Чем быстрее рос Максим, тем быстрее распространялись слухи о том, что он родился не от Митьки-«Свистуна», а от рыжего Стёпки. Но, как говорится, в ногах никто не стоял и свечку никто не держал, так что думай, не думай, а знает только правду Светка. Ну, а Светка, как все матери, души не чаяла в своём солнышке.
«Пусть трепятся языками, а мамка то у тебя — я, а это уж точно, а отцы, кого не возьми, дураки дураками, хоть «Свистуна» возьми, хоть рыжего», -сама себе говорила Света.
Как раньше выходили замуж? Одно слово — пора — было законом, в любой семье важно было, чтобы девка не засиделась долго, да, чтобы с начала старшая вышла замуж, а младшей негоже вперёд старшей лезть, везде должно быть уважение к старшим, даже в замужестве.
Так и Светка, как самая старшая из сестер, подалась замуж за «Свистуна», особо не раздумывая. Митька все ходил всех освистывал, все насвистывал, чтобы не делал, а все свистел. Мать бывало спросит: «Что же это за губы? Что же это за язык? Как они не отсохнут столько свистеть?» И била бывало по губам и ругала, бесполезно. Вставал Митька со свистом и ложился спать насвистывал, только в зависимости от настроения мелодия свиста менялась.
После свадьбы быстро сноха отстранила свекровь от печки, от хозяйства, ухват в руки и кашеварить начала так, что свекровь нарадоваться не могла, и печёт, и варит, и томит, все успевает и все так вкусно получается, что не стыдно и гостей угостить, и самим угоститься. Свекровь смеялась: «Ну, сынок, откормит тебя жена так, что язык в рот не поместится, как свистеть будешь?»
На что свистун отвечал: «Для того и женился, чтобы голодному не ходить, ты ведь только и знаешь, похлебка и картоха, а моя жена-кулинар».
Как все мужики в селе, если пили, то без меры, если работали, то до упаду, а если любили, то и не задумывались, любили ли они?
Свистун как бы и любил, но не понимал, а зачем любовь? Баба видная, умелая, красивая, рукастая, ведь совсем не прогадал своей женитьбой. А насчёт честности? Бог её знает? Пьяный был и ночь то первую не помнил, а для чего свадьба? Чтобы и рюмки не выпить? А там уж и со счета сбился. Пьяным был редко, как на селе говорили, ему ведро надо, чтобы свистеть не одолевал. Но если не было настроения, то держись все село.
Максим родился недоношенным, да свекровь так и думала, что не доносит невестка, так как меры в работе не знала, сенокос был, так она не ждала Митьку, вилы в руки и на стог, сено как заправский мужик бросала, (росли ведь без отца четыре девки) вот и косила, вот и пахала, вот и дрова колола, как её мама говорила, что надо было Светке парнем родиться.
Отношение с свекровью были очень хорошими, Нюрка за дочь её приняла, бывало придут из бани, Нюрка посадит сноху и давай её расчесывать, волос у неё длинный был до пояса, заплетет ей косу, поцелует в макушку и скажет: «Спасибо Богу, что выделил из всего села самую лучшую девку».
Так и жила Света, не знала, то ли за свекровь замуж вышла, то ли за Митьку. Уж больно мама её опекала, и к ребёночку ночью встаёт, и купают дите вместе, и в больницу с ней идёт каждый месяц, и по хозяйству ей запретила возиться, гнала полежать, пока малыш спит, так и жили в ладу и в радости.
Митька работал на пилораме, зарабатывал хорошо, в день получки выпивал обязательно, и уж тогда он проявлял любовь ко всем, и к жене, и к сыну, если, конечно, настроение было, а, если злым приходил, то мама быстро его укладывала спать, снохе говорила, что пьяный проспится, а дурак никогда.
На селе считали, что Света вышла удачно замуж, Митька лицом удался, красивым был, высоким, сильным, только своим свистом напоминал недотепу, а Света тоже красивая, одна коса чего стоит, а уж характер, то слов нет, мудрая не по годам, терпеливая, не скандальная, опрятная, бережливая, ласковая.
Как-то заболела у неё грудь, твердой сделалась, покраснела, температура поднялась, молока много, а Максимка чуть-чуть пососет и засыпает, малоежкой был, так свекровь взялась сама отсасывать молоко, говорит: «Терпи, надо до конца сдоить и потом не запускать».
Вот в таком положении и застал их Митька, глаза выпучил и как начал смеяться, чуть по полу не катался от смеха, вот тогда он и вывел из себя своих баб, кто полотенцем лупил, кто ухватом пихал. Уж ему не до смеха стало. А мать та вообще клок волос вырвала и как с цепи сорвалась, приговаривала: «Ай, ребёнка на руки взял? Ай, воды принёс? Ай, обнял трезвый жену? Только выпивший мог с обнимками лезть, ай, подарок купил? Ай, тяжести не даёшь поднять? Ай, спросил, как и что?»
Короче айкала долго, пока Митька, не поевши, ушёл с обеденного перерыва на работу. Он ушёл, а они друг на друга посмотрели и как начали смеяться, да так, что Максима разбудили.
После всего услышанного Митька начал исправляться, как-то посерьёзнее и внимательнее стал и к сыну, и к жене.
Все бы ничего, если бы не злые языки, вот эти поганые языки и ставили под сомнения Митьку. А все потому, что Максимка рос рыжим, копна рыжих волос, на лицо копия мама, а вот волосы? Точно как у Стёпки рыжего, который ухаживал за Светой, но она отвергла его, так как мама была против их женитьбы. По жизни были врагами их деды, отцы, как по цепочке передавалась ненависть, уже и забыли из-за чего вся эта неприязнь, но марку зла продолжали держать. Конечно, Светка разорвала бы эту цепочку ненависти, но маме не стала перечить, так как особо и не нравился Степан.
У свекрови часто спрашивали: «В кого такой рыжий внучок?» А Нюрка отвечала, мол, что совсем моего отца не помните? Он же рыжим был, Максим точь-точь в деда. А сама Нюра отца и знать не знала и не помнила.
Вот так и отмахивалась, как могла. Митька вопросов тоже не задавал, так как сам поверил, что сын в прадеда, уж больно правдоподобно мама давала сравнения внука с прадедом. Но однажды свекровь не выдержала и спросила сноху открыто, тихо, прямо глядя в глаза: «Дочь, мы бабы каждый по своему несчастны, кого муж бьёт, у кого ревнивый, у кого ленивый, у кого гулящий, кто без вина дурак, у кого свекровь до кишок достанет своей дурью, а если ребёнок больной, так вся вина на женщину ложится, а если детей нет, то тоже жена виновата, всю жизнь мы виновны, и всю жизнь мы прислуживаем и угождаем мужьям, чтобы по морде не получать. Ты не гуляла и честней тебя нет, и счастливей меня и сына моего нет, а, если тебя обманул рыжая тварь, то не твоя вина, и ты не грешна ни перед нами, ни перед Богом, ты расскажи, сознайся, тебе же и легче станет, а Мите я ничего не скажу».
Заплакала Света, рассказала свекрови, доверилась, всю боль, весь страх, все сомнения выложила, как на ладони: «Силой взял меня рыжий, от зла мстил, от обиды, возненавидела я его после содеянного им, уговаривал пойти за него замуж, но я отказала. А его ли ребёнок? Я в этом не уверена, я же через три недели вышла замуж за Митьку, простите меня».
Свекровь, как могла, её успокоила, вместе поголосили и к этому вопросу больше не возвращались. Как и прежде, стали жить душа в душу, да и «Свистун» поумнел. Как-то мужиком стал, защитником, к сыну все больше и больше тянулся.
Через три года родила Светочка дочь, не передать словами радость мужа, свекрови, через два года опять сына. Максимка со своей шевелюрой отличался от брата и сестры, те были черненькие, а он как лисенок, и улизливый такой же, и мог схитрить, приласкаться, чтобы побегать побольше на улице.
А однажды провалился в прорубь зимой, простыл и его долго не отпускали на улицу, так он свое расстройство таким свистом выражал, что все опешили, и, если бабушка сына била по губам за свист, то внука целовала и говорила, свисти, мой лисенок, свисти громче, золотой мой рыжик, и плакала бабушка на удивление внуку.
А, бывало, сядут вдвоём сын и отец вечерком и могли любую птицу передразнить, любую мелодию насвистеть. Бабушка смотрела, улыбалась и приговаривала: «Да, уж, яблоко от яблони недалеко падает, свистун, как батя, а рыжий весь в моего отца» …
Встречал я пару раз этого человека в тёмных очках на улице, с огромным котом на поводке. Но вот как-то не приходило мне в голову подойти. Не приходило, пока, что называется, не столкнулся нос к носу. А столкнувшись, я увидел, что он слепой и идёт с палочкой для слепых, вот только… Только вёл его совсем не сенбернар или другой пёс. А вёл его на поводке кот невероятных размеров.
Нет, кот был не мейн-кун. Просто дворовая порода, от сочетания обстоятельств получившаяся размером в полсобаки. Раскрыв рот, я, как привязанный, пошел за ними. И идя в паре метров сзади, был свидетелем как кот, подойдя к переходу и остановившись, требовательно мяукнул. Его человек послушно остановился, и кот, подождав пока проедут все машины, опять издал особый мяв, после чего они пошли.
«Нет, но это же совершенно невозможно», — объяснял я себе и шел за ними, всё больше и больше убеждаясь в том, что невозможное иногда сбывается. Метров через сто мужчина остановился и, повернувшись ко мне, сказал:
— Вы идёте за мной уже давно, может присядем и поговорим?
Я смутился, и, извинившись за свою настойчивость, присел рядом с ним, и он рассказал мне такую историю.
Много лет назад попал он в аварию и получил удар по голове. Вроде всё ничего, но зрение начало очень быстро падать. Члены семьи отвели его к врачу, и тот после обследования сообщил неутешительный диагноз. Короче говоря, пока он ещё не ослеп полностью, стали к нему водить собак-поводырей. Но ни одна собака дома больше трёх дней не задерживалась. И не то, чтобы кот, живший у него к тому времени три года, нападал на них. Нет, он просто устраивал истерики, то есть орал так, что несчастные псы забирались в конце концов под кровать и отказывались вылезать оттуда. Так они и менялись, пока тренер и родственники не поставили ультиматум.
Видя, что дело плохо, мужчина посадил кота рядом с собой и объяснил, что так не пойдёт, и если он думает, что сможет сам водить по улицам своего человека, и в собаке они не нуждаются, то придётся это доказать, а иначе он пойдёт к его сестре, потому что другого выхода нет. Мужчина в очках улыбнулся и, помолчав, продолжил:
— Я одел на Дюа поводок, значительно доработав его, и мы пошли на улицу. Подходя к каждому препятствию или дороге, магазину, я подробно объяснял коту, что от него требуется. Все смеялись надо мной, да и я сам не верил, но…
Но через неделю Дюа абсолютно точно повторил всё, что я ему объяснял. Мало того, входя в автобус он требовательно орёт, и люди вскакивают, поражённые такой картиной. Мы стали местной достопримечательностью.
— Вот только одного я не могу изменить, — мужчина улыбнулся и погладил своего кота, забравшегося на скамейку и севшего рядом, — он, знаете ли, всегда идёт к одному магазину и ждёт свои боевые сто грамм — краковскую колбасу. И хоть ты тресни, но изменить это нельзя. Сперва мне продавали её, но потом, когда продавцы и хозяин поняли в чем дело, они стали выносить колбаску на тарелочке и класть перед моим красавцем, — и он, наклонившись, чмокнул кота в макушку.
Потом он встал и пригласил меня пройти с ним к нему домой, обещая один сюрприз. Поднявшись на лифте, и убедившись в том, что кот совершенно точно может подвести и сообщить своему человеку о любом препятствии, я в полном раздумье оказался перед дверью его квартиры.
А когда он её открыл, я застыл на пороге. С той стороны сидела абсолютная копия Дюа.
— Это его сын, — объяснил человек, — Можете мне не поверить, но он учит его за мной ухаживать.
И сказав «за мной», он вышел теперь уже с двумя котами. Кошачий сын шел абсолютно рядом со своим папочкой и смотрел на того во все глаза. Он повторял абсолютно всё, что делал Дюа, и даже звуки издавал такие же самые.
Напоследок, прощаясь с мужчиной в тёмных очках, я всё не решался задать один тяжелый вопрос. Он, почувствовав это, сказал сам:
— Не волнуйтесь, семья у меня большая и хорошая. И если что со мной, то они заберут этих двух красавцев, — и он, наклонившись, погладил двух огромных котов, папу с сыном, прижавшихся к его ногам.
— Мы с ними ведь одна семья — я и мои коты, — пояснил он мне. — Они для меня стали самыми близкими существами на свете. Они не только мои глаза, но и моё второе я.
И тут я протянул ему руку на прощание, и вдруг понял, что совершил неловкость. «Ох, дурак! — подумал я. — Он же не видит моей руки», — и, покраснев, уже начал убирать её.
Но тут Дюа вдруг издал какой-то дребезжащий звук, и слепой мужчина, протянув вперёд руку, нашел мою и, пожав её крепко, повернулся и пошел по своим делам. А впереди шел кот. И люди расступались, и оглядывались на эту пару. Потому что, кот-поводырь — это, я вам скажу, нечто совершенно невероятное.
Как возьмёт Борис в руки гармонь, как растянет меха и польётся задушевная мелодия или поскачет лихим галопом развесёлый мотив. Ни один праздник в деревне не обходился без Борьки, любили его люди за весёлость и простоту. А молодые девушки и вовсе проходу не давали. Как иначе, если щедро наградила его природа кучерявой шевелюрой, лицом пригожим и ростом не обидела.
В тот год апрель не задался. Ледяные ливни через день орошали и без того напитанную влагой землю, всё будто набухло от бесконечных дождей и выходить из тёплых домов совсем не хотелось. Но баб это не останавливало, собирались они группами и обсуждали потрясающую новость: Борька активно ухлёстывает за Танькой Куликовой. Это было нечто за пределами их понимания, чего общего у такого красавца и этой невзрачной серой мыши?
Казалось, что может быть невероятней этой новости? Оказалось может. Уже через неделю обсуждала вся деревня, как невзрачная Танька дала от ворот поворот Борису. «Недалёкого ума девчонка! — вынесли свой вердикт бабы, — ей бы вцепиться в него руками и ногами, а она нос воротит! Кому она нужна, моль бесцветная…» «Борька — то, говорят запил с горя, — информировала всех всезнающая баба Рая, — а маманька его как с цепи сорвалась. Не то чтобы нужна была ей эта мышь, а обидно за кровиночку свою. Приходила ругаться даже к Таньке, а ты не вышла к ней, испугалась наверное. Так мамашка взяла и окно им выбила! Вот такие дела!» В этот момент пошёл дождь, сначала лениво стуча по крышам, а потом вдруг обрушился непроницаемой водной стеной, разогнав компанию сплетниц.
Танька сидела прислонившись к тёплому боку печки и слушала шум дождя, сквозь который прорывался гневный голос матери: «Ты хоть соображаешь, что ты сделала? Это же был твой единственный шанс! Думаешь толпой за тобой будут парни бегать? Ага, жди! Мордашка с кулачок, от пола два вершка и косица тощая за спиной болтается…» «Но ведь я ещё даже школу не окончила, — со слезами на глазах возразила ей Танька, — к тому же мамаша его ненормальная нам окно высадила…» «Ты уже через пару месяцев окончишь школу, — прервала её мать, — твоя сестра сразу после школы вышла замуж и не выкобенивалась. А с Борькиной маманей, я уже всё уладила, заплатила она за окно. Прекращай эти капризы и проси у него прощения.»
Дверь распахнулась и вместе с запахом дождя и прохладой в дом забежала Танькина сестра — Анна. Они были похожи как две капли воды, обе маленькие и худенькие, с бесцветными бровями и ресницами. Но характер у них отличался кардинально. Таня любила сидеть дома над учебниками, оживляясь только тогда, когда речь заходила о науке, особенно ей нравилась история. Аня наоборот, весёлая и заводная, любила танцевать и не могла усидеть на одном месте. Удивительно, но при столь явном внешнем сходстве, Анну, в отличие от Тани, серой мышью не считали.
«Вот хорошо, что ты пришла наконец! — подал голос отец, — Может тебя эта упрямица послушает, — Свой единственный шанс правильно организовать жизнь упускает. Если сейчас не устроишь свою судьбу, потом уже может и не выйдет. Будешь одна по жизни мотыляться без деток и без мужика. А если не родила, то ты и не женщина вовсе, а не пойми что…»
Сёстры ушли в другую комнату, подальше от разгневанных родителей. Аня прикрыла поплотнее дверь и спросила: «Что случилось? Он тебя чем — то обидел? Почему ты сама своими руками отталкиваешь от себя своё счастье? Уж лучше Борьки жениха не сыскать! Неужели не мечтаешь ты о своей семье?»
Таня сосредоточенно нахмурила бровки и ответила: «Во — первых, он постоянно выпивает, играет на каком — нибудь празднике на своей гармошке и никогда от стопки не откажется. Во — вторых, мать его такой человек, что не даст нам спокойно жить. В — третьих, не долговечны его чувства ко мне, это он для разнообразия за мной ухаживал, а может и назло кому. И самое главное, не люблю я его и замуж не хочу вообще.»
«Да как так не хочешь! — удивилась сестра, — Чего же ты тогда хочешь, о чём мечтаешь?» «Я учительницей хочу быть, — ответила Таня, — с детства мечтаю!» «Одно другому не мешает!» — возразила Аня. На что сестра лишь пожала плечами и бровки вновь съехались на переносице, а тонкие губы упрямо сжались.
Татьяна поступила в педагогический без проблем, преподаватели отмечали её стремление к знаниям и постоянно хвалили, вот только от родителей одобрения она не получала. Учились здесь в основном одни девушки, парней было мало, поэтому личная жизнь не складывалась. Да и сама Таня не очень — то стремилась её устроить. После учёбы её определили на работу в небольшой посёлок, довольно далеко от дома. Она отправилась туда с энтузиазмом.
Татьяна была счастлива окунуться в атмосферу школы. Здесь ещё немного пахло краской после летнего ремонта, в учительской стояли букеты подаренные первого сентября, детвора галдела в просторных коридорах, а ребята постарше болтали стоя возле огромных окон. Это был её мир.
Боря женился на красавице Ларисе, а через пару лет она уехала от него забрав ребёнка. Никто не знал почему, его мать сказала, что характер у Лариски никудышный. Потом была ещё одна попытка сойтись с женщиной, но тоже ничего не получилось, мать сказала, что она растяпа и грязнуля. Потом была ещё череда женщин, но все они не смогли построить отношения с обаятельным гармонистом. Когда матери не стало, он уехал к своей первой жене Ларисе и как говорили его друзья, всё у них наконец наладилось.
Татьяна отдала школе всю свою жизнь, преподавала историю и этот урок для многих учеников стал любимым. Она умела преподнести предмет так, что даже закоренелые хулиганы с последних парт, слушали открыв рот. Её рассказы изобиловали интересными фактами, она постоянно придумывала какие — то занятные конкурсы или викторины. Ученики могли запросто прийти к ней домой, она помогала отстающим, могла выслушать и посоветовать. Про таких говорят — учитель от Бога.
Время шло, а замуж Таня так и не вышла, жила только своими учениками С сестрой, из — за расстояния они виделись редко, но на протяжении долгих лет, исправно писали друг другу письма, ведь являясь совершенно разными по характеру, они всё же оставались родными.
Анна будучи уже совсем старушкой, отважилась приехать на юбилей к сестре, преодолев разделяющие их километры. Татьяне Ивановне исполнилось семьдесят. Столы накрыли во дворе её домика, благо лето выдалось тёплым, ведь в доме всем поместиться было невозможно. Подаренные цветы ставили в вёдра, потом и вёдра закончились, пришлось одолжить у соседей.
Бывшие ученики бросали свои дела, приезжали из других городов и сёл чтобы поздравить любимую учительницу. Анна глядя на это столпотворение сказала: «Какая ты у нас популярная Танюша. Жаль, что не вышла ты замуж, сейчас и твои дети были бы здесь…» «А это и есть мои дети.» — улыбнулась учительница. «Это не то…» — упорствовала сестра. На что Татьяна Ивановна лишь пожала плечами, нахмурив седые брови и упрямо поджала губы, как и много лет назад. Она ни о чём не жалела.
Галине было двадцать, когда они познакомились с Николаем. И она сразу поняла, что это именно он. Тот единственный, кто ей нужен. Даже не поняла, скорее почувствовала. Всей кожей, всем своим женским естеством, каждой клеточкой своего молодого тела. Это было настолько явно, и вместе с тем, так просто и внезапно, что она сначала даже не поверила. И заставляла себя сомневаться, думать и анализировать:
— Разве так бывает? — размышляла она.
— Бывает, — тут же отзывалось сердце.
— Ну, конечно, — складывались в слова её собственные губы.
— Да сколько угодно, — позёвывая от такой скучной, недостойной его светлого гения темы, вставлял даже разум.
А душа, не знающая компромиссов и не вступающая в диалог, лишь тихо улыбалась и пела.
Больше спрашивать было не у кого. Не у родителей же, которые работают от зари до зари и которым только этого не хватает. Да и к сёстрам не побежишь.
Старшая Люба, — очень добрая и славная, но она только что похоронила с мужем своих новорождённых близнецов и всё ещё не оправилась от этого. Почему хорошим людям, так часто выпадает в жизни столько горя? Кто знает…
Люба и мужа себе нашла — такого же, как сама, милого, тихого Кирилла, у которого, когда он улыбался, от его серых глаз разбегались-брызгали в стороны уютные и добрые лучики. Этим двоим, казалось бы, на роду было написано иметь много детей. Ведь оба они обладали большим сердцем и открытой нараспашку, чистой и искренней душой.
В их глазах и сердце было столько любви, так теплы были их добрые, мягкие руки, что это не вмещалось в них, требовало выхода и неизменно выплёскивалось наружу. Растекалось ручейками, журчало в арыках, звенело над головами и согревало каждого, кто оказывался поблизости, лучами щедрого, как их казахское лето, солнца.
Валентина — самая близкая ей по духу, тоже уже замужем, ждёт ребёнка. Ещё и строятся сейчас. Разве им до этих глупостей, которые терзают Галю, заставляют краснеть до самых корней волос, смеяться невпопад и плакать от переизбытка чувств?! Эти образы, мысли, чувства связанные с её состоянием, неведомым до сей поры, не дают уснуть до рассвета, мучают, и в то же время делают самой счастливой…
Кому расскажешь об этом?! Мария, ещё одна сестра — слишком хитрая, непонятная и будто чужая. Простая и прямолинейная Галина ощущала опасность, исходившую от родной сестры. Рядом с ней она будто находилась в зоне высокого напряжения и потому бессознательно сторонилась её, несмотря на то, что та на целых три года была младше. Ну а Танюшка, так и вовсе девчонка ещё сопливая, тут и разговору-то никакого не может быть даже.
Они встречались с Николаем каждый день, хотя бы на полчаса, на час, как получалось. Потому что в противном случае не представлялось возможным дожить, добежать, додышать до следующего дня. Она смотрела в его глаза и понимала, что тонет, тонет, неумолимо, отчаянно и безнадёжно. И ничего не могла с этим поделать, да уже и не хотела.
Они стали близки настолько, что ближе просто не могло и быть. Потому что это бы означало раствориться окончательно и безвозвратно. Они даже ещё официально не стали парой, когда Галя поняла, что беременна.
И это был не гром среди ясного неба, как пишут в дешёвых, бульварных романах, это был смерч и цунами в одном флаконе. Вернее, в одной, отдельно взятой Галине. Только этого единственного факта хватило бы вполне, но ведь, известно, что одна беда не приходит.
Незадолго до этого, она с матерью и сёстрами похоронила отца. Кроме того, положение осложнялось ещё и тем, что её Николай был двоюродным братом мужа старшей сестры — Валентины.
Братья почти не общались и отношения между ними были не то, чтобы очень плохие, а скорее довольно натянутые и отчуждённо-нейтральные. По какой причине это происходило, Галя не интересовалась, никогда не была любопытной, да и что бы это, в конце концов, изменило?
Она обо всём рассказала Николаю. Он обрадовался. Обнял, закружил, сказал, что пришло время срочно засылать сватов. Воспрянувшая духом Галя решила сначала поговорить с сестрой и её мужем. Почему? С какой целью? При чём тут вообще сестра, пусть и самая любимая, да ещё её муж, будь он хоть трижды брат её ненаглядного Коли. Кто знает…
На это, особенно по прошествии стольких лет, не смогла бы ответить, пожалуй, и она сама. В ту ночь, она впервые за долгое время заснула почти сразу и без всяких, пугающих её сновидений. Только успела подумать, какая же она счастливая, что встретила своего Колю.
Это ведь он сказал, что ребёнок — счастье, а не позор и ужас, как она, опустив непокрытую, повинную голову, ему прошептала. Он посмеялся над ней, назвал дурёхой, и велел не говорить глупостей. А потом подмигнул и сказал, чтоб в субботу ждала гостей.
******************************************
— Что это ещё за семейные браки? — нахмурив густые брови и глядя на Галю пронзительно-голубыми глазами, спросил Алексей, муж Валентины, — Зачем это? Других парней на свете не осталось? Затем подошёл ближе и с высоты своего роста, проговорил тихо, слегка наклоняясь, над испуганной, хрупкой Галей:
— Не нужен он тебе… Ты не знаешь его совсем… — и упреждающе строго глядя на Валю, тревожно переводящую взгляд с мужа на сестру и обратно, добавил:
— И думать не смей, поняла?
Галина и Николай расстались. Глупо как-то это вышло. И несерьезно, что ли… Настолько, что забыть об этом она так и не смогла. И часто, мучительно часто, закрывая глаза, всё продолжала видеть ту его усмешку, когда она сказала, что его брат не разрешает ей идти за него, Николая и то, как он вдруг посмотрел на неё.
С застывшей в его больших, влажных глазах болью и каким-то… разочарованием… Именно так… Он взглянул, будто только что впервые заметил. И это увиденное не принесло ему ни радости, ни утешения. И вот тогда он откинул назад свою красивую голову и усмехнулся: беззлобно и горько. И бросил:
— Вот как, значит?! Ну что ж, раз братуха сказал, значит, так тому и быть… Ну, бывай, Галина, не поминай, как говорится, лихом…
И ушёл, не оглядываясь, засунув руки в карманы, и даже негромко что-то насвистывая… И всё… Больше с Колей она не виделась. Так уж вышло.
А потом… Потом был аборт в городе, страшный, болезненный, с тяжёлыми осложнениями, и она едва не умерла. Когда ей об этом рассказали, добавив, что всё позади, она совсем не ощущала радости. Или хотя бы облегчения. Ей было всё равно. Она только заранее почувствовала усталость, от того, что надо как-то собирать себя по частям, зачем-то снова продолжать жить, общаться с людьми, где-то работать, к чему-то, вдобавок, стремиться.
На первых порах пришлось буквально себя заставлять, вытаскивать из тягучего болота, как Мюнхгаузен за собственные волосы, хотя в нём было так хорошо, тепло и безопасно. Но не лежать же вечно, отвернувшись носом к стенке.
Пришлось подниматься, хочешь-не хочешь. А затем, как-то незаметно, жизнь вошла в свою колею. А потом её позвал замуж Михаил. Рослый, сильный, надёжный и молчаливый. Похожий на доброго великана из детской сказки.
Свадьба была, по меньшей мере, по тем временам, богатая. Миша был из состоятельной семьи. Надарили молодым очень много всего: ковры, хрусталь, золото. А самое главное, кооперативная квартира, ключи от которой были торжественно вручены новобрачным в самый разгар свадьбы.
Спокойная, воспитанная, какая-то очень правильная Галина, пришлась по душе Мишиной родне. И она регулярно убеждалась в этом, получая подарки, практически, к каждому празднику. Тем более, кого ж ещё и баловать, детей-то у молодых, вот ведь беда, нет. А уж который год живут-то…
О своём решении уйти к женщине с двумя детьми, Михаил сообщил ей первой. Без лишних подробностей, которыми она, верная себе, нисколько, впрочем, не интересовалась, но честно и открыто:
— Мне нужны дети, — сказал, он, — прости, но я не могу больше приходить в пустой дом…
Он избавил её от участи большинства жён, узнающих о неверности мужа последними…
— Не нужно тебе никуда уходить, — спокойно и тихо ответила Галя, — Это я уеду, сегодня же… А вы тут живите… Это ведь твоя квартира…
И ушла… С одной небольшой сумочкой. Не взяла ничего из подаренного.
— Галка, — причитала мать, — А шуба? А жемчуг? Ну, тебе ведь дарили-то!
— Не могу я, — выдавливала из себя с трудом, — не моё это… Не нужно… А у них дети, — и замолкала…
— Ой, дура-а-а, — закатывала чернющие, как южная ночь глаза, сестра Маша. А Валя, беременная уже третьим ребёнком, всё старалась, да никак не могла проглотить огромный, не дающий нормально дышать ком в горле…
*********************************************
Дни Галиной жизни катились ровненько и однобоко. Разнообразием не баловали, зато разочарований и личных драм в них тоже не наблюдалось. Да и саму Галину, в общем-то, всё устраивало.
Она переехала в город. Скромная, непыльная должность в заводской бухгалтерии, крошечная комнатка в семейном общежитии. Жизнь её сама собой как-то выровнялась, упорядочилась и приняла геометрически строгие формы.
Как будто спокойная, но мелководная река, она из года в год всё текла и текла в одном и том же изначально заданном ей направлении. Со временем, как это часто бывает при строго организованной и размеренной жизни, Галя уже знала наизусть все излучины, все подводные течения своей реки жизни, все её водовороты и была заранее к ним готова.
Каждое утро Галина накручивала волосы на бигуди и обязательно красила красной помадой губы. Это единственное, что она позволяла.
Галина и тут оставалась верной себе. Из всего широкого косметологического спектра — только помада. Одного-единственного интенсивно-красного цвета. И так в течение многих лет. Но, разумеется, даже такая режимная и лишённая импровизации жизнь не может быть втиснута, ни в один, самый продуманный график и расписание. Она неизменно будет вносить свои коррективы.
Адам был русский немец, плотный, приземистый, громогласный и добродушный. Его с Галиной познакомил кто-то из коллег. Она даже не помнила точно кто. И вообще отмахнулась, мол, не выдумывайте глупости, к чему мне это на пятом десятке. Но коллега оказалась настырной… Галина вздохнула и пригласила их в гости.
Она увидела невысокого полного человека и почему-то улыбнулась. Меньше всего он был похож на немца. Немцы представлялись Гале рослыми, холодными и тускло-блондинистыми. Здесь же, ей широко улыбался скорее итальянский актёр, причём играющий исключительно в комедиях. Волосы у Адама росли везде, кроме головы. Нет, там они тоже присутствовали, но весьма в ограниченном количестве и на отдельных, произвольно выбранных участках.
Галя не помнит, как её коллега невнятно попрощалась и вышла в коридор. А Адам, старательно изображая, что не замечает её пассов из прихожей и выразительного жеста, означающего, что пора уходить, всё сидел, улыбался Галине всем своим крупным, с богатой растительностью телом и рассказывал забавные истории из своей жизни, перемежая их байками и анекдотами.
Хлопнула входная дверь. Ещё через какое-то время, Галина уже перестала различать, где реальная история, а где вымысел. Чайник, дважды за вечер кипевший и разливавшийся, снова остыл. И теперь уже окончательно. Галя ловко и почти незаметно убрала со стола, оставив лишь фрукты.
Адам делал короткую передышку, глядя на неё почему-то умоляющими глазами, и снова начинал рассказывать что-нибудь, словно боялся, что если он будет молчать слишком долго, то ему придётся уйти.
— Поздно уже… — сказала она, наконец, и тут же пожалела о своих словах. Такая тоска и такая боль плеснулась вдруг в его глазах, что Гале стало страшно. За него. За себя. А ещё, совсем неожиданно, от того, что он возьмёт вот прямо сейчас, встанет и уйдёт. Навсегда. А она останется. Здесь. Одна. В этой тесной, казённой комнатке, и тоже навсегда.
— Знаете, Галя, вы извините, — вдруг совершенно серьёзно произнёс Адам, — мне так хорошо с вами, что я просто… не могу уйти… Вы мне верите? — спросил он, глядя на неё всё так же умоляюще круглыми, и блестящими, как две маслины глазами.
— Верю, — просто ответила Галя, — мне почему-то тоже кажется, что вам не стоит уходить…
Адам так и не ушёл в тот вечер. Он ушёл только через десять лет, но уже туда, откуда пока ещё никто не вернулся. Галя прожила с ним свой очередной, спокойный и размеренный отрезок жизни.
Временами он даже казался безоблачным и почти счастливым. Особенно, если смотреть сквозь избирательные, туманные и имеющие обыкновение сглаживать напряжённые, садняще-острые углы очки времени.
Она рано ушла на пенсию, когда спрашивали почему, отвечала: «У меня давление».
После смерти Адама и выхода на пенсию, её жизнь снова потекла однообразно, скучно и ровно, словно по раз и навсегда составленному персонально для неё расписанию.
Галина никогда и никому не жаловалась. Как и раньше, была молчалива и сдержана. Со стороны было трудно понять, что она на самом деле чувствует, о чём думает, когда вот так долго и неподвижно смотрит вдаль, словно пытается высмотреть или угадать очертания чего-то очень далёкого и бесконечно дорогого.
Однажды, словно очнувшись от такого вот длительного созерцания, она подумала, что на самом деле уснула ужасно давно, наверное, в тот самый миг, когда Николай, усмехнувшись и насвистывая, уходил от неё, засунув руки в карманы широких штанов. Вот так же, как он, старательно делая вид, что им всё равно уходили вместе с ним её любовь, счастье да и сама жизнь…
Иногда Галя вздрагивая, просыпалась, но и тогда не совсем до конца и лишь для того, чтобы приспособиться к новым обстоятельствам либо убедиться, что всё нормально, всё на своих местах, всё так, как и должно быть… Но причин для этого, с каждым годом становилось всё меньше.
Одна из них случилась, когда Галина увидела полуторагодовалого ребёнка старшей дочери сестры Валентины. Вот тогда, совершенно точно, она проснулась полностью и окончательно:
— Отдай мне её, — вдруг с несвойственной ей горячностью и мольбой, обратилась она к племяннице, — Я ещё крепкая, воспитаю, у неё всё будет! А вы молодые, родите себе ещё.
— Да ты что, тёть Галь? Что ты такое говоришь? — забирая у неё малышку, испугалась та, — Как же это можно ребёнка своего отдать?
После этого, Галина вскоре снова погрузилась, будто в некое оцепенение из которого явно не видела никакого смысла выходить.
Она хоронила родных, провожала тех, кто уезжал, не видя перспектив, не желая оставаться в её родном Казахстане. Она держалась до последнего. Пока не осталась совсем одна, как предчувствовала когда-то, сидя в той маленькой, общежитской комнатке напротив Адама, когда неожиданно так испугалась, что он встанет и уйдёт.
Уже давно канула в лету та комната. Не стало милой Любы с её славным Кириллом, которым бог так и не дал детей. Так скоропостижно и неоправданно рано ушла Валентина, а их с Алексеем дети и внуки разъехались, разлетелись по всему свету. Мария и Татьяна живут так далеко. Их жизнь ей чужда и непонятна.
Галину забрала к себе, в далёкий северный город младшая дочь Валентины. Уговорила. Убедила. Привезла. После солнечного Казахстана, его ярко-синего неба, полуденного жара, наполненного ароматом яблок и винограда, сухим треском спелого арбуза и журчанием в сочной траве арыков, холодный, серый город показался Галине тесным, свинцовым ящиком. Она не приняла его, как и он не принял её. Его серое, низкое небо давило на голову и стискивало грудь. Галина не прожила там и трёх лет.
По странной иронии судьбы, жила она в комнате, в которой до этого умер отец её племянницы, перевезшей её сюда. Тот самый Алексей, который однажды насупив брови и нависая над ней, запретил даже думать о свадьбе с его двоюродным братом. С Николаем. С её Колей.
Когда её не стало, кто-то рассказал, что завещание она написала ещё в пятьдесят пять лет. Уже тогда сосредоточенно, тщательно и серьёзно, как делала всё в своей жизни, она готовилась к смерти.
А ещё не так уж давно выяснилось, что на самом деле, по документам она никакая не Галя, а Ганна. А точнее, Анна Ивановна. А Галя это так, для простоты и краткости… Наверное… Она и сама никогда не вспоминала своё настоящее имя, может забыла, а может, ей и это было всё равно.
*************************************************
Я хорошо помню её. С ярко накрашенными неизменной красной помадой губами, рядом с улыбающимся, с сильными волосатыми руками Адамом. Сейчас я, тот самый ребёнок, которого Галина так страстно, так горячо просила у моей матери отдать ей, уже сама приближаюсь к возрасту, в котором она написала своё первое завещание.
Мне неизвестно, что явилось первым толчком к такой её вялой, будто застывшей в анабиозе жизни. Может, отвергнутая и пропавшая не за понюшку табаку, любовь. Или её так и не рождённое дитя. А может даже то, что всю жизнь, как оказалось, её звали чужим именем. Или причины уходят своими корнями ещё дальше, и ещё глубже, туда, откуда их уже невозможно достать.
Я помню бабу Галю в том неприветливом городе, который так и не стал ей своим, незадолго до её смерти. Она была немногословна и сдержанна, как всегда. Только снова пожаловалась, что «это серое, свинцовое небо на неё давит».
— Хочешь, я куплю тебе шикарную красную помаду? — спросила я.
Она посмотрела на меня светлыми, в крапинках глазами, и я внутренне вздрогнула. На меня смотрели как-то особенно ласково и тепло, глаза моей матери. Но тогда я совсем не думала, как сейчас о связи поколений, о родовой преемственности и наследственной печати. Она улыбнулась:
— Нет, моя хорошая… Теперь-то зачем? Я уже слишком старая…
И снова надолго замолчала, кутаясь в тёплый платок и глядя куда-то вдаль. Я проследила за её взглядом и поняла, что она видит совсем не то, на что смотрит. Вовсе не эту, петляющую между двумя рядами домов, чужую, пустынную улицу. Нет, совсем не это…
Она смотрит туда, где яркая синь бесконечного неба плавно и незаметно сливается с чуть расплывающейся августовской дымкой, а в воздухе тонко, но настойчиво растекается яблочно-медовый аромат…
Туда, где всё шагает и шагает, лёгкой непринуждённой походкой, засунув руки в карманы и насвистывая незатейливый мотивчик, её давно потерянная, но одна-единственная и самая настоящая Любовь…
