Танюшкин луг * — Бабуль, — канючила Танюшка, — Ну когда уже мы закончим? Сегодня с раннего утра они с бабушкой окучивали в огороде картошку. Вот уж и солнце поднялось довольно высоко, а впереди были ещё нескончаемые ряды картофельных джунглей. — Скоро, — ответила бабушка, — Погодь маненько. Вот рядок последний пройду и пойдём в избу, отдыхать.
Солнце палило немилосердно, на небе ни облачка, Танюшке хотелось на речку, но бабушка говорила, что прежде всего работа, а уж потом удовольствия. — Уф, не могу больше, — сказала Танюшка и села прямо на ботву. — Ишшо чего, всю картоху помнёшь гузкой своею, — прикрикнула бабушка на внучку, — Иди уж в избу пока, чаю приготовь, а я сейчас приду.
В избе было прохладно, ветер, задувавший в окошки, развевал белоснежные занавески и приятно освежал. Лениво жужжала муха где-то под потолком. Танюшка поставила чайник на плиту — бабуля всегда пила только горячий, даже в жару. Холодный чай она не признавала, называла его помоями.
Таня приготовила на стол блюдца и чашки, достала со шкафа бублики с сахаром. В сенях послышалась возня. — Бабуля идёт, — подумалось девочке. Но в избу вошёл вдруг незнакомый мужчина. Танюшка оробела. — Здравствуйте, — сказала она негромко, — А бабуля в огороде. Сейчас я её позову. — А я к тебе приехал, Таня, — ответил мужчина.
Девочка замерла с широко распахнутыми глазами и… проснулась. Проснулась в постели, в их с отцом квартире, посреди большого шумного города. — Снова бабушка снилась — подумала она, — Надо в храм зайти, записку подать о упокоении, свечи поставить.
К чему бы это бабуля приснилась? Может предупредить нас с отцом о чём то хочет? Девушка начала собираться на работу, а из головы не шёл увиденный сон, душу щемила тоска, как хотелось бы вернуться сейчас туда на двадцать лет назад, в бабушкину избу, пробежаться по лугу — Танюшкин луг, называла его бабуля.
Он раскинулся прямо перед домом, бабушкина изба стояла на отшибе от остальных и как бы на пригорке. Широкий луг, который в детстве казался маленькой Танюшке и вовсе бескрайним, качался белыми пушистыми волнами под полуденным солнцем — это цвели одуванчики. Точнее уже отцвели. И сейчас стояли белыми волшебными шарами, покачиваясь от малейшего дуновения ветерка на своих тоненьких зелёных ножках. Таня разбегалась от самых ворот и с громкими криками неслась по лугу, пугая бабушкину козу Маньку, что паслась тут же, а в воздух летели-летели белые парашютики, и впереди было всё лето.
Как раз в одно такое лето и появился в её жизни отец. Совсем нежданно и негаданно. Мать Тани умерла при родах. А отца никто не знал. Так и не призналась она никому до самой смерти, даже родной матери. Училась она в городе на швею. Видимо парень обманул её, бросил, тогда это был позор, да ещё в деревне.
Но мудрая бабушка, потерявшая к тому времени мужа на фронте, к счастью, приняла дочь. Не выгнала, не отправила на аборт, а напротив ещё и закрывала рты любопытным деревенским бабам, говоря, что муж у Надежды (дочери) есть, он военный, отправили его по службе в Забайкалье, а дочка на сносях, вот и осталась пока поближе к матери, чтоб было кому помочь с младенцем после родов. Деревенские сплетницы шушукались за спиной, конечно, но в глаза волевой и строгой бабушке сказать свои гадости не смели.
А потом начались преждевременные роды, всё-таки из-за стыда и отчаяния не выдержало сердце Надежды, не доносила она до срока своё дитя. Пока довезли до города, пока то да сё, начали операцию, ребёнка-то успели достать, а вот сердце Надежды остановилось. Не спасли.
Ещё глубже залегли морщины на бабушкином лице. Да не сломить её, крепко было дерево её жизни, закалённое горем. Взяла она внучку на воспитание. С первых дней жизни выходила и выкормила, козьим молоком выпаивала и выросла Танюшка всем на зависть — ладненькая, округлая, глазки ясные, косички русые торчат в стороны, попрыгушка да хохотушка. Когда пришёл в их избу в жаркий летний полдень отец ей уже исполнилось шесть лет. Отец с бабушкой долго сидели в тот день и о чём-то говорили. Бабушка сначала была строгая и даже злая, а потом долго плакала и достала из шкафа старые фотографии, где Танюшкина мама молодая, когда ещё жива была и те, где сама Таня маленькая. Отец долго разглядывал фотографии, видно было, что ему тяжело и горько. Может это было позднее раскаяние? Таня сидела в углу и играла своими куклами, из разговора бабули с отцом она мало что поняла. Уже когда она подросла, и было ей лет пятнадцать, отец усадил её однажды рядом с собой и поведал ей их с мамой историю. Банальную, как и тысячи других, и в то же время неповторимую, как каждая из них…
Да что теперь осуждать и рассуждать? Что было, того не вернёшь, а дочка Танюшка вот она, перед ним стоит — отцова копия, и цвет глаз, и линия подбородка, и ямочки на щеках, даже выражение лица отцово. Долго думали они с бабушкой и решали, как с Танюшкой быть. — Одна я, Юра, осталась, нет у меня никого кроме внучки. Оставь ты её мне пока, тут и приволье и природа, а сам приезжай с городу, когда пожелаешь, мы тебе рады будем. Тут и школа ведь у нас есть и деревня немаленькая. Пусть растёт девчонка на свежем воздухе. А уж потом сама решит как ей быть, как взрослой станет. Так и сделали. Отец приезжал постоянно, на каждые выходные. Помогал бабушке по хозяйству, матерью её стал называть, сам-то он был детдомовский, квартиру ему дали в городе однокомнатную, на стройке работал сварщиком, деньги хорошие получал.
А вот так и не женился всю жизнь. Бобылем и прожил. Отчего так, Танюшка никогда не спрашивала. Бывает в жизни и такое, все судьбы разные, нет двух одинаковых и сердце у каждого своё — одному через неделю милая надоест, а другой и мёртвой будет верность хранить. Не Тане отца с матерью судить.
Приезжал отец всегда с подарками, с Таней крепко сдружился, вместе они и с горы зимой катались и снеговиков лепили, и поделки всякие делали, деревенские приумолкли. То бабушка с Танюшкой к нему поедут в город, то он к ним. Как подросла Таня, стала на все каникулы к отцу уезжать, а после школы и совсем перебралась к отцу в город. Поступила в медицинский университет, захотела стать врачом, чтобы жизни спасать, в память о маме своей.
Когда училась на третьем курсе не стало бабушки. Похоронили её в родной деревне. А дом не стали продавать, на выходные туда ездили, ведь там в каждой досочке душа жила, живой дом-то.
Отучилась Таня, работать пошла. Квартиру свою отец давно уже разменял на двухкомнатную, чтобы Таня могла жить в своей комнате. И завещание на дочь оформил. Танюшка бывало говорит ему: — Папа, да что ж ты! Ещё жить да жить. Вот поженимся мы с Толиком, внуков няньчить станешь.
Однако не пришлось. Заболел отец. Татьяна его срочно к своим коллегам повела. А там рак лёгкого. До последнего момента скрывалась коварная болезнь, не давая о себе знать. А когда появились симптомы, поставили отцу четвертую стадию.
Как же плакала Танюшка, как корила себя, что отца не уберегла. А ещё доктор! Хотела даже бросить она свою профессию, недостойной себя считала белого халата. Но отец вмешался : — Не дури, дочка, нет тут твоей вины. Это я по грехам своим ответ несу. — Папа, да какие грехи у тебя!, — плакала Танюшка, — Да ты за свою жизнь и мухи не обидел. — Значит есть за что, дочка, Богу-то виднее. А ты позвала бы мне священника. В церковь-то я всю жизнь не ходил, поздно и начинать, наверное, а всё ж не хочется с собой тяжесть грехов-то уносить. Не осилю боюсь ноши. Чувствую мне недолго осталось, позови, Танюшка. Исповедоваться хочу.
Отец и правда уже не вставал. Почти не ел. Ужасные боли выматывали его. И Таня, не откладывая в долгий ящик, привела домой батюшку. Он прошёл к отцу в комнату и в квартире сразу запахло ладаном и ещё чем-то непередаваемым и таинственным, словно батюшка в его облачении был частицей другого мира — неведомого, далёкого, того, где живёт любовь и свет и где пребывают упокоенные души.
Нет, Таня вовсе не собиралась подслушивать. Она была прекрасно воспитана и осознавала, что подобное поведение мерзко. Так произошло само собой. Отец говорил слишком громко, почему-то так ему было легче, не так больно.
Таня подумала, что ей надо было уйти на время из квартиры, но теперь было уже поздно. Невольно она услышала нечто такое, что теперь уже не в силах была оторваться и замерла посреди комнаты, прижав пальцы к губам. Из-за стены шёл гулкий голос отца: — Не любил он её никогда батюшка. Так, поиграться хотел. Надежда-то ведь была красавица! Мы в одной компании были, дружили. А где уж она с ним познакомилась, не знаю, он не наш брат был, из богатой семьи. А она, глупая, не поняла что он просто маменькин сынок, не разглядела…
После того, как он узнал о её беременности, родители его сразу отправили куда-то к их дядьке на север, чтоб даже не нашла его Надежда. А ему что, и горя нет, и там девок портил. Да только долго-то не прогулял, убили его там, на севере, в пьяной драке. К жене чьей-то, говорят, начал ходить.
А я что?… Я Надежду без ума любил. Но сердцу не прикажешь, не приглянулся я ей. А потом и вовсе она уехала на родину, в деревню. А я всё равно о ней узнавал, что да как, через знакомых. Потом и передали мне — умерла, мол, Надежда при родах.
Отец замолчал и Татьяна слышала, как горько плачет взрослый больной мужчина. — Ну а дальше что? Сам не знаю как мне это в голову пришло, батюшка, не шла у меня Надежда из головы.
Знал я, что дочь у неё осталась, что воспитывает её бабушка, легко ли ей? Одна. Старая уже. Да и девчонку небось безотцовщиной дразнят. И меня осенило. А я тогда на стройке работал уже, получал неплохо. Квартиру дало мне государство, спасибо.
Приехал я к ним летом. Думал, если не прокатит, то хоть буду знать, что попытался. А как в избу-то вошёл, да Танюшку увидел — обомлел. Она копия моя! Как такое на свете бывает, а? Прости меня, Господи…
Обманул я их, батюшка, обманул. Но ведь из любви я это сделал. И до сих пор я Надежду люблю. Не хочу я Танюшке открывать правду, даже сейчас, хоть и надо бы наверное, грех на мне. Вырастил я её как родную. И бабушку как мать родную любил. И жизнь я, батюшка, счастливую прожил. Прости ты меня, Господи, за мой грех, за обман мой…
Отец плакал. Плакала и Танюшка за стеной. Не о вскрывшемся обмане. А о человеке с большим сердцем, о настоящем отце, который стал для неё ближе, чем родной по крови.
А вот сейчас он уходил и уносил с собой свою любовь к ней, свою нескончаемую доброту и заботу, и никогда не услышит она больше его ласковое «Танюшка», не прибежит домой с работы, взахлёб рассказывая о том, как прошёл её день, ведь некому будет больше слушать её, подперев кулаком щеку, и улыбаться, глядя на то, как искренне она возмущается тому, что Иванова из пятой палаты совсем не слушается врачей. Нет, она ни за что на свете не выдаст отцу, что нечаянно подслушала его признание, он заслужил того, чтобы уйти спокойно и достойно, не тревожась о ней.
После ухода священника отец заметно успокоился и лежал торжественный и тихий. Они немного поговорили с Танюшкой, вспоминая прошлое, а потом она долго сидела с ним рядом, держа его руку в своей и поглаживая твёрдую и сухую отцову ладонь, пока он не уснул.
Ночью отца не стало. Он ушёл во сне мирно и неслышно, сделав последний вздох. После похорон Танюшка взяла отпуск и поехала в деревню, в бабушкин дом. На лугу цвели одуванчики, как и в то жаркое лето, когда в избу впервые вошёл отец.
— Вова, ты там на базу собирался, может меня прихватишь? – Владимир услышал голос Ольги. Спросила она осторожно, как будто так, на всякий случай – возьмет, не возьмет.
— Ну, что за вопрос, я же сам предложил, конечно, поехали.
На продуктовой базе дешевле; только находится она на конце города. На автобусе сумки тяжело везти, а своей машины у Ольги нет. Зато у Владимира есть. Вот и берет попутно.
— Ты зачем лук берешь? – Спрашивает Ольга. – У меня же дача, я же обещала тебе.
Владимир нерешительно оставляет пакет в ящике с луком. – А тебе-то хватит, если мне дашь лук?
— Хватит! Нынче полно, поделюсь хоть первое время. У меня там, в холодильнике, морковки немного, да капустину срезала, — тоже возьмешь.
— Ладно, я в долгу не останусь, картошку решишь копать, звони.
Ольга прячет улыбку, отмечая про себя, что хоть нынче не будет забот с вывозом урожая.
— Давай, пакет, — Владимир укладывает в багажник два пакета Ольги.
— Ой, ну хорошо, что съездили, считай что от крыльца до крыльца. — Сказала она. Да и на пятый этаж Вова занесет покупки.
Дома отдает пакет с овощами, Владимир застеснялся. — Тогда за деньги, — сказал он и потянулся к карману.
— Картошку с моей дачи тоже за деньги вывозить будешь? – Строго спрашивает Ольга.
— Тогда и я за бензин буду платить.
— Обижаешь! Помогу безвозмездно.
Ну, так и вот. Это у нас взаимопомощь, так сказать.
— Ты если чего привезти с дачи, звони. Найду время – помогу, а то на автобусе всю дачу не вывезешь.
*****
Когда-то давно Вова и Оля учились в одной школе и были одноклассниками. Было это почти четверть века назад. Оля была старостой, а Вова – обычный ученик, учился средне.
Непонятно почему, но оба терпеть друг друга не могли. Вова упорно не воспринимал Олю как старосту класса. Ей от этого, по большому счету, не холодно, не жарко.
Но когда касалось мероприятий, кислая гримаса Вовы раздражала. Они могли схлестнуться в словесном споре и быстро прекратить спор, разойдясь каждый с собственным мнением.
После школы оба «потерялись» друг для друга. И если Оля еще по первости поддерживала и даже организовывала встречи одноклассников, то Вова не появлялся на них. Нет, обид не было, просто не придавал значения, да и времени не хватало.
Изредка встречались в городе, сухо перекинувшись парой слов, точнее сказать, одним словом: «Привет».
Но нынешней весной столкнулись на продуктовой базе нос к носу. Ольга стояла с тяжелой сумкой (ездила она сюда редко, набирала обычно масла, круп разных).
— Чуть не сшибла меня! – Владимир от неожиданности удивленно смотрел на Ольгу.
— Даже не собиралась, привет. На автобус вон иду.
— Ну, так и я уже все. Подвезти может?
Ольга школьные дрязги не вспоминала, и ей давным-давно все равно было, как он относится к ней. Столько лет прошло, люди взрослые, у самих уже дети.
— Подвези, если по пути будет.
Оказалось, что живут они теперь в одном районе, на автобусе – две остановки друг от друга.
По дороге разговор невзначай зашел о том, что приготовить. – Ну, тебе-то проще, ты женщина, быстро придумаешь, а тут выбор небольшой: полуфабрикаты да картошка, не очень я в поварском деле.
Ольга хотела спросить про жену, но внутренний голос подсказывал, что, скорей всего, Владимир один.
— Семейная жизнь вдрызг, сын уже работает, встречаемся, общаемся… И все.
— А я овдовела, — призналась она.
И замолчала. Да и что тут скажешь, по лицу было видно, что тема эта печальна для обоих. Он не только подвез домой, но и поднял тяжелую ношу на пятый этаж.
Договорились на базу ездить вместе. Ольга в долгу не осталась: купила ткань и подшила несколько кухонных полотенец. На удивление женщины, Вова принял с благодарностью.
– Имей ввиду, у меня швейная машинка есть, шторы там или еще чего, подошью так, что от фабричного не отличишь.
У них не было задушевных посиделок за чаем, романтических разговоров, совместных походов в кино. Была, как говорила Ольга, взаимопомощь.
Теперь она уже не беспокоилась за дачу, мужские руки помогут, а она в ответ несколько закатанных банок соленьев даст. А то и больше, потому как решила, что заготовок чуток увеличит, — есть кого угостить.
Личной жизнью друг друга не интересовались. Просто жили и помогали друг другу, не выказывая никаких симпатий.
Ира, двоюродная сестра Ольги, случайно узнала о появившемся помощнике.
– И что, вы просто помогаете друг другу? И все?
Ольга не понимала вопроса с подвохом. – Просто помогаем.
— И у вас вообще ничего? – Ира пытается намекнуть на другие отношения.
Наконец Ольга поняла, о чем речь.
– Надеюсь, я не отпугиваю от него «невест», — она усмехнулась.
— А если у тебя кто-то появится? Какому мужику понравится, что ты за помощью к другому обращаешься.
Ольга задумалась. – Вот когда появится, тогда и объяснюсь с Вовой. Да и он, думаю, поступит также. У нас сейчас все по-честному: помогли друг другу без всяких отношений и на том спасибо. Это вообще хорошо, когда есть такой друг, товарищ что ли.
— Ой, Ольга, скучно ты живешь! Была бы я свободна, давно бы закрутила, у тебя же все мосты наведены, осталось «дорожку ковровую постелить».
Ольга вспомнила школьные годы, вспомнила Вову, как появился он у них в девятом классе, — никогда раньше они не были дружны. Он даже называл ее «выскочкой». А Ольга была просто ответственная, вот и «спихивали» на нее быть старостой класса.
После разговора с Ирой она задумалась еще больше: а вдруг и в самом деле у Володи есть женщина, а она со своими просьбами лезет.
Но копать картошку он вызвался сам, даже слушать не стал отказ. Работал бодро, как говорится, «с огоньком». Ольга несколько раз порывалась спросить. Уставшие, присели на крылечке маленького домика, почти избушки.
— Слушай, Вова, я вот думаю, может кому-то не понравится, что ты мне помогаешь?
— Кому может не понравиться?
— Ну, может женщине какой, может есть у тебя кто.
— Нет никого. Так что не переживай. Или может я мешаю? – Он отложил картофелину, которую крутил в руке и повернулся к Ольге.
– Раз такой разговор начала, значит я уже лишний?
— Нет, что ты! – Она даже обрадовалась. Даже не думала. И вообще, ты так меня выручаешь, я так тебе благодарна…
— Оль, давай сойдемся. А лучше – поженимся.
Ольга смотрела на кучу картошки, пытаясь понять, что это было.
Он обнял ее за плечи: — Никогда не думал, что совместные бытовые дела могут так сблизить. Слышь, Оля, может, попробуем вместе жить? Что-то мне подсказывает, что у нас получится. Или я тебе до сих пор, начиная со школы, не очень приятен?
И тут она очнулась: — Да ты что! Какая школы, сто лет назад это было. Да и не было неприязни, просто наше подростковое упрямство. И вообще, я тебя вот за это лето узнала больше, чем за школьные годы.
– Она выдохнула после пламенной речи. Плечо Володи было рядом, и она несмело, склонила на него голову.
Было тепло, пахло осенней листвой, и они сидели, не шевелясь, боясь спугнуть едва наметившееся счастье.
Утро. Лыбедская. Я забежала в супермаркет. Взяла минеральную воду и к кассе. В очереди передо мной стоял мужчина лет 35-ти. Хорошо сложен, отлично одет, но вид у него был какой-то разобранный. Он заплатил за бутылку дорогого коньяка и вышел на улицу. – Крутой бизнесмен, который разорился во время карантина, – сказала мне продавщица. Я ничего не сказала. Утро. На своей волне. – Честно! Обанкротился и теперь каждый вторник и пятницу приходит и покупает на оставшиеся деньги самый дорогой коньяк, – добавила продавщица. * * * Я вышла на улицу. Мужчина стоял недалеко от входа, поставив бутылку на скамейку. – Дорогой, но не качественный, – сказала я. Он взглянул на меня. – Это еще почему? Я взяла бутылку и показала три отличительных признака. Он с любопытством посмотрел на меня. – Откуда такие знания? – Я почти год посвятила пиару данной продукции. Родилась в Армении, как я могу не знать все о хорошем коньяке. Он усмехнулся. – Ваша работа? – Мое хобби. Почему именно по вторникам и пятницам вы покупаете самый дорогой алкоголь? – Люблю системность. Мы оба улыбнулись. – А если честно? Он покрутил бутылку, вздохнул, потом посмотрел на меня. – Все банально. Друг предал, партнер по-крупному подставил, жена ушла, а девушка на днях разбила машину. – И все? Он удивленно посмотрел на меня. – А разве этого мало? – Вы избавились от человека, который не был вашим другом, от вас ушла женщина, которая вас не любила, девушка разбила машину, но осталась цела. А партнер подставил по-крупному и тем самым вы заплатили десятину на много лет вперед. Он уже широко улыбался. – А вы как будто постоянно отчисляете десятину? – Обязательно! Поэтому Бог, когда я попала в похожую ситуацию, дал мне другое решение. Вы запили, а я стала рекламировать алкоголь. Заметили разницу? Он расправил плечи и озорно посмотрел на меня. – А вы не хотите кофе? Я знаю отличное место. – Очень! * * * – Почему вы заговорили со мной? – спросил мой новый знакомый? – Профдеформация, – улыбнулась я. – Всегда вывожу всех на разговор -)). – А если серьезно? – Я не поверила, что вы скатитесь на дно. Игорь замер и через пару секунд спросил: – Почему не поверили? – Потому что сильные люди умеют вовремя остановиться. Он поставил чашку и затем медленно приложил ладони к глазам, как будто пытался их вдавить. Я понимала, что он сдерживал слезы, и дала ему возможность успокоиться. Когда он убрал руки, то помолчал и затем произнес: – Мама так обычно говорила отцу: «Сильный человек умеет вовремя остановиться». Я спокойно добавила: – А вы сын своего отца.
Игорь посмотрел на меня и улыбнулся. – Как вовремя вы спустились на землю, богиня пиара. Я рассмеялась, потому что много лет назад меня так называла моя бывшая коллега и невероятно талантливый дизайнер. Ира Ч. делала такие макеты, что все приходили на них посмотреть. Это было настоящим произведением искусства. Каждый макет. * * * Мы могли бы еще говорить и говорить, но мне нужно было бежать, чтобы занять любимое место в коворкинге у окна. – Вы ведь неслучайно встретились мне сегодня? – спросил Игорь. И я поняла, что ему очень хотелось верить, что его жизнь действительно станет другой. – Неслучайно, – ответила я. – Это моя десятина. Он улыбнулся. – Разве богиня пиара должна платить? – Порой в двойном размере, – ответила я. И пока я шла по дороге, то смахивала слезы. Я не стыдилась их. Они как последствие катарсиса очищали восприятие того, что было главным. А главным всегда остаётся человечность. В.Кирилюк
М А Ш А Маша этим утром проснулась очень рано. Разбудил кот. Он через открытую форточку явился с улицы и попытался залезть к ней под одеяло. Лапы у Барсика были мокрые и холодные, девочка не пустила его, и он улёгся в ногах.
В спаленке было слышно похрапывание бабы Даши, порой она что-то невнятно бормотала во сне. Маша повернулась на другой бок, но вдруг вспомнила: « Ведь я сегодня уезжаю!» Эта мысль моментально лишила её сна. Она тихонько поднялась, оделась и, стараясь не скрипеть дверью, вышла на крыльцо.
В деревне было ещё тихо. Даже птицы не пели, бабушка говорит, что многие уже улетели на юг, ведь уже сентябрь на носу. « На носу» — это значит очень близко. У бабы Даши много таких смешных выражений. Где-то на пруду загоготали гуси, по соседней улице машина проехала, и опять всё стихло.
Было ещё прохладно. Маша накинула на плечи старенькую кофтёнку и по узкой тропинке пошла к речке. Речка называлась Журавка, хотя журавлей здесь девочка никогда не видела. Наверное, когда-то давно они здесь жили, да улетели на другие, большие реки. Их Журавка была совсем узенькой, в жаркое сухое лето её можно было даже перейти вброд. Противоположный берег заилился, там разрослись красивые белые лилии, мальчишки плавали за ними.
Маша уже тоже умела немножко плавать, правда, по-собачьи. На речке у неё было любимое местечко. Это старая деревянная лодка. Давно прохудившаяся, она лежала носом на песчаном берегу, а кормой в воде. На широкой дощатой корме можно было удобно сидеть. Маша прибегала сюда, когда её обижали или просто было грустно.
Волны плескались в борт как-то однообразно – успокаивающе, солнышко пригревало и будто гладило её по волосам. Девочка мечтала о том, как вырастет и поплывёт по Журавке. А все речки текут в море. И она увидит море, оно синее, огромное, не видно берегов. Там летают белые чайки, в волнах ныряют гладкие блестящие дельфины, вдали плывут огромные корабли… Мечты успокаивали Машу.
Вот и сейчас девочка устроилась поудобнее, согнула ноги, уткнулась носом в худые коленки. Ей было страшно, совсем не хотелось никуда уезжать. Крупные слёзы закапали в воду, часто-часто срываясь с ресниц и расплываясь мелкой рябью прямо по отражённым в воде облакам.
У неё не было родителей, она росла с бабушкой. Маму она почти не помнила, в памяти осталось совсем немного: длинные тёмные волосы, стянутые резинкой в хвост, заливистый хохот, блестящий ободок для волос…
Она умерла, когда девочке было всего три года. Бабушка показывала внучке фотографии мамы. На них красивая черноволосая девушка с большими тёмными глазами. Она весёлая, везде улыбается. И совсем молодая. «Разве молодые умирают?»- спрашивала Маша.
Бабушка только вздыхала. Она рассказала, что когда Надежда (так звали маму) родила Машу, она «сломалась» и « не могла взять себя в руки», потому что мАшин папа не захотел на ней жениться. Стала пить вино, связалась с плохой компанией. И умерла.
Маленькая девочка ничего не поняла. Как она сломалась? Разве человек ломается? И как можно самой себя взять в руки? А папа почему не хотел жениться? Ведь сначала женятся, а потом дети появляются…
«Подрастёшь – поймёшь», — грустно говорила бабушка. Ну как объяснить ребёнку, что папа её был давно женат и свою семью бросать не собирался. Что её мама привезла дочку в деревню ещё крохой и уехала на работу устраиваться. Связалась с какими-то жуликами, чуть в тюрьму не угодила. Стала пить, да как! Изредка появлялась вся опухшая, с красными глазами. И уезжала снова, несмотря на увещевания матери. Могла и деньги украсть…
А потом совсем пропала. Телефон молчал, поиски ни к чему не привели. Только через полгода в отделении полиции мать по фотографиям опознала труп дочери, убитой в соседнем городе и похороненной на местном кладбище под табличкой с номером…
Такое горе пережить не каждая мать сможет. Но была Машенька, у которой, кроме бабушки,- никого на всём свете. Надо жить ради неё. Не было времени заниматься своим здоровьем, хотя сердце беспокоило всё чаще. Полежит, капелек накапает, вроде и отпускает.
Но месяц назад скрутило серьёзно, соседка вызвала скорую из города, и врач, сделав кардиограмму, настаивал на обследовании и лечении в кардиоцентре, иначе жить ей, сказал, осталось недолго.
А Маше в школу идти, в первый класс. Наташа, соседка, школьная подруга Нади, посоветовала временно оформить Машу в интернат.
Это был единственный выход, и каждый день бабушка уговаривала девочку, что интернат – это не детский дом, она туда поедет на время, а бабушка полечится и обязательно её заберёт. Наташа, спасибо ей, помогла оформить нужные бумаги и сама взялась отвезти Машу.
Девочка горько плакала. Ну почему всё плохо? Она так радовалась, что пойдёт в школу. Вместе с бабушкой ещё в начале лета ездили в город в « Детский мир», выбрали красивую одежду для школы, ранец, тетради, ручки, карандаши, краски.
Маша представляла, как она первого сентября вместе с подружкой Олей, дочкой тёти Наташи, пойдёт в школу. Бабушка утром сорвёт самые красивые гладиолусы для её праздничного букета. И начнётся совсем другая, школьная жизнь.
А что получается? Начнётся другая жизнь, но не здесь, а в чужом городе, с незнакомыми людьми. Само слово « интернат» казалось ей грубым, некрасивым…
Но что делать? За неё всё решили. Бабушке надо в больницу, ей в последнее время совсем плохо, она почти не поднимается с дивана. Пусть полечится, а потом заберёт её из этого интерната. И не надо плакать, бабушке нельзя нервничать.
Маша зачерпнула в ладошку тёплой речной воды, умылась, подставила солнышку лицо. Посидела ещё немножко, полюбовалась прозрачными стрекозами над водой и спрыгнула с лодки на берег. Вещи они собрали уже вчера, сумка стояла у порога.
Бабушка заплела её непослушные волосы в косички, нарядила в новое платье и туфельки. Отступила немножко, полюбовалась внучкой, вздохнула.
« Ну вот и всё, — сказала, — надо идти. Присядем на дорожку».
Потом встала, перекрестилась перед иконами и внучку перекрестила, прижала к себе, поцеловала. Тётя Наташа зашла за сумкой. Они сели в машину и поехали. Девочка оглянулась: баба Даша стояла на дороге и махала рукой.
Маша не плакала, но ей было очень грустно и тревожно. Она никогда нигде не была, кроме ближайшего городка, куда изредка брала её бабушка. От этого городка до областного центра надо ехать ещё больше часа. Тётя Наташа уверенно вела машину.
Если бы мама не умерла, она тоже купила бы машину, и они бы сейчас не в интернат ехали, а путешествовали бы. Может быть, и до моря б доехали… — Тёть Наташ, а ты знаешь, где мой папа? – спросила Маша. – Бабушке мама не сказала. Может быть, он бы захотел, чтобы я с ним жила? Я же дочка его. — Нет, не знаю, — нахмурила брови Наташа.
На самом же деле Наташа прекрасно знала, где живёт Егор. Надя была её близкой подругой, и вся эта печальная история проходила на её глазах. Егор не скрывал от Нади, что женат и жену не бросит. Но та словно ополоумела, в этот роман, как в омут, бросилась, не слушала никаких уговоров. Егор же быстро охладел и стал избегать встреч с Надей.
Она даже не сказала ему, что беременна. И подруге запретила говорить. Не любит он её, зачем ему ребёнок? Нечего и знать о нём. Права была её мать, тётя Даша, — сломалась Надька. Жизнь без Егора оказалась пустой, даже рождение дочки, похожей на него как две капли воды, ничего не изменило.
Даже наоборот: глядя на Машу, она видела его черточки, и всякий раз сердце сжималось. Не выдержала Надя этого испытания, дочку в деревню отвезла и пустилась во все тяжкие… Наташа не раз пыталась её образумить, уговорить, предлагала помощь.
Но … Она сама в это время была беременна, токсикозом мучилась. В отличие от Нади, она удачно вышла замуж, была счастлива, и той, наверное, тяжело было слушать её рассказы о том, как у неё всё замечательно. Так они отдалились друг от друга. Узнав, что Надя родила, Наташа навестила её в общежитии, подарки принесла.
Не узнала подругу: вместо весёлой, жизнерадостной хохотушки перед ней сидела какая-то обозлённая, потерявшая смысл жизни женщина, и в красивых карих глазах – пустота.
Когда Наташа заикнулась, что надо бы Егору сообщить о рождении дочки, Надежда посмотрела на неё своими страшными глазами и произнесла: « Не вздумай. Не твоё дело».
Наташа, правда, несколько дней раздумывала, может быть, не слушать Надьку и сказать Егору? Но тут самой пришло время рожать, девочка слабенькой родилась, надо было выхаживать. Здесь уж не до чужих проблем. Пусть сами разбираются.
И вот сейчас, услышав вопросы Маши, она очень пожалела, что так и не сказала Егору о дочке. Тётя Даша совсем больная, вдруг придётся Маше сменить интернат на детский дом?! Наташа потрясла головой, отгоняя назойливые мысли. …. В интернате оказалось совсем не страшно. В комнате три девочки. Ритка уже в третий класс шла, а они с Иркой в первый. Ритка сразу начала пугать рассказами о школе: о злых учителях, мальчишках-хулиганах, несправедливых двойках.
Но это оказалось неправдой. Первый день в школе очень понравился Маше. Она познакомилась с ребятами в классе и сразу полюбила учительницу. Та была её тёзкой, Марией. Марией Алексеевной. Она ходила по классу, рассказывала о школе и правилах поведения здесь, о том, как правильно сидеть за партой, как вести себя на уроках.
Была добрая и улыбчивая. Спросила у ребят, с какими знаниями они пришли в школу. Кто-то умел считать до ста, кто-то буквы знал. Некоторые читали. Маша читала лучше всех, бабушка в пять лет выучила с ней буквы, а в семь она уже сама читала тонкие книжечки. Мария Алексеевна похвалила её. Из школы Маша шла счастливая. Жалко только, что праздничного букета у неё не было.
И побежали дни друг за другом. В интернате воспитатели и нянечки были заботливыми, приветливыми. Одна пожилая нянечка, тётя Зина, всегда чем-нибудь угощала Машу: яблоком, конфетой. Расспрашивала о бабушке, о деревне. Гладила по голове. Маша доверчиво прижималась к ней, как дома к бабе Даше.
В интернате организовывались праздники, игры, соревнования, конкурсы. Скучать было некогда. Только ложась спать, Маша думала о бабушке, вспоминала деревню, подружек.
Бабушка звонила ей иногда, говорила, что лечится в больнице, но выпишут её нескоро, запустила она болезнь.
Тётя Наташа тоже звонила, сказала, что Барсика она кормит, а спит он в сарае не сене, пока ещё тепло. И чтобы Маша не грустила и не плакала. А она и не плакала. Жалко, что в первом классе оценок не ставят. У неё наверняка были бы одни пятёрки.
Мария Алексеевна её чаще других хвалила, давала дополнительные задания, чтобы не скучала на уроках. И ещё Маша перед сном мечтала. О папе!…
Вот идёт он по их длинному коридору, такой высокий, красивый. А она у окна стоит. Он подходит к ней, улыбается и говорит: « Ты Маша? Я тебя сразу узнал. Я твой папа. Хочешь, поедем на море?» И поднимает её до самого потолка, так что сердце замирает… Это мечта, но такая сладкая, под неё Маша и засыпает.
Мысль о Егоре не давала покоя Наташе. Она решила встретиться с ним и поговорить о Маше. В конце концов, он имеет право знать о её существовании. Вот в этом доме он жил, они с Надей несколько раз поджидали его в парке напротив.
Это было в самом начале их знакомства, Надя ещё стеснялась встречаться с Егором наедине, они все вместе ходили в кино или ездили за город гулять. Второй подъезд, второй этаж, окно из кухни выходит на эту сторону. Наташа поднялась на второй этаж, нажала на кнопку звонка. Послышались шаги, дверь открылась. — Вам кого? — спросил мужчина лет сорока, зевая. — Могу я увидеть Егора? — Какого Егора?- удивился мужчина.
– У нас таких нет. Мы три года здесь живём, купили эту квартиру. — А бывшие жильцы вам адреса не оставили? Или телефона? — Нет! — и мужчина захлопнул дверь. Наташа медленно спускалась по лестнице. Это « нет» поставило жирную точку в её поисках. Она ругала себя за то, что так поздно опомнилась, за чёрствость свою и равнодушие … Но что делать? Она даже фамилии Егора не знала, места работы. Искать иголку в стоге сена бессмысленно.
Вот и первые снежинки запорхали в воздухе. Скоро новый год, праздничные ёлки и в школе, и в интернате. Всё у Маши было отлично, кроме одного: она сильно соскучилась по бабушке. Тётя Наташа навещала её, привозила фрукты и сладости, два раза Олю с собой брала, и подружки болтали, хохотали, обменивались новостями.
А вот бабушка всё ещё лежала в больнице, ей не становилось легче. Последний раз голос по телефону был совсем слабый, хотя она пыталась убедить Машу, что чувствует себя лучше.
Терапевтическое лечение не помогло, нужна была операция. Её назначили на первые дни января. А на праздник пациентку отпустили домой на три дня, очень уж она просила, при условии обязательного приёма лекарств и соблюдения режима дня. И потом, положительные эмоции иногда лучше всяких препаратов действуют…
Маша ехала на каникулы домой! Там её ждала бабушка. Какое счастье, они вместе завтра встретят праздник, загадают новогоднее желание. У Маши оно одно: чтобы баба Даша поправилась. У тёти Наташи в машине тепло, а за окном мороз, к вечеру небо на закате краснеет. Снег блестящий, хрустит под ногами. До деревни доехали, когда уже совсем стемнело.
В их доме окна светились знакомым розовым светом. Значит, бабушка дома! Маша, забыв поблагодарить тётю Наташу, побежала к крыльцу. — Ну слава тебе, Господи, приехала! – восклицала бабушка, обнимая Машу и помогая раздеться.
– Давай скорей за стол, пирожки ещё тёплые! — Ты бледненькая, ба! – прихлёбывая из чашки ароматный чай, говорила Маша.
– Как ты себя чувствуешь? — Да нормально, — отмахивалась бабушка, — получше. Видишь, даже пирожков твоих любимых настряпала. А после праздника операцию сделают, и совсем хорошо будет. Главное, что тебя вижу. — Ой, бабуль, мне так много надо рассказать тебе…Вечера не хватит, наверное. И действительно, Маша, переполненная впечатлениями, не умолкала весь вечер, столько всего рассказать надо было, о стольком спросить…
Бабушка смотрела на неё сияющими глазами, улыбалась, отвечала на внучкины вопросы, давала советы… Они были так счастливы! Мурзик тоже радовался тому, что он дома и обе хозяйки здесь, и по этому поводу ночью спал так крепко, что даже не учуял нахальную мышку, которая уже считала здесь себя хозяйкой и свободно разгуливала по кухне. На следующий день наряжали ёлку, готовили праздничные салатики. Зашла Оля, позвала гулять. Они пошли с санками на гору и прокатались здесь до темноты. Домой Маша пришла румяная, шубка сзади заледенела, варежки тоже.
Бабушка разрешила ей, как взрослой, встретить новый год. Они накрыли красивый стол, постелили скатерть со снегирями, зажгли свечи. Под бой курантов загадали желание. Немножко посмотрели праздничную программу, но Маша стала засыпать прямо на диване, и праздник закончился.
Утром пришла тётя Наташа, они договорились с бабушкой, которая завтра собиралась возвращаться в больницу на такси, что отвезёт её сама. А Маша пусть все каникулы побудет в деревне, у них места достаточно, дом большой. Бабушка предлагала ей деньги, но тётя Наташа не взяла.
Проводить бабушку до больницы захотела и Маша. Они сидели на заднем сиденье, бабушка обнимала внучку. Почти всю дорогу молчали. На душе у обеих была тревога, операция на сердце – не шутка.
Когда баба Даша выходила из машины, Маша обняла её и заревела в голос, по-детски. И всю обратную дорогу шмыгала носом. Наташа пыталась её развеселить, но тщетно.
Остаток каникул пролетел, как стрела. Они с Олей побывали в цирке, съездили на сказочный спектакль в областной театр. Конечно же, тётя Наташа устроила эти поездки. Маша и в цирке, и в театре была впервые. Воздушные акробаты на такой высоте, прямо под куполом, и летали, и кувыркались, и на одной руке держались…
У Маши сердце замирало, она в ужасе закрывала глаза. Смешного неуклюжего клоуна медведь учил кататься на велосипеде, а потом клоун учил собачку считать. Было смешно, все хохотали и хлопали в ладоши, а клоун и медведь кланялись. Наездница в блестящем костюме скакала по краю арены, стоя в седле на одной ноге, а потом вообще уместившись где-то под лошадью…
В театре девочкам тоже понравилось. Спектакль был по мотивам народных сказок, с Бабой Ягой, Кащеем Бессмертным, Марьей – искусницей, Иваном дураком. Но в сказках всегда всё хорошо кончается, и Маша не переживала за героев так, как в цирке.
В конце каникул тётя Наташа позвонила в больницу и узнала, что бабушке сделали операцию, всё прошло нормально, она пробудет неделю в реанимации, пока посещать её нельзя. Врач предупредил, что ещё примерно месяц она пробудет в стационаре, а потом обязательная реабилитация в санатории.
Тётя Наташа пообещала Маше взять её с собой, когда поедет навещать бабушку. И она сдержала слово, приехала, даже с уроков отпросила Машу. Бабушка была в палате, ей уже разрешили понемногу ходить, и они сидели в коридоре. Маша прижалась к бабушке, та осторожно обнимала её, ещё болел шов. Вот так бы сидеть и никуда не уходить! …
Странная вещь – время! То оно тянется, тянется, устаёшь ждать чего-то. А то – раз, и бежит, успевай только за ним. С наступлением весны время для Маши помчалось вскачь. Дни стали длиннее, но пролетали незаметно, не успеешь оглянуться – опять новая неделя начинается. А другие девочки этого не замечали, странно.
Кажется, совсем недавно бабушку выписали из больницы. По дороге домой тётя Наташа привезла её в интернат повидаться с внучкой. А через две недели бабушка в санаторий уехала…
И вот уже апрель. Последний снег, грязный уже, отживший своё, тает, превращается в лужи. Воробышки в этих лужах купаются, плещутся, радуются солнцу, теплу. Как приятно и легко идти по улице не в тяжёлой шубе и зимних сапогах, а в лёгкой курточке и туфельках!
Скоро майские праздники, Маша домой поедет. Будет помогать бабушке огородом заниматься. Хоть огород их невелик, а дел в нём много.
Бабе Даше ничего тяжёлого делать нельзя, но тёти Наташин муж, дядя Витя, обещал помочь вскопать участок. А в остальном Маша будет помогать. Так бабушка сказала по телефону, и теперь девочка дни считает до мая, а время, как назло, опять ползёт, как черепаха.
Вот это да! У их забора уже черёмуха белые цветы развесила, дурманит своим ароматом. Бабушка говорит, что весна ранняя. И приметы этой весне-торопыге нипочём. Черёмуха цветёт к похолоданию, а на улице прямо лето, жарко. Земля сохнет, надо всё сажать. Разве только с огурцами не торопиться…
Маша хорошей помощницей оказалась. Тётя Наташа велела ей бабушку беречь, не позволять много работать, поднимать тяжести. Только и слышен в их огородике звонкий девчачий голосок: « Ба, поставь, я сама!», « Посиди, ты много уже нагибалась», « Морковку я сама умею сеять, ты меня в прошлом году учила».
Работает помощница, бегом бегает, на носу капельки пота выступили. « Сама-то отдохни, Машутка, устала небось!»- крикнет ей бабушка. Улыбается… Большая уже стала внучка, помощница выросла.
Наташа после неудачной попытки отыскать Егора чувствовала свою вину. И чем дальше, тем больше. По ночам не спалось, ворочалась, перелистывала в памяти страницы прошлого.
Почему она не уберегла подругу? Ну ладно, влюбилась, тут уговаривать бесполезно. Но дальше, когда связалась Надя с подозрительной компанией и чуть в тюрьму не угодила? А Машу в деревню матери сплавила? Пить начала? Да, уговаривала она, убедить пыталась, но не хотела её слушать Надежда. Действовать надо было!
А главная её ошибка, что послушалась Надю и не сообщила Егору о дочке. Вдруг всё по-другому бы обернулось? Надька, ясно, обижена была на него, гордость свою показывала. А она дура, что послушалась её. И теперь вот растёт Маша сироткой. Хорошо, что бабушку подлечили, но ребёнку родители нужны…
Наташа за этот год привязалась к Маше, девчонка умница, добрая, улыбчивая… А что, если они с Витькой её удочерят? Стала заводить разговоры с мужем, но тот ни в какую! Он сына хотел! Не получается? Ещё получится!
И как она представляет картину: рядом родная бабушка живёт, а Машка чужих людей будет мамой-папой называть и жить у них? Да она большая уже, сама не захочет! Нет уж, помогать он согласен, но не больше! Наташа понимала, что муж прав. Не та ситуация…
Уехала Машенька. Договорились, что закончит она первый класс, а во второй пойдёт уже в местной деревенской школе. Уезжала радостная. Бабушке помогла, а скоро насовсем приедет. Лето впереди.
Вышла за калитку Дарья, присела на лавочку, рядом Барсик на солнышке греется. Видит, идёт по улице незнакомый мужчина. Её увидел, подошёл: — Вы мне не подскажете, живёт в вашей деревне Дарья Михайловна? — А фамилия есть у Дарьи Михайловны? – удивлённо посмотрела на незнакомца Дарья.
– Я вот тоже Дарья Михайловна. Не меня ищешь, мил человек?
Высокий, красивый мужчина, лет около сорока. В волосах прядка седая. Лицо красивое. Глаза большие, серые… Вдруг сердце застучало часто-часто… И мысль: отец Маши! Глаза такие же! И волосы густые, непослушные… — А тебя часом не Егором кличут, а? — Да, Егором… Значит, это вы. Мама Нади. — Недаром мне сегодня кошка снилась. Сидит, лапой умывается. Гостей, значит, намывает. Да гость-то незваный явился да непрошеный. Не опоздал ли, Егор? Ну, мы не нехристи какие. Раз приехал, в дом заходи.
Зашли в дом. Трудный разговор, тяжёлые воспоминания. Рассказал Егор, что, будучи давно женатым, закрутил роман с молоденькой девушкой. Надей. Как говорится, бес попутал. Но был честен, сразу сказал, что ничего серьёзного у них быть не может.
И когда понял, что Надя влюбилась, решил с ней расстаться. Ну, пострадает недельку и другого найдет. Молоденькая совсем, быстро его забудет. Он же старше её был на двенадцать лет. Надя расплакалась и убежала. Больше он её не видел.
Годы прошли. А месяца три назад встретился с давним другом, посидели в кафе, поболтали. И тот спросил о Наде, мол, видел её после романа с Егором в парке, в коляске младенца качала. В таком-то месяце. Не его ли ребёнок? Кто родился, сын или дочка?
И это известие теперь мучает его. Получается, что это его ребёнок. Город маленький, кинулся он Надю искать. Узнал через давних знакомых, что её нет давно. А ребёнок точно был, но она его совсем маленьким матери отдала.
И он, почему-то запомнив из разговоров с Надей имя её мамы — Дарья Михайловна — кинулся искать. Надя говорила, что до их деревни на автобусе примерно полчаса езды, там есть средняя школа. Больше он ничего не знал.
Объездил деревни по таким скудным ориентирам. Уже совсем надежду потерял. А потом вспомнил, что Надя говорила о старой полуразрушенной церкви. Таких в их районе оказалось две. Сегодня он к первой приехал. Сразу с остановки и увидел.
Дарья слушала молча, глядя отрешённо на стену. Вся улёгшаяся боль всколыхнулась, вспомнились те страшные времена, поиски дочери и безымянная могилка с номером… — И зачем ты приехал? Столько лет жил спокойно, а теперь всполошился… — Я же не знал ничего… — Нет, Егор, ты не хотел ничего знать. Просто выбросил глупую влюблённую девчонку из своей жизни. Она мешала. Успокоил себя тем, что честно поступил. И сердце не ёкнуло за все годы. Так и живи дальше счастливо. Свои-то дети небось уж большие… — Нет у меня детей, Дарья Михайловна. Не сложилось. Я тогда с женой развёлся через год после Нади. Больше не женился. — Ну ясно. Свои-то если б были, и не подумал бы о том, что девчонка сиротой живёт. — Так это девочка? – поднял на Дарью свои серые ( ну машкины прямо!) глаза. — Девочка, девочка… Машей зовут. — Да вы что? У меня маму Марией зовут… В Рязани живёт. Вы простите меня, Дарья Михайловна. Кто же знал, что всё так будет. — Бог простит, — вытирала слёзы Дарья.
Маша возвращалась из библиотеки. Она любила читать, с удовольствием и часто бегала туда, благо библиотека в интернате была большая. Навстречу ей по коридору шёл высокий мужчина. Поравнявшись с девочкой, остановился. — Он на меня похож, — мелькнуло у неё в голове. — Ты Маша?» — спросил мужчина. — А вы… мой папа? — ответила она вопросом на вопрос. Стопка книжек рассыпалась в руках. — Да, — в горле у него что-то сжалось. Он еле выдавил это слово.
– Ты простишь меня, что я так долго не приходил? — А ты больше не уйдёшь? Столько надежды в этих огромных глазах! — Нет, больше не уйду. Никогда. – Егор поднял дочку на руки, прижал к себе.
Теперь в её глазах только радость! Её папа нашёлся! А бабушка не верила, и тётя Наташа тоже. — А на море мы с тобой поедем? – робко спросила она. — Ну конечно, поедем! Обязательно поедем! – подбросил дочку вверх. — Ура! – закричала Маша.
Они и не заметили, что вокруг собрались ребята, наблюдали за ними и улыбались. А нянечка тётя Зина смахнула со щеки слезу…
