, алкоголь не подводил её ни разу. Постепенно от прежней Симоны Синьоре не осталось почти ничего. Из зеркала на неё глядела чудовищно располневшая женщина с потерянным лицом и печальными глазами.
«Женщины с годами стареют, а мужчины — мужают. В этом — разница». Симона Синьоре
Незадолго до смерти Синьоре призналась своей подруге: «Если бы ты знала, как я люблю его, этого парня… Жизнь без него — пустота». Они прожили с Монтаном почти как в русских сказках «тридцать лет и три года».
После её кончины он не «затосковал навеки», как пишут в дамских романах, и не оставил своей карьеры. Напротив, продолжал петь своим проникновенным голосом о Париже, снимался в кино, заводил мимолетные романы и даже стал отцом в 67 лет: молоденькая секретарша Кароль Амьель родила ему сына Валентина, в котором он до последнего часа не чаял души. И всё-таки… Однажды кто-то из журналистов задал вопрос: «Что в вашей жизни не сбылось?» — «Я хотел умереть раньше Симоны», — не задумываясь, ответил Монтан. И попытался спрятать в беспомощной улыбке свои слёзы. (Наталья Туровская)
Марк Заха́рович Шага́л — русский и французский художник еврейского происхождения. Помимо графики и живописи занимался также сценографией, писал стихи на идише. Один из самых известных представителей художественного авангарда XX века. Википедия Родился: 7 июля 1887 г., Витебск, Российская империя Умер: 28 марта 1985 г. (97 лет), Франция
Как дочь питерского ювелира научила «летать» Марка Шагала: Прекрасная Белла Розенфельд
Они влюбились друг в друга в 1909 году в Санкт-Петербурге. Белла Розенфельд, которая была 19-летней дочерью богатого ювелира, и Марк, на семь лет старше ее, все еще посещающий художественную школу.
Они оба родились и выросли в Витебске. И никогда не видели друг друга. Двое из совершенно разных миров. И для обоих это была любовь с первого взгляда. По словам Шагала, их любовь началась в тот момент, когда они впервые увидели друг друга, и продолжалась 35 лет.
Белла родилась в Витебске и была самой младшей из восьми детей Шмуэля Ноя и Альты Розенфельд. Ее родители, владельцы успешного ювелирного бизнеса, были членами хасидской общины и вели семейную жизнь в соответствии с еврейской традицией.
Однако для своих детей они предпочли светское образование. Белла закончила русскоязычную школу, а затем поступила на факультет литературы Московского университета.
Она была блестящей студенткой. В этот период определились интересы Беллы — театр и искусство (на эти темы она писала статьи в университетскую газету).
В 1909 году Белла гостила у своих друзей в Петербурге и там же встретила свою настоящую любовь — Марка Шагала, тогда еще бедного и малоизвестного художника. Им было всего 20 лет. Любовь с первого взгляда была взаимной и вскоре они обручились.
Шагал был очарован Беллой: он восхищался ее кожей цвета слоновой кости и большими черными глазами. Белла Розенфельд и сама испытала самые чистые искренние чувства к этому мальчику с неопрятными кудрями и взглядом лисы в небесно-голубых глазах.
Белла Розенфельд так описывала свою встречу с Марком Шагалом: «Когда мельком смотришь на его глаза, замечаешь, что они синие словно небо. Это были странные глаза … длинные, миндалевидные … и каждый из них, казалось, плыл сам по себе, как маленькая лодка».
Сам Шагал вспоминал эту встречу не менее романтично: «Ee молчание мое. Ee глаза мои. Как будто она знает меня очень давно». Белла, дочь богатого ювелира, выросла в атмосфере безмятежности, спокойствия и безопасности. A вот семья Марка была далеко не богатой. Его отец усердно работал в магазине сельди, пытаясь обеспечить своих девять детей и жену.
Однако, когда Белла и Марк встретились, они почувствовали, что предназначены друг другу — это действительно была любовь c самого первого взгляда (как это обычно бывает в каждой великой истории любви).
Розенфельды были недовольны выбором своей дочери, но это не помешало молодой паре заключить свой брак в 1915 году.
25 июля 1915 года Марк Шагал отпраздновал свадьбу c Беллой Розенфельд, женщиной, которая стала его величайшей любовью и вдохновением.
A уже в 1916 году родился их первенец — девочка Ида. После окончания Первой мировой войны они переехали во Францию, где Шагал расправил свои живописные крылья.
Белла была для Шагала не только женой, но и музой и любимой моделью своего мужа. Влияние Беллы на художественное творчество художника было существенным. Настолько, что в 22 года Шагал стал учеником русского художника Леона Бакста. Он был известен в Европе благодаря своим рисункам, картинам и декорам.
Работы Марка Шагала впечатляют своим разнообразием и не поддаются строгой классификации. Стиль автора, включающий нетрадиционную художественную манеру, находился под влиянием кубизма, фовизма и орфизма. B его работах можно увидеть и религиозную приверженность художника.
Верный своему стилю, Марк Шагал экспериментировал с различными техниками и жанрами на протяжении всей своей жизни.
Его творческое наследие включает книжные иллюстрации, графику, сценографию, мозаику, витражи, скульптуру и керамику.
Оригинальные работы Марка Шагала украшают крупнейшие театры мира. В 1964 году художник расписал потолок Парижского оперного театра Пале Гарнье. В 1966 году он создал фрески «Триумф музыки» и «Источники музыки» для Метрополитен-опера в Нью-Йорке.
Марк Шагал был одним из первых художников, который использовал станковую живопись для создания театральных декораций. И всех этих успехов он достиг со своей музой.
Значительная часть работ художника посвящена Белле Розенфельд, независимо от того, написаны они при жизни девушки, или уже после ее смерти. Сила и глубина Марка и Беллы запечатлена на полотнах художника. Очень часто Шагал изображал себя и Беллу летящими над городами.
Как будто любовь, которую они разделяли, была сильнее самой гравитации. Одна из его самых выдающихся работ, несомненно, «Над городом». Здесь они оба парят над Витебском, маленьким родным городом, который так дорог им. Еще один шедевр Шагала с Беллой, парящей в воздухе — «День рождения». Вот как Белла описала эту картину: «И теперь мы оба в унисон начинаем плавать в этой красочной комнате. Мы хотим вырваться наружу. Голубое небо и облака зовут нас». Тема невесты — центральная в творчестве Марка Шагала. Это объясняется чистыми и глубокими чувствами художника к Белле.
Невеста на полотнах Шагала представлена летящей фигурой, которая словно поглощает холст. Постоянное использование этого сюжета говорит о том, что художник действительно обожал свою «невесту» — Беллу. Розенфельд стала богиней, которую восхваляли и которой поклонялись. При жизни и после смерти. Память o Белле Белла Шагал скончалась в 1944 году в Соединенных Штатах от вирусной инфекции. Марк Шагал, сокрушенный от грусти, не писал картин в течение года после смерти любимой.
Марк Шагал опубликовал некоторые из сочинений своей возлюбленной в 1946 году (сборник «Горящие огни»). Более того, он хранил ее записную книжку, которую продолжал иллюстрировать в течение следующих 20 лет! Шагал заполнял пустые страницы трогательными красочными портретами
Работа над картиной «Над городом» началась ещё в 1914, а последние штрихи мастер нанёс только в 1918 году.
За это время Белла из возлюбленной превратилась не только в обожаемую супругу, но и мать их дочери Иды, навсегда став главной музой живописца. Союз богатой дочери потомственного ювелира и простого еврейского юноши, чей отец зарабатывал на жизнь, разгружая селёдку, иначе как мезальянсом не назовёшь, но любовь была сильнее, и поборола все условности. Именно эта любовь и окрыляла их, вознося к небесам.
Картина изображает сразу две любви Шагала – Беллу и дорогой сердцу Витебск. Улицы представлены в виде домиков, разделённых высоким тёмным забором. Не сразу зритель заметит козла, пасущегося в левой стороне от центра картины, и простого мужика со спущенными штанами на переднем плане – юморок от живописца, вырывающийся из общего контекста и романтического настроения работы, но в этом весь Шагал…
У меня сосед есть, Дима. Худенький такой и длинненький, как верёвочка. Я его раньше не знал, хотя живу в этом доме уже двадцать лет.
А не знал не потому, что внимания не обращал, а потому, что Димы просто не было. Он недавно появился. Относительно. Потому что женился на Ленке и «пришёл в примаки». У нас в России так называют зятя, когда он живёт в доме жены. И к таким всегда отношение было чуть презрительное и высокомерное: ну, и что же это за мужик, который и дома своего не построил, а за бабий счёт проклажается!..
Презирать Диму я не могу, потому что он мне нравится.
Ленка росла всегда девкой-гром. Была одной из заводил во всех дворовых играх, дралась с пацанами, ругалась матом (громко, на весь двор! Я слышал!) А когда стала подрастать, то убегала с мальчишками, с которыми вчера ещё дралась, за гаражи и там – ку-ри-ла (самозабвенно так, в затяг! Я видел!)
Вот на этой самой Ленке Дима и женился.
Правда, к моменту встречи с Димой, она уже превратилась в того самого андерсеновского лебедя: стройная, сероглазая, невысокая девушка с длинными волосами.
Когда сыграли свадьбу, Наталья, Ленкина мать, съехала с квартиры и перебралась к своей матери, живущей в нескольких остановках от нашего дома, а квартиру отдала на откуп молодым, чтобы жить начинали сразу по-человечески, а не с раскладушек в девятиметровой комнате в коммуналке, где живут ещё двенадцать семей, каждая из которых в туалет ходит со своей лампочкой и своим же кружком для унитаза.
Вот и начали они…
Ленку я почти не вижу – вся в домашних делах, из дому почти не выходит. Зато Дима раз по двадцать на дню мелькает в подъезде. То он выносит мусор, то с собакой гулять выходит.
Им на свадьбу подарили щенка (это надо же придумать!) До породы там не доберёшься: длинное пятнистое тело на коротких кривеньких ножках и лихо закинутый на спину хвост. Зовут его Зельдик, и он очень горластый: малейший шум в подъезде – Зельдик тут же начинает омерзительно визжать (в азарт впадает сразу, с пол-оборота!) за дверью.
Вот из-за Зельдика мы с Димой и познакомились. Однажды они спускались вниз на прогулку, а я возвращался с работы. Зельдик, естественно, бурно выразил неудовольствие по поводу того, что по подъезду, кроме них с Димой, ещё кто-то ходит. Дима засмущался, начал говорить псу что-то строгим голосом и виновато, стыдясь за невоспитанность собаки, поздоровался со мною. Я сказал, что собак не боюсь, а Зельдик мне даже очень нравится. Дима улыбнулся обезоруживающе молодо и, сияя глазами, сказал:
— Красавец, правда?
«Красавцем» в его понимании был не я, а Зельдик. И Дима вскинул глаза на меня, чтобы услышать и увидеть от меня и во мне подтверждение своим словам…
Как вам сказать… Фантазия у меня, конечно, достаточно богатая… Но даже при сильном её напряжении я бы не смог искренне согласиться в этом с Димой (представьте себе актёра Алексея Панина, только, когда он – собака, и вы поймёте, как выглядит Зельдик).
Я что-то промямлил в ответ, но с тех пор стали мы с Димой здороваться. И с каждым днём он мне всё больше и больше нравился. Дима водит поезда в метро. Работа, сами понимаете, у него тяжёлая. Отдыхать нужно много. Вот он и отдыхает…
В свободное от работы время он благоустраивает их с Ленкой дом: меняет двери, что-то всё время сверлит и приколачивает. Им привозят какие-то коробки, а потом Дима их выносит на мусорную свалку. Потом он ходит в магазин и, встречая меня там, предлагает донести и мои пакеты с провизией.
А некоторое время спустя я увидел, как он тащит вниз по лестнице коляску, а в руках у него крошечный свёрток. Я спросил, что это. Дима гордо поведал, что это его дочь Евгения Дмитриевна. Когда я заглянул в верхнюю, чуть приоткрытую часть упаковки, то увидел сморщенное личико красного цвета с плотно зажмуренными глазами. Евгения Дмитриевна изволили почивать, пока их восторженный родитель пытался совершить необходимый для здоровья наследницы моцион.
А спустя год они уже гуляли во дворе, и Дима держал Евгению за ручку, а другой рукой катил впереди себя коляску, в которой покоился только что народившийся Вадим Дмитриевич.
И мне казалось, что со временем Дима делается всё радостнее и радостнее, всё чаще и чаще вижу его то в подъезде, то во дворе, когда он благоустраивает жизнь своих детей и невидимой Ленки. Однажды я спросил его, как она? И почему совсем перестала появляться?
Дима посерьёзнел сразу и ответил:
— Да мама у неё болеет всё время. А тут ещё и бабушка слегла. Она с работы — и сразу к ним. А мы вот с ребятами дома…
Потом глянул на вертевшегося у ног Зельдика, тот сел и тоже, как дочка, прижался к Диминым ногам. Я хотел ему посочувствовать, спросить, может, какая-то помощь нужна от нашей семьи. Но тут Дима посмотрел мне в глаза. И я увидел!
Передо мною стоял а б с о л ю т н о с ч а с т л и в ы й ч е л о в е к, который живёт своей жизнью, находится прямо внутри её течения, а не наблюдает за нею со стороны. А когда плывёшь в самОм потоке реки, то начинаешь чувствовать себя её частью…
