Янка всю свою взрослую жизнь была любовницей.

— Это у меня семейное, — говорила она.

Её мама тоже была любовницей. Правда, маленькая Янка тогда не знала этого слова и когда дядя Вова приходил к ним домой, одаривал девочку гостинчиками, а потом запирался с мамой в кухне, пил чай и разговаривал долгие разговоры, она мечтала, что, когда-нибудь, он придёт навсегда, сделает маме предложение, и, после красивой свадьбы, они будут гулять все втроём.

Ходить в кино, а ещё в парки по выходным. И крепко держаться за руки. Так же, как другие девочки её возраста ходят с отцами.

Но, однажды, Янка, которую взяла в парк семья подруги, увидела там дядю Вову с другой тёткой. Возле них, смеясь, крутились девочка её возраста и мальчик чуть помладше.

Дядя Вова вёл себя с детьми ровно так, как примеряла на себя в мечтах Янка. И это был крах. Янка ещё не понимала, как это, но, уже осознавала, что никакой свадьбы у мамы не будет. А у неё, семейных прогулок по выходным.

Потом Янка выросла и сама стала любовницей. Её собственный Вовка возник ниоткуда и прилип к ней, к красавице и мечте многих пацанов, накрепко. К своим двадцати с хвостиком у Вовки в анамнезе были жена, ребёнок и тесть с тёщей в двухкомнатной квартире.

Он приходил к Янке и бесконечно жаловался на жизнь, семейную неустроенность и постоянные скандалы. Янка жалела, откармливала какими-то невероятными обедами и слушала, слушала, слушала.

А ещё, он обещал развестись. Вот только нужно потерпеть немного. Когда выздоровеет ребёнок, вернётся из санатория тесть и упадёт очередной тунгусский метеорит. Янка ждала этот метеорит.

А пока, читала рецепты и изобретала всё более изысканные обеды. Она вила гнёздышко. Однажды, «метеорит упал» и Вовка всё-таки развёлся.

Видимо, его жену задолбали постоянные «командировки» и чужие женские духи на одежде мужа. Вовку выгнали из дома и жена подала на развод. Вовка и выгнался. Чтобы жениться не на Янке.

А Янка. Ну что Янка. Так и осталась любовницей. Для неё, кроме имени жены ничего не изменилось. Вовка всё так же приходил к ней в командировки, чтобы ныть уже на свою вторую.

К этому времени Янка повзрослела, набралась цинизма и поняла: «Нужно действовать!». Только, вторая супруга была не промах.

Разводиться с Вовкой она не собиралась, поэтому, старательно игнорировала все намёки на существование любовницы. Даже прямой телефонный разговор не помог.

Из года в год, эти отношения жрали Янку. Не отпускали, но и дышать не давали. У подруг создавались семьи, рождались и росли дети. А Янка жила своими иллюзиями.

Правда, гордая Янка, фиг бы кому призналась в иллюзорности своего мира. При малейших намёках на эту тему она лишь морщила носик и говорила: «Семья? Да зачем она мне! Я отвечаю только за себя и делаю, что хочу. Хочу, в отпуск на Мальдивы.

Хочу, не мою посуду и валяюсь на диване, а не картошку на даче окучиваю. Или, вот, взять детей. Вы их представляете в моей дизайнерской квартире? Они же обязательно всё разобьют и поломают. Оно мне надо?»

И только самые близкие знали, как на Янку накатывает в выходные, когда семьи в парке едят мороженку и смеются над чем-то общим. Когда новоиспечённый папаша придерживает карапуза на первой в его жизни карусели.

А особо накатывает в новый год. Когда распродажи и ёлки. Торговые центры, полные подарков, которые ей некому дарить. И семейные рождественские посиделки. А она в одиночестве.

Янка ненавидела это время. Мы с девчонками знали и всегда в эти дни старались её тормошить. Хотя, ей так не лучше. Потому что она знает, что мы знаем, и от этого неловко.

На последней из таких посиделок перед прошлым новым годом, Светка перепила и понеслась в откровенность.

— Ну чего ты ждёшь, никогда он на тебе не женится. — сказала ей.

— Знаю, — ответила Янка. – я уже и не жду.

— И что тогда? – спросили мы. И, после привычного уже рассказа, как ей хорошо в дизайнерской квартире, сквозь слёзы прорвалось про новогоднее одиночество.

Янка хлюпала носом, размазывая безупречный макияж. А мне хотелось убить Вовку. Потому что в отличие от самой Янки, мы его видели таким, каким он был, слабым, безвольным козлом, переложившим свои житейские невзгоды на плечи окружающих женщин. Инфантильным пятидесятилетним мальчиком, с мыслями и действиями детсадовца.

— А знаете, что самое хреновое?, — прорыдавшись спросила она.

– Он со второй сейчас вправду не очень живёт. Я с ужасом думаю, что она соберёт ему вещи и выкинет. Он припрётся ко мне. А я… У меня уже и любви то не осталось. Жалость, да. Привычка, да. Но, не любовь. И куда мне его?

— Туда, где ему место. На свалку.

– Светка у нас умеет быть резкой и честной.

— Не смогу я. Родной же. – хлюпнула напоследок Янка. И мы разбрелись по семьям, встречать новый год. Точнее, мы, встречать. А она, спать, делая вид, что это самый обычный день недели.

Этот новый год был особенный. Вовку выкинули прямо перед ним, как будто освобождаясь от старого. Он пришёл к Янке и они до утра гуляли по снежному городу. А ещё через день перевалявшаяся в сугробах Янка загремела в больницу с воспалением лёгких.

Пока валялась там, сначала в реанимации, а потом в палате, произошло две вещи.

1 — Вовка, скуля, вернулся ко второй. Это ещё в реанимации.

2 — Янка сдетонировала с терапевтом. А это уже в отделении. Янкины чувства были такими внезапными и мощными, что терапевт сдался без боя. С радостью и мурча.

Так что, к Янкиной выписке её ждало предложение и кольцо. Терапевт, ко всем своим достоинствам, ещё и оказался вдовцом.

Теперь по бывшей дизайнерской квартире ползают терапевтовы внуки, которых бросают на попечение дедки-бабки, постоянно путешествующие терапевтовы дети, и обрисовывают дорогущие обои несмываемыми маркерами.

А Янка мимимишет и облачает эти художества в рамочки. И ещё, ждёт нового года. Первого, настоящего, семейного. Это ведь не важно, сколько тебе лет, чтобы ждать нового и счастливого?

Оксана Кононова

По дороге в санаторий

Июнь, жара. В автобусе, катящем в санаторий «Загорье», невозможная духота. Чуть прохладней тем счастливчикам, которые сидят под вентиляционными люками. Но не всем нравятся сквозняки.

 Вот со своего места привстал худенький старичок и с силой захлопнул люк: «Не хватало, чтобы я еще простыл здесь!». Сразу становится как в бане.

Тогда со своего места привстает другой, полненький такой дедок. Он толкает тростью люк вверх, и в салон врывается струя прохладного воздуха.

— Ты чего фулюганишь? – фальцетом кричит худенький старичок и, вскочив с места, опять захлопывает люк.

– Говорю же, я больной, нельзя мне быть под сквозняком!

— А я здоровый, да? – багровеет толстячок.

– У меня астма! Осоловело дремавшие пассажиры оживают в предвкушении назревающего скандала. И он не заставил себя долго ждать. Толстенький дедок повторяет манипуляцию с тростью, и в салоне снова становится свежо.

— Да я тебя… Да я ветеран труда! У меня льготы! – почти визжит худой дедок и вновь тянется крючковатыми пальцами к люку.

— К-куда? – сипит толстячок и загнутой рукоятью своей трости перехватывает руку оппонента.

– Это еще надо посмотреть, чьи галифе ширше! Деды уже выбрались со своих мест и вот-вот схватятся врукопашную.

— А ну по местам! – гаркнул кто-то оглушительным басом. В проход вышло третье действующее лицо. Это оказалась кряжистая, как баобаб, тетка лет шестидесяти-шестидесяти пяти.

— Я кому сказала: сесть! Иначе применю силу. Чтобы было понятно, разъясняю: я тоже ветеран. Бывшая санитарка психиатрической больницы! И деды покорно вернулись на свои места.

— Ух ты, аж мороз по коже! – уважительно сказал худенький.

— А меня дак в жар бросило, — поддакнул толстячок.

– Какая женщина! Извините, голубушка, а вы тоже в санаторий едете? А как вас зовут? И всю оставшуюся дорогу деды, забыв про возраст и свои болячки, напропалую флиртовали с попутчицей.

По ее же команде они периодически закрывали и открывали вентиляционный люк – чтобы никому не было обидно. И в санаторий приехали друзьями.

© Марат Валеев