Первую собаку предприниматель Игорь Айрапетян спас на шоссе. Ехал воскресным вечером после рабочих переговоров и увидел, как трехмесячный щенок чуть не попал под колеса машины. Игорь забрал его домой, выходил и так к нему привязался, что не решился никому отдать. С этого момента жизнь успешного московского бизнесмена начала меняться. «До этого моим ориентиром были деньги и автомобили, — говорит Игорь. — В какой-то момент у меня было пятнадцать машин. Каждое утро я выбирал, на чем сегодня поеду».
Однажды утром Игорь увидел в Facebook сообщение: перед открытием Олимпиады в Сочи улицы города решили очистить от бродячих псов. Игорь просто сел в машину и отправился в путь. Дорогу от Москвы до Сочи и обратно он преодолел за 18 часов. Ехал без остановок. На следующий день, оставив привезенных собак под присмотром соседки и бывшего водителя, поехал в Сочи за второй партией. За две поездки Игорь в одиночку спас тридцать восемь собак. Узнавший об этом корреспондент New York Times спросил у Игоря: неужели он думает, что спасенные им животные имеют значение на фоне тысяч убитых других? «Вы считаете, что даже одна спасенная жизнь не важна?» — спросил в ответ Игорь.
Свой бизнес по доставке еды Игорь в итоге бросил. Распродал все автомобили, и на эти деньги теперь оказывает помощь животным. В его подмосковном доме живут семь собак, пять попугаев, два кролика, восемь лемуров, пара морских свинок и даже говорящая сойка. Их всех должны были усыпить либо просто выкинуть на улицу. Игорю присылают животных из разных уголков страны, а он ухаживает за ними и затем пристраивает надежным хозяевам либо оставляет себе. Испытывает ли он злость к догхантерам?
«Ненависть деструктивна. Испытывая ее, ничего не изменишь», — говорит Игорь.
Думаю, многим из нас, хотя бы поверхностно, знаком фильм «Адмиралъ» с Константином Хабенским в главной роли. Нет, критиковать этот фильм мы не будем, с этим успешно справились и до нас. Мы обратим свое внимание на иную составляющую этого фильма.
Софья Федоровна Колчак В биографиях адмирала о ней часто забывают или же упоминают мельком, однако героизм этой женщины заслуживает особого уважения.
Любовь Колчака и Анны Тимиревой в фильме представили как величайшую и трагическую, а саму Анну — как бесконечно любящую и преданную женщину, готовую на что угодно ради своего возлюбленного.
Хотя в этом любовном многоугольнике, по нашему мнению, большего уважения заслуживает именно жена Александра Васильевича — Софья Федоровна.
Софья Федоровна Омирова-Колчак
Софья Федоровна Омирова-Колчак Софья Федоровна Омирова родилась в городке Каменец-Подольск в 1876 году в семье действительного тайного советника Федора Васильевича Омирова и его жены Дарьи Федоровны Каменской.
Как истинная дворянка, Софья получила образование в Смольном институте, где особенно интересовалась философией и языками.
Всего Софья знала 7 языков, три из которых — в совершенстве. С детства девочка обладала твердым характером, трудолюбием и силой воли. Рано потеряв родителей, она зарабатывала на жизнь своим трудом, занимаясь преподаванием.
Дом в Гатчине, где жила Софья Федоровна.
Со своим будущим мужем, Александром Васильевичем Колчаком, Софья познакомилась на балу в Морском собрании. Статного и галантного, выгодно отличающегося от других мужчин, офицера Софья заприметила сразу и… влюбилась.
Колчаку тихая и серьезная девушка тоже понравилась — то, что нужно для жены военного. Вскоре Колчак сделал Софье предложение, на которое она ответила согласием.
Но первые трудности начались ещё до свадьбы: Александр Васильевич собрался в полярную экспедицию, пообещав невесте вернуться через пару месяцев и тут же сыграть свадьбу.
Но «пара месяцев» растянулась в долгие три года, на протяжении которых влюбленные виделись от силы несколько дней, пока судно в спешке готовили для нового похода.
Откладывать было нельзя: во льдах была оставлена часть команды с командиром. Софья все понимала и не роптала, находя утешение лишь в письмах своего любимого.
«Прошло два месяца, как я уехал от Вас, моя бесконечно дорогая, <…> без Вас моя жизнь не имеет ни того смысла, ни той цели, ни той радости. Все мое лучшее я нес к Вашим ногам, как к божеству моему, все свои силы я отдал Вам…» (из писем Колчака будущей жене)
Наконец, спустя четыре года с момента знакомства Александр и Софья обвенчались в «морской» Архангело-Михайловской церкви города Иркутска.
Однако семейной жизнью пара насладиться не успела. Чуть ли не на следующий день Колчак отбыл на фронт: шла русско-японская война.
Софья и Александр Колчак
Так и повелось: Колчак постоянно был в разъездах, его жена же смиренно ждала его дома. Свою первую дочь он даже не успел увидеть — она умерла вскоре после рождения. В 1910 году в таком «браке на расстоянии» родился сын Ростислав, а ещё два года спустя — дочь Маргарита.
Но Софья не жаловалась, стараясь и в письмах к мужу сохранять лишь оптимизм. «Дорогой Сашенька! Славушка начинает много говорить, считать и поет себе песни, когда хочет спать… Как твои дела? Где ты теперь? Я рада, что ты доволен своим делом.<…> Вышиваю и считаю дни. Твоя любящая Соня» (из писем Софьи Федоровны мужу)
Начало Первой мировой войны застало ее с детьми в Либаве, где квартировались семьи офицеров флота. Оставаться в городе под вражескими обстрелами было смертельно опасно, но организованной эвакуации просто не было.
Колчак судьбой жены и детей тоже озаботиться или не смог, или не успел, или не посчитал нужным, занятый более важными делами
Софье пришлось брать дело в свои руки: без вещей, бросив все, одна с детьми она бежала в Петербург. К сожалению, во время этого рискованного бегства маленькая Рита заболела пневмонией и вскоре умерла.
Смерть второй дочери жена морского офицера переживала также в одиночестве. Как только это стало возможно, Софья с сыном перебралась к мужу в Гельсингфорс, где размещался штаб Балтийского флота.
Она надеялась, что, наконец, хоть здесь, они смогут жить семьей все вместе и быть счастливы, но судьба не была к ней благосклонна. В 1915 году в Гельсингфорс переехала жена полкового друга Колчака, тоже морского офицера Сергея Тимирева, Анна Васильевна Тимирева.
Анна Васильевна Тимирева
Как известно, между Анной и Колчаком достаточно быстро вспыхнуло взаимное чувство, которое они совершенно не собирались скрывать. При этом у Тимиревой был годовалый сын Владимир, а ее муж также оставался в подчинении Александра Васильевича.
Можно только догадываться, как тяжело Софье Федоровне было со стороны смотреть на роман своего мужа, не высказывая даже недовольства.
В своих мемуарах Анна Тимирева напишет, что жена Колчака всегда относилась к ней хорошо и ни в чем не обвиняла ни ее, ни своего мужа.
Ростислав Колчак же позже так и не смог понять и принять выбора отца. «Их роман красив для романистов. Но когда двое людей, обвенчанные с другими в церкви, считающие себя православными, на глазах у всех предаются своим порывам, это выглядело странно!» (из воспоминаний Ростислава Колчака)
Кадр из фильма «Адмиралъ», Анна Тимирева (Елизавета Боярская) и Софья Колчак (Анна Ковальчук)
В 1916 году Софья с сыном переехали в Севастополь, где и оставались, ожидая от отца семейства дальнейших указаний. В это время Колчак был разжалован и отправлен в США. Через какое-то время Севастополь заняли большевики и начались расстрелы.
Софье приходилось прятаться под чужими именами, сына ей удалось на время отправить к родственникам в Каменец-Подольский. Она все ждала и ждала помощи от мужа, когда узнала, что он возвращается в Россию, а сопровождает его … Анна Тимирева.
С помощью британских союзников на английском корабле ей удалось бежать заграницу, где она воссоединилась с сыном. В эмиграции они жили во Франции.
Русский дом в Сент-Женевьев-де-Буа, где вдова адмирала жила в последние годы.
Остро не хватало денег: Софье приходилось сдавать в ломбард все уцелевшие ценные вещи, перепродавать свои платья и заниматься любой работой, чтобы прокормить сына, которому она и посвятила дальнейшую жизнь.
Усилия Софьи были не напрасны: Ростислав вырос прекрасным мужчиной, закончил Сорбонну, выступил в рядах французской армии в годы Второй мировой войны.
Умерла Софья Федоровна на 80-м году жизни в 1956 году, Ростислав пережил ее лишь на девять лет.
К этой женщине относились по-разному: одни осуждали, другие восхищались. Но ей, по большому счету, было неважно, какие эмоции она вызывает.
Жизнь Анны Тимиревой была сложной, трагичной, и главной в ней была любовь. Анна Тимирева и Александр Колчак познакомились в 1915 году в Гельсингфорсе, куда перевели из Петрограда ее мужа, капитана I ранга Сергея Тимирева.
Первая встреча — в доме контр-адмирала Николая Подгурского, общего знакомого Колчака и Тимирева, — оказалась фатальной. «Нас несло, как на гребне волны», — писала Тимирева впоследствии.
«Тимирева была очень живой, остроумной и обаятельной женщиной. Помимо женского очарования, Колчака, любившего ее восторженной, чуть пугливой даже любовью, восхищали ее острый ум и интерес к политике», — говорит профессор кафедры истории России РГПУ им. Герцена Анатолий Смолин, готовивший к изданию письма Тимиревой к Колчаку.
Сама Тимирева вспоминала: «Мы жили в Петрограде, ему пришлось ехать в Гельсингфорс. Когда я провожала его на вокзале, мимо нас стремительно прошел невысокий, широкоплечий офицер.
Муж сказал мне: «Ты знаешь, кто это? Это Колчак-Полярный. Он недавно вернулся из северной экспедиции». У меня осталось только впечатление стремительной походки, энергичного шага».
Жена Колчака, Софья Федоровна Омирова, смолянка, была его ровесницей. В семье рос сын Славушка, немного старше Оди — Володи Тимирева.
Анна Васильевна и Софья Федоровна много бывали вместе, летом снимали соседние дачи. Когда моряки возвращались из походов, устраивались встречи, вечера, балы. Не заметить Колчака, конечно, было нельзя.
Где бы он ни появлялся, оказывался в центре, а все вокруг превращалось в праздник. Когда пришел приказ о переводе Колчака на Черное море, офицеры устроили проводы в Морском собрании. Его обожали. Анна Васильевна и Колчак то гуляли по аллеям парка, то возвращались в залу.
«Я сказала ему, что люблю его. И он ответил: «Я не говорил Вам, что люблю Вас"». Им было и горько, оттого, что расстаются, и радостно от того, что сейчас, в эту минуту они вместе, и никто их не тревожит.
Анна Васильевна решила: «Ну, вот и конец». Будет ли он писать ей? Другие люди, новые встречи. Он увлекающийся человек. В апреле 1917 года командующий Черноморским флотом адмирал Колчак был вызван в Петроград для доклада правительству о положении дел.
Из этой встречи он вынес окончательное убеждение, что российская армия совершенно потеряла боеспособность, а Временное правительство фактически не имеет никакой власти.
Они встречались в те дни, когда Колчак был в Петрограде по вызову Временного правительства Вернувшись в Севастополь, он убрал из каюты ее фотографии в тяжелый судовой ящик, который и сам не всегда мог открыть. Они пытались прекратить переписку, но были не в силах этого сделать.
Колчак писал, что мог бы согласится с окончанием эпистолярных отношений как со свершившимся фактом, но и в мыслях не допускал самому положить этому начало.
Немного спустя он написал ей: «Если бы Вы могли бы уделить мне пять минут, во время которых я просто сказал бы Вам, что я думаю и что переживаю, и Вы ответили бы мне — хоть: «Вы ошибаетесь, то, что Вы думаете, — это неверно, я жалею Вас, но я не ставлю в вину Вам крушение Ваших планов», — я уехал бы с прежним обожанием и верой в Вас, Анна Васильевна.
Но случилось так, что это было невозможно. Ведь только от Вас, и ни от кого больше, мне не надо было в эти минуты отчаяния и горя — помощи, которую бы Вы могли мне оказать двумя-тремя словами. Я уехал от Вас, у меня не было слов сказать Вам что-либо».
Летом 1918 года Анна Васильевна с мужем ехала во Владивосток и, будучи проездом в Благовещенске, узнала, что сравнительно недалеко, в Харбине, находится Колчак. Ее письмо нашло его. В нем были такие строки: «Милый Александр Васильевич, далекая любовь моя… чего бы я дала, чтобы побывать с Вами, взглянуть в Ваши милые темные глаза…».
Вскоре приходит ответ: «Передо мной лежит Ваше письмо, и я не знаю — действительность это или я сам до него додумался». Ей было 22 года, ему – 41, и к моменту их встречи Колчак успел исследовать воды четырех океанов и двадцати морей, объехал (первый раз) вокруг Земли, выпустил две книги, заслужил ряд русских и иностранных орденов.
Между их первой встречей и последней — пять лет. Бoльшую часть этого времени они жили порознь, у каждого — своя семья. Месяцами и даже годами не виделись.
Окончательно решив соединиться с Колчаком, Тимирева объявила мужу о своем намерении «всегда быть вблизи Александра Васильевича». В августе 1918 года постановлением Владивостокской консистории она была официально разведена с мужем и после этого считала себя женой Колчака.
Потом в своих воспоминаниях Анна Васильевна писала: «А. В. приходил измученный. Мы сидели поодаль и разговаривали. Я протянула руку и коснулась его лица — и в то же мгновение он уснул.
А я сидела, боясь шевелиться, чтобы не разбудить его. Рука у меня затекла, а я все смотрела на дорогое и измученное лицо спящего. И тут я поняла, что никогда не уеду от него, что, кроме этого человека, нет у меня ничего, и мое место — с ним».
К октябрю 1919 года после успехов колчаковских войск тучи над ними стали сгущаться. В это время Колчак в очередной раз отправился на фронт. С ним поехал и главноуправляющий делами Верховного правителя и Совета министров, профессор одного из Омских институтов Г. К. Гинс, человек наблюдательный, с аналитическим складом ума.
Он пишет в своих воспоминаниях: «…За эту поездку я впервые получил возможность ближе узнать адмирала. Что это за человек, которому выпала такая исключительная роль? Он добр и в то же время суров, отзывчив — и в то же время стесняется человеческих чувств, скрывает мягкость души напускной суровостью.
Он проявляет нетерпеливость, упрямство, выходит из себя, грозит — и потом остывает, делается уступчивым, разводит безнадежно руками. Он рвется к народу, к солдатам, а когда видит их, не знает, что им сказать.
Десять дней мы провели на одном пароходе, в близком соседстве по каютам и за общим столом кают-компании. Я видел, с каким удовольствием уходил адмирал к себе в каюту читать книги, и я понял, что он прежде всего моряк, по привычкам. Вождь армии и вождь флота — люди совсем разные. Бонапарт не может появиться среди моряков».
Анна Васильевна была счастлива. После того как на железной дороге произошла авария, Александр Васильевич перевел ее в свой вагон. Теперь она круглые сутки рядом с любимым, в гуще его дел, в штабе Верховного правителя России на правах переводчицы.
Но счастье длилось недолго: вместе они пробыли с лета 1918 г. по январь 1920-го. До самого конца они обращались друг к другу на «вы» и по имени-отчеству. В сохранившихся письмах — их всего 53 — только раз у нее вырывается — «Сашенька»: «Шибко худо есть, Сашенька, милый мой, Господи, когда Вы только вернетесь, мне холодно, тоскливо и так одиноко без Вас».
После объявления приговора Колчак просил дать ему свидание с Анной Васильевной, в ответ услышав громкий хохот присутствующих.
За несколько часов до расстрела Колчак написал Анне Васильевне записку, так до нее и не дошедшую: «Дорогая голубка моя, я получил твою записку, спасибо за твою ласку и заботы обо мне. Не беспокойся обо мне. Я чувствую себя лучше, мои простуды проходят. Думаю, что перевод в другую камеру невозможен. Я думаю только о тебе и твоей участи.
О себе не беспокоюсь — все известно заранее. За каждым моим шагом следят, и мне очень трудно писать. Пиши мне. Твои записки — единственная радость, какую я могу иметь. Я молюсь за тебя и преклоняюсь перед твоим самопожертвованием. Милая, обожаемая моя, не беспокойся за меня и сохрани себя. До свидания, целую твои руки».
«Я была арестована в поезде адмирала Колчака и вместе с ним. Мне было тогда 26 лет, я любила его и была с ним близка и не могла оставить его в последние годы его жизни. Вот, в сущности, и все. Я никогда не была политической фигурой, и ко мне лично никаких обвинений не предъявлялось», — писала Анна Васильевна в своих заявлениях о реабилитации.
Выйдя из лагеря, Тимирева подала местным властям прошение о выезде в Харбин, где в это время жил ее первый муж Сергей Тимирев. В ответ получила короткую резолюцию «Отказать» и год тюремного заключения. Третий арест последовал в 1922 году, четвертый — в 1925-м. Обвинение: «За связь с иностранцами и бывшими белыми офицерами».
Ее приговорили к трем годам тюрьмы. Освободившись, Анна Васильевна вышла замуж за инженера-путейца Владимира Книпера. Но весной 1935 года — новый арест за «сокрытие своего прошлого», лагерь, вскоре замененный поднадзорным проживанием в Вышнем Волочке и Малоярославце.
Работала швеей, вязальщицей, дворничихой. В 1938 году — снова арест, шестой по счету. На свободу она выходит после окончания войны.
Из родных почти никого: ее 24-летнего сына от брака с Тимиревым Володю, талантливого художника, расстреляли 17 мая 1938 года. Муж Владимир Книпер умер от инфаркта в 1942-м.
Ей по-прежнему не разрешают жить в Москве, и она перебирается в Щербаков (ныне Рыбинск) Ярославской области, где Книпер-Тимиревой предлагают работу бутафором в местном драмтеатре.
52-летняя Анна живет в Рыбинске в жуткой нищете — очереди за хлебом с пяти утра с номерком на ладошке, вода из колонки на улице, как довесок к скудному рациону походы в окрестные леса за грибами.
Через два года Анну элементарно подставили свои же коллеги по цеху — актеры местного драмтеатра. Якобы за антисоветскую пропаганду. В конце 1949-го следует арест, десять месяцев ярославской тюрьмы и этап в Енисейск. Через четыре года, в 1954-м, ее отпускают, но опять не дальше Рыбинска.
Анна Васильевна возвращается в театр. Ей идет седьмой десяток, она вынуждена тяжко работать, просто чтобы добывать себе пропитание, на получение пенсии рассчитывать не приходится: лагерная работа в зачет не шла.
Руки у Анны Васильевны были золотые. Удивительно талантливый человек, в юности она занималась рисунком и живописью в частной студии, позднее в ссылках ей приходилось работать и инструктором по росписи игрушек, и художником-оформителем.
Аккуратная интеллигентная старушка с короткими седыми волосами и яркими живыми глазами. Никто в Рыбинске не знал истории Анны Васильевны, ее происхождения, ее любовной трагедии, связанной с Колчаком.
Только вот почему-то режиссер театра, уважаемый человек, да еще с дворянским происхождением, всякий раз, когда Анну Васильевну видел, подходил и целовал ей руку.
С чего бы такие знаки внимания какой-то бутафорше, шептались за кулисами. Некоторые недолюбливали ее за резкость и прямодушие. Поэт Юрий Кублановский вспоминал встречу с одной очень уже пожилой дамой из Рыбинска, которую он спросил о Тимиревой.
«Высокомерная, замкнутая была», — вспоминала дама. «Да ведь с вами только разговорись, сразу бы донесли», — полушутя сказал Кублановский. Дама не возмутилась, а согласно кивнула: «Это правда».
…«Мне 61 год, теперь я в ссылке. Все, что было 35 лет назад, теперь уже только история. Я не знаю, кому и зачем нужно, чтобы последние годы моей жизни проходили в таких уже невыносимых для меня условиях. Я прошу Вас покончить со всем этим и дать мне возможность дышать и жить то недолгое время, что мне осталось», — пишет в 1954 году Анна Васильевна Маленкову.
Но реабилитацию она получит только в 1960-м. Тогда и скажет в одном из писем близким в Москву: «Рыбинск как-то исчерпался».
Кстати, в Рыбинске в одно время с Анной жила и племянница Колчака Ольга. Несколько раз Тимирева делала попытки связаться с ней, но та отказалась. По одной версии, Ольга не хотела встречаться с женщиной, развалившей семью дяди. По другой — боялась чекистов.
После реабилитации Тимирева поселилась в Москве.
Вся жизнь этой любящей и верной женщины представляла собой череду «отсидок», лагерей и допросов. В небольших перерывах бывшая заключенная, конечно, не могла и мечтать о нормальной постоянной работе, перебивалась чем придется: работала библиотекарем, архивариусом, дошкольным воспитателем, чертёжником, ретушёром, картографом, вышивальщицей, инструктором по росписи игрушек, маляром, бутафором и художником в театре. Порой приходилось сидеть без работы, перебиваться случайными заработками.
В 1960-м году Анна Васильевна наконец сумела обосноваться в Москве. Крохотная комнатка в коммуналке на Плющихе и пенсия в 45 рублей, – наверное, после всех испытаний она просто радовалась спокойствию и возможности не бояться ночных звонков в дверь.
По воспоминаниям знакомых, «мадам Колчак» в те годы была бодрой пожилой женщиной с живыми глазами и прекрасными манерами, которые годы отсидок не смогли вытравить из неё.
Через общих знакомых об Анне Васильевне узнал режиссер Сергей Бондарчук и пригласил на съемки киноэпопеи «Война и мир» в качестве консультанта.
Благодаря этому мы можем с вами увидеть Анну Тимирёву-Книпер в нескольких кадрах, на первом балу Наташи Ростовой. Благородная старушка, которая стоит рядом с режиссером в образе молодого Пьера Безухова – это она.
Умерла она 31 января 1975 года. За пять лет до смерти, в 1970-м, она пишет строчки, посвященные главной любви своей жизни — Александру Колчаку:
Полвека не могу принять — Ничем нельзя помочь: И все уходишь ты опять В ту роковую ночь. А я осуждена идти, Пока не минет срок, И перепутаны пути Исхоженных дорог… Но если я еще жива Наперекор судьбе, То только как любовь твоя И память о тебе…
Лучик .* Судьба, которая до этого ее не щадила, вдруг решила подарить ей шанс. Да такой, что все знакомые ахнули. Артем словно сошел со страницы журнала. С ямочкой на подбородке, большими зелеными глазами, темноволосый, атлетически сложенный. Валя никогда раньше не видела таких красивых мужчин.
В тот день в кафе на него смотрели абсолютно все! А он беззаботно пил кофе. И читал газету! Остальные-то сидели, уткнувшись в телефоны.
Валя тоже читала книгу. Она любила иногда зайти сюда. Попить чаю, съесть пончики. На какие-то минуты отвлечься. Прежде, чем снова погружаться в пучины отчаяния.
Незнакомец наделал переполоха, когда появился. Три молоденьких девушки, тут же забыв о гаджетах, принялись призывно улыбаться, то и дело проходя мимо него. То к стойке, то в дамскую комнату. Демонстрировали безупречные фигуры. Ноль реакции. Девушки обиженно надулись. Они и правда, были очень хороши. С минимумом одежды.
Валя в длинном ситцевом платье в цветочек и с косой почувствовала себя неуклюжей. Она так и не научилась одеваться, как того требовала городская мода. «Деревня», — дразнила ее коллега Юлька. И была права, наверное.
Косметикой Валя тоже почти не пользовалась. У нее были пшеничного цвета волосы, глаза глубокого синего цвета, а брови и ресницы будто поцелованные солнцем, золотистые. Но это была приглушенная, неброская красота.
Валя уже решила уходить, подняла глаза. И вдруг встретилась с незнакомцем взглядом. Он смотрел очень серьезно, не мигая. Она покраснела. Торопливо встала. Вышла на улицу. И, не оглядываясь, направилась по дороге вниз.
— Девушка, постойте. Вы книгу забыли! — раздалось сзади.
Он подбежал, чуть запыхавшись. Валя пробормотала «спасибо» и сделала попытку уйти.
— Я вас чем-то напугал? Извините, если так. Меня зовут Артем. Вы не возражаете, если я вас провожу?
Дальше они пошли вдвоем. Уже позже Валя узнает, что он бросил свой автомобиль у кафе. И устремился за ней пешком.
Друг Артема Матвей, ухмыльнувшись, скажет по этому поводу:
— Надоели Темычу суперсовременные бабы. Как под копирку. Губыбровинос))) Ничего натурального. А тут «сделано в деревне». Красота! К тому же умная. Книжки читает. Темыч тоже по этому делу повернут. Очутилась девица Валя в нужное время в нужном месте! К тому же это ненадолго, он ее кинет, когда наиграется.
Матвей ошибся. Артем влюбился в Валю. Так бывает. Пусть и редко, но с первого взгляда. Парадокс, но Валя пришлась ко двору даже в его доме. Где царила рафинированная мама Луиза Робертовна и папа Альберт Федорович.
У них сеть магазинов была в их городе.
— Неиспорченная девушка. Пусть наивная. Хорошенькая. Такая проматывать деньги не будет, бездельничать тоже. Сыну станет хорошей женой. Ее пообтесать, так будет еще какой толк! — говорила подружке Луиза Робертовна.
Валя была влюблена и счастлива. Казалось бы, вот она, вселенская радость и все, розовый финал готов? Нет. Потому что была еще Лучик. Валина дочка. О существовании которой жених ничего не знал.
Валя понимала, что сказать надо. Лучика звали Машей. Но она была такой милой солнечной девчушкой, что все ее так и звали: «Лучик».
Когда родителей Вали не стало, ей рожать надо было через месяц. Но отец ребенка, увидев дочку, потрясенно прошептал: «Дауниха. Откажись от нее! Или я уйду!». Валя не отказалась. И любимый исчез в неизвестном направлении. Лучик родилась слабенькой. Нужны были деньги на лечение.
Беда пришла еще одна — пропойцы-соседи уснули. Огонь от них на Валин домик переметнулся. Она, в чем была, только и успела с Лучиком выскочить. Поехала в город к тетке. Та поморщившись, денег дала на первое время. Но больше сказала не приходить. А когда Валя робко заикнулась, не могла бы она иногда посидеть с дочерью, последовало:
— Ты в своем уме? Была бы она у тебя нормальная, может, я б еще и согласилась. Но с таким… Нет уж!
Лучику было сейчас четыре. И пока Валя работала, с ней сидела няня. Педагог на пенсии. Валя настраивала себя, что будет всегда одна с дочкой. Работала, крутилась. Она была медсестрой. Часто брала дополнительные дежурства. На дом к людям ходила. И вот тут и появился Артем.
Однажды за столом подруга его матери принялась рассуждать о генетике. И выдвинула мысль, что неполноценных людей быть не должно. Что, мол, только сильные. Только красивые. Только умные. Имеют право на жизнь. И подытожила словами:
— Если бы у меня был ребенок с дефектом, то сразу бы в детдом сдала, не задумываясь!
Валя дальше, как в тумане сидела. Наверное, мать Артема подругу поддержала. Она и не помнила уже. А ей советовали:
— Спрячь свою дочку подальше! И фото убери. Артем никогда на тебе не женится, если ее увидит.
Валя плакала ночами, обнимая Лучика. Она понимала, что ее любимый человек и его семья девочку не примут. А ей хотелось выйти замуж. Потому, что любила. И Артем бы мог дочке помочь, у него есть для этого возможности. Скрыть Лучика? Предать ее?
Однажды ее уже предал родной отец. О, Валя думала об этом. Можно же дать денег той няне. Чтобы она поселилась с девочкой. Она одинокая пенсионерка, наверняка бы согласилась. И Валя бы их иногда навещала. Фото дочери не было необходимости убирать. С Артемом они встречались в его коттедже за городом. Он не поднимался к ней домой. Да и какой это дом? Съемная квартира.
В общем, неизвестно, сколько бы это все продолжалось, но Артем вдруг сделал через 3 месяца Вале предложение.
— И что? Ты согласилась? — сощурила глаза коллега Юлька.
— Я… да, — прошептала Валя.
— А о ребенке своем ты ему сказала? А? — не отставала та.
— Нет. Нет. Я… боюсь. Может, после свадьбы сказать? — Валя схватилась за голову и вышла.
— Он не женится на тебе, конечно. Если узнает. И почему вот такой должен достаться шикарный мужик? — подумала Юлька. После чего приняла решение…
Валя как раз собирала вещи Лучика в квартире няни. В дверь позвонили. Пожилая женщина со словами:
Лучик, что-то лепеча, устремилась следом. И тут у Вали внутри все замерло. Ей показалось, что она слышит голос Артема. На негнущихся ногах вышла в коридор. Там стоял ее жених. И его мать. Позади в проеме маячила Юлька со злым лицом. Луиза Робертовна, совсем бледная, опустилась на стул. Жених потрясенно смотрел на Валю.
— Тетя… Здравствуйте, тетя. Какая у вас шляпка красивая! И пуговки золотые, как у принцессы! Тетя, вы как фея, — Лучик подошла к маме Валиного жениха, протягивая ладошку.
Валя закрыла глаза. Все. Сказке конец. Сейчас Луиза Робертовна унизительно скажет обидные слова. И они уйдут. Валя хотела сделать шаг к дочери.
И тут произошло то, чего она никак не ожидала!
— Здравствуй, деточка. Как тебя зовут, малышка? Ты извини, я без подарков. Но мы можем сейчас прямо пойти в магазин. И купить тебе куклу. Или что сама захочешь! — и суровая мать Артема взяла Лучика на руки.
На заднем фоне потрясенно открыла рот Юлька-предательница. Именно она сбегала к матери Артема и к нему самому. Они были в офисе. И предложила съездить по одному адресу, чтобы узнать тайну, которую скрывает его невеста. Лучик лепетала что-то.
— Она очень хорошенькая. Ты почему ничего не говорила? — Артем подошел вплотную к Вале.
И она, находившаяся в сильном нервном напряжении последние дни, разрыдалась у него на плече. А потом они поехали в магазин. И Лучик все прижимала к себе большого пупса, не сводя восторженных глаз с Луизы Робертовны. И та с нежностью нянчилась с малышкой. И папа Артема, познакомившись с Лучиком, не спускал ее с рук весь вечер.
Не могли же они просто играть? Валя — не дочка олигарха, чтобы принимать их вот так, с восторгом. Поздно вечером, когда Лучик уже спала, Луиза Робертовна позвала Валю в свой кабинет.
— Сейчас… Она просто не хотела при ребенке. Произнесет, чтобы убирались, — Валя вся сжалась в кресле.
А Луиза Робертовна вдруг положила ей на колени фотографию. Вначале Вале показалось, что это ее дочка. Но приглядевшись, она поняла — другая девочка.
— Моя дочка. Майя. Она прожила всего шесть лет. Младшая сестра Артема. Он обожал ее. Родила я Маечку поздно. И потом все годы стараюсь быть сильной. И отпустить свою девочку. Но не получается. Валя, Валя. Что ж ты нам раньше не рассказала? Неужели мы похожи на людей, которые бы не приняли ребенка? — покачала головой мама Артема.
— Она же… другая немного. Вот я и… Вы правы, это была моя слабость и малодушие. Стыдно очень! — всхлипнула Валя.
И они еще долго проговорили, почти до рассвета. А на свадьбе Лучик торжественно несла кольца. Счастье порой не спрашивает статусов, внешности и прочего. Оно просто приходит на твердых ножках и сводит совершенно разных людей вместе. Тех, что предназначены друг другу свыше)))
Варежка Изабелла Петровна была женщиной умной, образованной, всеми уважаемой. Природа не обошла её ни красотой, ни талантами. Ей никто не давал больше шестидесяти, хотя она давно переступила порог восьмого десятка. Но до сих пор закрашивала седину, держала гордо спину и не выходила из дому без яркой помады на губах.
Изабеллу Петровну ценили в трудовом коллективе, где она проработала двадцать пять лет, дослужившись до начальника отдела. При выходе на пенсию вручили путёвку в Сочи (между прочим, не каждый пенсионер НИИ удостаивался такого подарка – в ходу были часы да утюги).
Изабеллу Петровну всегда окружали подруги, среди которых были и весьма выдающиеся. Например, оперная певица Регина Калмыкова, с которой они познакомились в санатории.
Изабелла Петровна много лет ходила потом в музыкальный театр по контрамарке, сидела на приставном стуле и знала наизусть весь репертуар.
Или взять диктора рижского телевидения Эмилию Сергеевну, которая дружила с женой Раймонда Паулса. Однажды Эмилия пригласила Изабеллу к себе в гости, в Ригу на католическое Рождество, пообещав познакомить с маэстро, но некстати прорвало батарею, и поездку пришлось отменить.
Изабелла Петровна прекрасно читала стихи, особенно любила декламировать под рояль. Однажды с поэмой «Мцыри» она выиграла городской конкурс чтецов, была награждена почётной грамотой и билетом в Останкино на запись «Голубого огонька».
Видела своими глазами Льва Лещенко и Софию Ротару. Полдня пила шипучку, слушала выступления и по команде ассистента кидала серпантин. После записи в Останкино была Третьяковская галерея и ГУМ. Словом, культурная жизнь Изабеллы Петровны была яркой и насыщенной.
Вот только с дочерью не повезло. И в кого только такая уродилась? Не иначе в отца, в светлаковскую их породу. Дочь Таня с детства была дерзкой и колючей.
Прекрасным не интересовалась. На лицо – так себе, носатая в отца, да в тётку Дусю, глаза – дедовы, от Изабеллы только волос густой достался, да и то поседела рано, как и все Светлаковы.
Краситься дочь не умела, на просьбы матери замазать прыщи огрызалась. Одевалась, как придётся. Не было в ней ни женского шарма, ни грамма кокетства. Правда, училась всегда на одни пятёрки, а потом важные посты занимала – хоть чем-то можно было гордиться Изабелле Петровне.
Зато гонору у Татьяны! Всё всегда делала по-своему, наперекор ей. А в последние годы и вовсе отвернулась – не звонит, не заходит, не интересуется ни здоровьем, ни культурной жизнью матери.
Как чужая. Впрочем, чужой она стала ещё раньше, когда стала заступаться за отца – неотёсанного невежу, с которым промаялась Изабелла Петровна без малого полвека. А как помер отец – так и вовсе замкнулась на все замки, будто и нет у неё родной матери.
***
Изабелла Петровна развернулась в кресле и, не вставая, достала с полки новый сборник кроссвордов. Щёлкать кроссворды – было её любимым развлечением.
Именно в этом занятии открывалась вся глубина её эрудиции, вся мощь незаурядной памяти. Ну и о медицинских показаниях она не забывала – ведь известно, что интеллектуальная деятельность вроде разгадывания кроссвордов отличная профилактика болезни Альцгеймера и прочих проявлений старческого слабоумия.
Покойный муж отмахивался от её советов – и вот результат: на склоне лет стал нелюдимым как бирюк, не спал по ночам, заговаривал сам с собой, да людей в парке пугал своими ужимками. Хоть кол на голове теши! Но теперь тесать кол было не на ком.
Не успела Изабелла Петровна вставить шестым по горизонтали слово «телефон», как аппарат на тумбочке громко затрещал.
– В филармонию пойдешь? – с ходу спросила Нина, её товарка по культпоходам. – Мне Светлана Игоревна четыре билета обещала.
– Разумеется, – Изабелла Петровна никогда не отказывалась от возможности бесплатно насладиться классической музыкой. – А кто ещё идёт?
– Марина с мужем, – ответила подруга.
– Так он же у неё глухой на оба уха и после инсульта еле ходит? – удивилась Изабелла Петровна.
– Да, знаю. Но говорит, только с ним или не пойдёт вовсе. Слушай, а может, Татьяне своей предложишь?
– Таньке-то? Что ты – её не дозовёшься, она занятая! К матери дорогу совсем забыла, – размотав шнур и уютно устроившись в кресле, Изабелла Петровна оседлала любимую тему.
– Начинаю рассказывать ей что-то, а она только «да» или «нет». Всё некогда ей. Как про отца заговорю – так и вовсе «кошки в дыбошки».
И за что мне такое мучение? Вот уродилась-то дочка – врагу не пожелаешь! У всех дети как дети, а у меня… – она закатывала глаза и переносилась в ту самую весну с бескровным небом и тонкими стебельками бледных тюльпанов, зажатых в руке Толика.
***
«Белла, Беллочка, рыжая белочка, – бормотал он, узнав о случайной беременности.
– Оставь ребёночка, я буду лучшим отцом в мире!» Стоял на коленях, умолял, плакал, обещал звёзды с небес, только бы Белла аборт не делала. Уговорил. Оставила. И что? Полюбуйтесь, что получилось! Вся жизнь после этого пошла наперекосяк.
Звёзд Изабелла Петровна от мужа так и не дождалась – да и что ждать от неудачника? Поспешно расписались, пока не было заметно живота.
А летом сыграли свадьбу, в деревне, у Толиковой родни. Ну как свадьбу? Нагнали самогонки, закололи поросёнка. Поставили под старыми яблонями столы, настелили лавки, да посуду по соседям собрали. Гармонь и бубен.
Вот и вся свадьба. Из гостей – Толикова мать, сестра Дуська и Лёшка, деревенский сосед, он же свидетель. С Беллиной стороны, кроме дядьки и нескольких институтских подруг никого не было.
Зинаиду Николаевну Белла не пригласила принципиально. Она и матерью-то её перестала называть, как только узнала, что та ей и не мать вовсе, а так только опекунша.
Понятное дело, опеку взяла под напором мужа-фронтовика – родного Беллиного дядьки. Своих детей у них не было. Но паспорт с чужой фамилией, выданный на совершеннолетие, всё расставил по местам.
Обида на Зинаиду Николаевну, тлевшая долгие годы, получила документальное обоснование, обросла новыми колючками. После выпускного Белла собрала чемодан и уехала учиться в Самару. Не писала – да и с какой стати писать чужим людям?
Вернувшись, поставила перед дядькой вопрос ребром: или я – или она (имея в виду мачеху). Дядька долго решал, но так ничего и не решил. Умер от старой фронтовой раны за месяц до родов.
Сразу после похорон Зинаида Николаевна молча перебралась к сестре, оставив квартиру молодым. И Белла стала считать себя отныне сиротой.
***
Ровно в середине зимы родилась Тата. Дурацкое прозвище, данное дочке мужем, выводило Изабеллу из себя. Ещё больше злила его внезапная нежность к малышке. «Таня» – поправляла она, туго пеленая крикливую, худосочную девочку с оттопыренными ушами.
Но Толик лишь улыбался, стелил в коляску стёганое одеяльце и уходил со своей Татой в парк. Белла дулась, но недолго. Ставила пластинку Вивальди, наряжалась перед зеркалом, утягивая шелками располневшую фигуру, со вкусом красила ресницы и шла с незамужними подругами в кафе.
Дочь росла гадким утёнком – худой и нескладной. Вечно сутулилась, за что частенько получала от Беллы хлёсткие напоминания по острым, торчащим вразнобой лопаткам.
– Девочка должна ходить гордо, нести себя, как хрустальную вазу! – наставляла Изабелла, показывая на себе пример правильной, горделивой осанки.
Но Тата, упрямица, стоило только матери отвернуться, снова вжимала голову в плечи и плелась на полусогнутых ногах во двор, играть в классики.
Или запрётся у себя в комнате с книжкой и ничего не слышит – не дозовёшься! А иной раз глянет исподлобья – чисто тётка Дуся, аж оторопь берёт! Если бы Изабелла Петровна только знала, что в роду у Светлаковых есть психбольные, – ни за что бы не поддалась на уговоры Толика. Но что теперь говорить!
***
Однажды, когда Татьяна ещё училась в институте, Изабелла Петровна взялась как-то разбирать её письменный стол. В нижнем ящике, среди старых конспектов обнаружила тонкую пачку перехваченных резинкой писем.
Все они были адресованы отцу, когда тот лежал в больнице с сердцем. Дрожа от нетерпения, мать вскрыла первое, что попалось под руку, и сразу наткнулась на приторное сюсюканье: «Дорогой папочка, – писала дочь, – ты главное ни о чём не волнуйся. Я тебя очень люблю. Тётю Дусю я обязательно навещу…» – и всё в таком же духе.
Остальные письма полны были тех же слащавых признаний. И это писала Танька, от которого слова доброго не дождёшься! К тому же выяснилось, что она знается не только с психической Дуськой, но и с Зинаидой Николаевной, тайком шляясь к той в гости. Выходит, и отец со своей роднёй, и чужая бабка ей дороже родной матери?!
Изабелла хотела порвать письма, но взяла себя в руки. Затаила обиду. На дочь за то, что та, оказывается, способна на телячьи нежности. На мужа, которому они достаются. На их общую тайну, существовавшую помимо неё, на подпольное чувство – незаслуженное, неправомерное, неподвластное её воле.
Уж она-то себе цену знала! Но отчего-то эти двое не считались с её самооценкой. И вообще ни в грош её не ставили! Следом накатила обида на судьбу за все унижения, предательства, за неоценённую её жертвенность. Изабелла Петровна почувствовала себя горько и подло обманутой.
Когда вернулся с работы Толик, первым делом потребовала объяснений у него. Но тот лишь привычно махнул рукой и отправился на кухню чистить картошку. Через десять минут на плите зашкворчало, он вышел розовощёкий, миролюбивый – видно где-то уже приложился! – полез обниматься и признаваться в любви.
Танька – та наоборот, зыркнула зверем и запёрлась в комнате. Ни слова не сказала в своё оправдание. Но после этого ни разу Изабелла Петровна не могла отыскать ни листочка личного.
А потом и вовсе появились компьютеры, и Татьянина жизнь стала для неё непроницаемым чёрным ящиком. Впрочем, дочь никогда не отказывала матери в её просьбах о помощи – отвезти, привезти, купить, забрать – это пожалуйста.
Но делала всё без огонька, бесчувственно, точно робот. А Изабелле Петровне требовалась любовь. И дочерняя нежность, положенная ей по праву кровного родства.
Несколько раз Татьяна писала матери письма. Но Изабелла Петровна на них не отвечала. «Что толку? Зачем связываться с больными людьми?!» – думала она, читая торопливые, плачущие навзрыд строки.
Совершенно же ясно, что подобный бред мог написать лишь человек не в себе. Танька таковой и была. Как и папаша её на старости лет. Видимо, Дуськины гены как-то передались по кривой в Толиков род. Эх, природа мать!
Лишь культура, книги и интеллектуальное общение спасали Изабеллу Петровну от скуки и примиряли с несправедливостью судьбы.
Да ещё сериалы по телевизору, уносящие в дальние дали, да кроссворды, да подруги, которым в любое время можно было рассказать о своём сиротстве, о постылом муже, отнявшем лучшие годы её жизни, о Танькиной неблагодарности. Тем и утешалась.
***
В третьем часу ночи зазвонил телефон. Изабелла Петровна убавила звук телевизора и, путаясь в полах халата, поспешила в коридор. Кто бы это мог быть в такой час?
– Не спишь? – спросил глухой, отдалённо знакомый голос.
– Кино смотрю, – механически ответила полуночница. – Кто это? – рука, сжимающая трубку, дрогнула.
– Белла, ты что, не узнаёшь меня? – удивился собеседник по ту сторону провода.
– Нет, – пробормотала женщина.
– Беллочка, ну хватит притворяться! Лучше скажи, ты уже придумала имя?
– Какое ещё имя?! – вспыхнула Изабелла Петровна.
– Что за глупый розыгрыш? Прекратите немедленно! Кто вы? Если сейчас же не представитесь – сообщу в полицию! – приклеенное к трубке ухо уловило издевательский смешок.
– Пожалуйста, если ты забыла – напомню: Анатолий Григорьевич Светлаков! – отрапортовал ночной абонент.
– Белла, ну хватит дуться! Лучше скажи – как назовёшь нашу дочку? Я уверен – это будет девочка! Такие красивые мамы должны рожать только дочек!
– Никакой дочки не будет! Ты меня обманул! Ты любишь её больше, чем меня! – взревела Изабелла Петровна. – Предатель!
– Что ты такое говоришь, Беллочка! Как я могу её любить больше тебя?! Её же нет! И потом я никого никогда не смогу полюбить больше, чем тебя!
– Врёшь! Смог! Смог! – вопила в трубку Изабелла Петровна.
– Поэтому её не будет! Никогда!
Телевизор сам собой прибавил громкость и по квартире разлилась ария Ленского из «Евгения Онегина». В стену заколотили. Изабелла Петровна швырнула трубку и распалённая кинулась к висящему в простенке зеркалу.
Оттуда на неё смотрела медноволосая красавица с узкими монгольскими глазами. Шелковый халат разметался над круглым животом. Из кромешной тьмы, сгустившейся позади медноволосой, выступил Толик – но не тот молодой, только что говоривший с нею по телефону, а старый – с впалыми щеками, небритый, в больничной пижаме. Он улыбался пустым ртом и тянул к ней узловатые руки: «Белла, Беллочка, рыжая белочка…».
***
Изабелла Петровна вскрикнула и проснулась. Села, тяжело дыша, выпрастывая из-под себя перекрученный халат. Телевизор работал на полную мощь. Нащупав пульт, она погасила экран и некоторое время сидела в тишине. Потом встала и пошла на кухню, шаркая тапочками.
Часы показывали 5:30. Мысли путались. Гудели трубы. Засохшая ветка царапала оконное стекло. Окно было таким мутным, что наступление дня Изабелла Петровна угадывала по звукам.
Раньше окна мыл Толик. Ещё раньше – Зинаида Николаевна, но очень давно, когда Белла ещё в школе училась. Когда ж это было? Десять, двадцать, сорок лет назад? А форточка уже тогда заедала…
Изабелла Петровна вдруг с ужасом поняла, что теряет память. Свою феноменальную память, которой так гордилась. Она давно забыла, сколько ей лет, есть ли у неё дочь или она так и не родила её, вопреки уговорам Толика? Жив ли муж, лежит ли снова в больнице? В какой? Или она похоронила его? Когда? Где?..
Вопросы беспокойно метались в её голове, натыкаясь на глыбы выученных наизусть поэм и арий, на словари, либретто, афоризмы, имена греческих богов и памятные даты.
Одно она помнила наверняка: жизнь была несправедлива к ней. Судьба не сложилась – и в этом были повинны другие люди. Те, которых она так и не могла ни вспомнить, ни забыть.
***
Утро прокралось в кухню воробьиным гамом, дребезгом первого трамвая и шарканьем метлы. Серая кухня чуть выцвела и поголубела. Изабелла Петровна поставила чайник, включила радио – по «Маяку» передавали Хабанеру из «Кармен».
Под финальные аккорды арии в замочной скважине послышался скрежет ключа, на пороге появилась женщина с седой чёлкой. «Из Собеса» – догадалась Изабелла Петровна. Раз в две недели она приходила к ней, приносила лекарства, кроссворды, оплаченные квитанции. Изабелла Петровна не помнила, когда и как записывалась на социальное обслуживание, но раз положено по закону – пусть приходит.
Правда, она давно собиралась написать заявление, чтобы прислали кого-то ещё вместо этой странной, так похожей на Дуську сотрудницы. Только не знала, как это сделать.
Выложив из сумки пакет с лекарствами и свежую стопку кроссвордов, женщина засучила рукава, взяла в кладовке ведро с тряпками и встала перед кухонным окном.
– Помою, – кивнула женщина. – А то совсем света белого не видно.
– Ишь ты, не видно ей, – пробурчала под нос хозяйка, но возражать не стала. Да и кто ещё согласится мыть ей окна бесплатно?
Она взяла брошюру с кроссвордами и пошла поближе к телевизору. Там как раз «Час оперетты» по каналу «Культура» должен начаться. А то эта сейчас раскроет окно – сквозняк будет.
***
Окно было старым, тугим, из окаменевшего дерева, с натёками многолетней краски – сейчас такие редко встретишь. Сползшая с петель узкая форточка так часто смазывалась маслом, что совсем перестала вмещаться в проём и болталась как ей вздумается. Только загнутый уголком гвоздик мог урезонить её в ветреную погоду.
Незнакомка спустила на пол буйный куст алоэ с жёсткими колючками на увядших листьях, сложила в раковину разнокалиберные чашки с отколотыми ручками, треснутые миски, пустые контейнеры, заполонившие широкий подоконник.
Сняла прогорклую штору, смела веником сухие листья, хлопья пыли и паутины. Она попыталась открыть окно, но шпингалет намертво врос в вековой слой краски. Форточка дрожала в ответ на жалкие потуги расшевелить раму. Пришлось воспользоваться молотком.
Женщина ударила по шпингалету и стучала до тех пор, пока не выбила его из гнезда. Дёрнула ручку изо всех сил, ещё раз – створка с треском распахнулась, прыснув сухой краской. Между стекол, среди жёлтой ваты, тополиного пуха, слюдяных крыльев мотыльков и прочей трухи обнаружилась… старая, свалявшаяся варежка. Уборщица отложила её на край стола и продолжила сражение с окном. Вторая рама подалась легче. Обнажился ржавый отлив в голубином помёте.
Женщина энергично вспенила воду и принялась слой за слоем смывать вековую грязь, помогая себе скребком и щёткой. Вода стекала мутными ручьями на предусмотрительно подстеленную клеёнку. Ошмётки птичьего помёта, липкой паутины летели в мусорное ведро. Несколько раз менялись вёдра, тряпки. В ход шли газета и нашатырь.
Широкий подоконник оттирала пастой в несколько заходов. Наконец, осталось лишь вытереть насухо стёкла и вернуть створки и шпингалеты в первоначальное положение. Женщина работала неистово, в каком-то обречённом исступлении.
Когда работа была почти завершена – оставалось только закрыть окно, – налетел ветер и чуть не сдул худую, нескладную фигуру работницы в оконную пасть, но та успела схватиться за раму. Рама скрипнула, но удержала её вес.
– Развела тут сквозняки! Простудить меня хочешь? – раздался недовольный голос и на пороге кухни появилась Изабелла Петровна с карандашом и кроссвордом в руках.
Старуха зажмурилась от яркого до боли света, хлынувшего сквозь вымытое окно. Закрыла лицо руками, а когда отняла ладони, взгляд её упал на старую варежку, лежавшую на краю стола.
Изабелла Петровна хотела было выругаться на то, что работница всякую дрянь на стол кладёт, но вместо этого неожиданно всхлипнула. Нахмурила брови, намереваясь предъявить претензии, но не смогла вымолвить ни слова. Подбородок её задрожал. Карандаш выпал из рук.
«Мама Зина» – выдавила она и слёзы полились из её глаз. Она вспомнила всё об этой варежке с уродливой снежинкой. Как мама потеряла вторую в парке, когда катались с горки. А уцелевшую приспособила под прихватку. Как брала этой варежкой чугунную сковороду и ловко вставляла её в форточку, чтобы поскорее остудить слишком горячий ужин. Как пришила к варежке петельку для удобства – так можно было вешать её на крючок.
Изабелла Петровна всхлипывала как в детстве, когда однажды мама долго не забирала её из садика, и казалось, что она уже никогда не придёт за ней. Вспомнила поминутно тот день – пыльный и душный, толстые пальцы паспортистки, документ с чужой фамилией и виноватые глаза матери.
Как объявила ей бойкот, промолчав три недели, не проронив ни слова. Только отцу, разжалованному в дядю Сашу, позволяла пару-тройку дежурных фраз. Как придумала называть неродную мать по имени отчеству – Зинаидой Николаевной.
Как вздыхал от этой перемены дядя и хватался за сердце. В памяти всплыли их письма в Самару, ни одно из которых не было удостоено ответа – так велика была обида.
Изабелла Петровна видела себя как в зеркале – вот она вернулась домой, гордая и независимая, с красным дипломом. А спустя полгода познакомилась с Толиком.
Вспомнила, как запретила маме появляться на свадьбе. И её глаза – сухие и обречённые. Долгие-долгие годы она отталкивала мать, находя тысячи причин и объяснений…
И ещё она вспомнила, что Толик сумел уговорить её не делать аборт. И что родилась девочка, как и хотел муж.
Изабелла Петровна медленно перевела взгляд с варежки на вжавшуюся в стенку незнакомку.
– Таточка! Дочка! – и упала без чувств.
***
Когда спустя месяц Изабеллу Петровну выписали из больницы, она не помнила ни одной поэмы, ни даже самого короткого стихотворения, не угадывала названий опер и не могла завершить ни одного афоризма. Кроссворды ушли в прошлое, ибо семьдесят процентов словарного запаса было безвозвратно утрачено.
Сериалы перестали интересовать Изабеллу Петровну, потому что каждый раз она сбивалась с сюжетной нити и не помнила имён героев. Подруги, видя такие перемены, сами собой отпали.
Зато Изабелла Петровна теперь помнила главное. Что у неё была мама Зина. Что был муж Толик, который полвека преданно её любил, и, пожалуй, любит до сих пор, раз так часто является во сне.
Только теперь он не мучает её расспросами, а просто улыбается в зеркале. Изабелла Петровна знает наверняка: у неё есть дочь Тата – и совсем неважно, кто она и какая. Главное, что это Тата.
