Это пасхальный рассказ накануне праздника. Про одну женщину, которая купила однажды кулич в красивой коробке. Безумно дорогой праздничный кулич, не какой-нибудь там дешёвый, кривоватый, с разноцветными крошками сверху.
Она купила этот дорогущий кулич от горя и от плохого настроения — такая была импульсивная покупка. Яйца она не красила, пасху из творога не делала, ей было очень плохо.
Она поссорилась со взрослым сыном, с любимым человеком рассталась и наговорила много плохих и страшных слов. Так бывает. И на работе ей сообщили, что ее должность сокращают. Пришло новое штатное расписание.
Вот она зашла в магазин деликатесов и схватила этот громадный кулич в красной с золотом коробке. Чтобы почувствовать праздник. Чтобы себя как-то поддержать и повеселить. Порадовать!
Но ничего не вышло. Она мрачно шла с этой коробкой и думала, какой кулич дорогой. Ужас просто. Мука, вода, сахар и разрыхлитель, — а дерут такие деньги. А она сдуру купила.
Может, он невкусный, этот кулич. Химия сплошная. Надо экономить — ведь могут уволить с работы. На что жить-то? Хоть сухари суши про запас из этого кулича.
Так она шла угрюмо с нарядной коробкой. А у подъезда увидела старенькую, очень старенькую бабушку. Бабушка стояла и грелась на солнце. Бедно одетая старушка. Совсем дряхлая и морщинистая. И женщина вдруг перестала злиться и тревожиться.
Она взяла и подарила коробку с куличом этой бабушке. Просто от порыва чувств. И сказала не религиозные слова, не поздравление: она это не умела особо.
Просто сказала: «это вам, берите!». И хотела пойти домой. Старушка обхватила коробку ручками в старческих пятнышках и заулыбалась беззубым ртом.
А потом прижала коробку одной рукой, а другой достала из кармана крашеное яичко. Немножко треснувшее, коричневатое. И подарила его женщине — тоже угостила. Молча. С улыбкой беззубой и светлой. Может, она уже из ума выжила, конечно. Но вот так все и было.
И с этого крашеного яичка все наладилось. Сын сам позвонил и поздравил с Пасхой. Сказал, что не сердится, но нервы надо лечить, мама! Мама согласилась и попросила прощения. Все стало хорошо.
И любимый мужчина приехал. Он подумал и сделал предложение. Все же он любил эту нервную женщину… А на работе перевели в другой отдел. Там даже лучше было, полегче и поинтереснее.
Но это было чуть позже. А в тот вечер женщина сидела одна, ела яичко, — она не знала, что ещё рано его есть. И почему-то было у неё счастье на душе. Кулича в красно-золотой коробке не было, а счастье — было.
Можно отдать кулич. И получить треснувшее яичко. И счастье, мир, покой, радость. Откуда они берутся — это тайна. Откуда и душа взялась, я так думаю. Вот и вся история про кулич и яичко.
«Старушка средних лет». – так определяют мой возраст мои дети.
Открытая посудомойка выдыхает мне в лицо запах банной горячей чистоты. Так пахло на кухне у бабушки, – в деревне, где она несколько раз в день руками мыла посуду в эмалированном тазу.
В Ужово нет водопровода, поэтому она с утра грела воду в объёмном эмалированном чайнике на печи. После того как печь остывала, бабушка переливала кипяток в термос: хватало и на посуду, и на чай в течение дня.
Поскольку водопровода не было (мы так жили всего лишь двадцать лет назад, а бабушка – всю жизнь), использовали ключевую воду, которую таскали с родника на коромысле.
Наш родник имел особенность: соединяясь с чайными листьями, он превращал любой чай в чёрный, терпкий, густой и очень вкусный напиток.
Да, этот запах сырой чистоты, тяжёлый скрип фаянсовых тарелок в грозных бабушкиных руках. Так же скрипели наши с сестрой спины в бане, когда бабушка без сожаления тёрла их пластмассовой мочалкой.
Утварь после многих лет ублажения приобрела статус литургических сосудов. Вообще все предметы имели статус культовых.
Деревенский дом – это храм. Со многочисленными алтарями. На высокой кровати сидеть нельзя. В любой день, даже в будни, она была наряжена в парадные отглаженные покрывала, подобно плащанице в Страстную Пятницу. В изголовье выложены в высоту подушки, убранные в тюлевую фату, расправленную без морщинки, как будто тут и вправду свадьба.
Чёрно-белый телевизор в уважительном венчике, точно такой же на иконе. Дверца шкафа противно скрипит, особенно если её открываешь из любопытства, а не по делу.
На полу – ни соринки, и это в отсутствие пылесоса. Можно было его привезти, но бабушка не доверяла технике, справедливо полагая, что человеческая рука для домашних дел – самый тщательный и совершенный инструмент. «Быстро» для неё не было синонимом «хорошо».
Бывали дни вытряхивания половиков, бывали дни мытья окон – неотвратимые, длинные и очищающие, как двунадесятые праздники.
Искусство отжимания тряпки, хореография мытья полов – спина должна быть прямая, колени вытянуты: бабушкин катехизис побеждал по строгости балетный.
Бабушка держала два буфета. Первый – представительский, желтоватый, пузатый, низенький, стоял на виду, на веранде. В нём, за плотным стеклом, который открывался скользящим усилием указательного пальца, то есть, нажатием на матовый круглый островок с краю глянцевого бесцветного океана, бабушка хранила низкие старомодные рюмки с золотыми ободками и дулевский девственный сервиз, к цветам которого так никто и не прикоснулся.
Второй висел в темноте коридора: его мрачная утроба, выстланная бумагой, уныло пахла гвоздикой и прочими сложными, слишком сложными, чтобы быть приятными ребёнку, пряностями: кардамоном, ямайским перцем, уксусом.
В палисаднике бабушка растила пионы, гладиолусы, флоксы. Высаживала шеренги многолетних гвоздик с обеих сторон асфальтовой дорожки, которая вела от калитки к крыльцу. Вернее, к «крыльцам», как говорили в Ужово.
Детские глаза сфотографировали сады моей жизни, но только сейчас я могу их хорошенько разглядеть. Для того, чтобы насладиться воспоминаниями детства, нужно не просто вырасти, но и постареть. Стать «старушкой средних лет».
Сестра вспомнила, что дедушка называл меня «профессор» – из-за того, что я много читала. В дедушкиных устах это было скорее ругательством. Он не признавал книг: был весельчак, танцор и жуир, завзятый говорун, в то время как бабушка занималась бытом и молчала.
Когда мне перевалило за сорок, я поняла, что оба этих её занятия были неприятной утомительной работой. Она никогда не рассказывала о себе, но я догадалась.
Её, как и древних философов, воодушевлял порядок. «Катя, лепи руки, не ленись, убирай, готовь, работай», – говорила она.
Кажется, она тоже не особенно доверяла книгам. Чужой опыт может ввести в заблуждение, а свой – никогда.
И не ходила в церковь, хотя была религиозна. Но веры никто, наверное, не может избежать. Да и как человеку иначе жить?
Откроешь посудомойку – а тебе навстречу летит чистый бабушкин дух. Хочешь или нет, но помолишься за то, чтобы её душа была спокойна: бабушка, не волнуйся. Да, я всё ещё «профессор», продолжаю читать книги, но я вылепила руки и люблю порядок.
Я осиротела в шесть лет. Нас у мамы уже было две девочки, а мама рожала третью. Я всё помню, как мама кричала, как собрались соседки, плакали, как смолкал мамин голос…
Почему не вызвали врачей, не отвезли маму в больницу? До сих пор не могу этого понять. Почему? Далеко было до посёлка? Дороги перемело?
Я так и не знаю до сих пор, была же какая-то причина? Мама умерла в родах, оставив нас двоих и маленькую новорожденную Оленьку.
Отец после смерти мамы растерялся, родни у нас никакой не было здесь, на Дальнем Востоке, все на Западе, помочь отцу справиться с нами было некому. Соседки присоветовали отцу срочно жениться.
Не прошла и неделя после маминых похорон, а отец вот он – жених. Посоветовали отцу люди посвататься к учительнице, говорили, что она добрая женщина. Отец и пошёл. Посватался и получил согласие.
Видно отец приглянулся ей, что ли? Он молодой, пригожий был — это точно. Высокий, стройный, глаза чёрные-чёрные, цыганские. Засмотреться можно было. Как бы то ни было, приехал отец к вечеру с невестой на смотрины.
— А я вам мамку новую привёз! Меня такая досада взяла, горечь какая-то, я не умом, а сердцем детским чувствовала в этом что-то нехорошее.
В доме еще все мамой пахло. Мы еще в платьицах ходили, сшитых и постиранных ее руками, а он нам уже новую маму нашел.
Теперь-то, через года, я понимаю его, а тогда я его просто возненавидела и невесту его заодно. Что уж эта женщина напридумывала про нас, не знаю, но она зашла в дом в обнимку с отцом. Оба они были чуть-чуть пьяные, а она и говорит нам: — Будете меня мамой звать, останусь.
Я младшей и говорю: — Она нам не мама. Наша мама умерла. Не зови! Сестренка заревела, а я как старшая выступила вперед.
— Нет, не будем! Ты нам не мама. Чужая ты!
— Смотрите, какая разговорчивая! Ну, тогда я с вами не останусь. Учительница за дверь, а отец хотел было за ней пойти, и вдруг на самом пороге замер как-то, не пошел.
Постоял, опустив голову, потом повернулся, подошел к нам, обнял нас, да как заплачет в голос, и мы тоже давай реветь вместе с ним. Даже маленькая Оленька в кроватке своей захныкала.
Мы маму нашу оплакивали, а отец – любимую жену, но в наших слезах было горя больше, чем в отцовских.
Сиротские слезы – они на всем белом свете одинаковы и сиротская тоска по родимой матери на всех языках одна. Я тогда первый и последний раз в жизни видела, как отец плачет.
Отец с нами еще прожил недели две, он в Леспромхозе работал, их бригада в тайгу уходила. Как быть? Работы другой в селе не было. Договорился отец с соседкой, денег ей оставил нам на еду, Оленьку отнес к другой соседке и подался в тайгу.
Вот мы остались одни. Соседка придет, сварит, печь истопит и пошла. Своих дел полно было. А мы одни дома целыми днями: и холодно нам, и голодно, и страшно.
Деревня стала думать, как нам помочь. Нужна была женщина, чтобы семью спасти. Да не какая-нибудь, а особенная, способная принять чужих детей, как своих.
А где такую найти? В разговорах узнали, что в родне дальней у нашей односельчанки есть молодая женщина, которую бросил муж из-за того, что она бездетной оказалась. Или был у нее ребенок, да умер, а больше детей Бог не дал ей, толком никто не знал. Все- таки узнали адрес, написали письмо и через эту тетку Марфу вызвали нам Зину.
Отец был еще на лесозаготовках, когда Зина рано утром пришла к нам. Зашла она в дом так тихо, что мы и не слышали.
Проснулась я, а в доме шаги. Ходит, совсем как мама, кто-то, посудой гремит на кухне, а по дому запах! Блины пекутся! Мы с сестрой тихонечко стали в щелочку подсматривать.
Зина тихо хозяйничала: мыла посуду, отмывала полы. Наконец, она по звукам поняла, что мы проснулись.
— Ну, идите уж, белянки, поедим! Нам чудно стало, что она нас белянками назвала. Мы с сестрой и правда светловолосые да голубоглазые — в маму. Набрались мы храбрости, вышли из комнаты.
— Садитесь к столу! Нас не нужно было два раза звать. Мы блинов наелись и уже почувствовали доверие к этой женщине.
— Меня тетей Зиной звать. Зовите так. Потом тетя Зина искупала нас с Верой, все нам постирала и ушла. Мы на второй день ждем: она пришла!
Дом преобразился под ее руками. Опять стало чисто и опрятно, как при маме. Недели три прошло, а отец в тайге.
Тетя Зина за нами смотрит, лучше и быть не может, а сама, наверное, переживает очень и не дает нам к ней привязаться. Особенно Верунька к ней тянулась. Понятно, ей ведь три года всего было тогда. Я относилась осторожно.
Строгая была эта тетя Зина. Неулыбчивая какая-то. Наша мама веселая была, песни пела, плясать любила, отца «Ванек» звала.
— Вот приедет отец из тайги, да не примет меня. Какой он хоть у вас? Я так неуклюже стала отца расхваливать, что чуть было дела всего не испортила! Говорю: — Он у нас хороший! Смирный такой! Напьется и сразу спать!
Тетя Зина сразу насторожилась: — Часто пьет?
— Часто! — отвечает младшая, а я ее ногой под столом толкаю и говорю: — Да нет, по праздникам только.
Тетя Зина ушла в тот вечер успокоенная, а отец из тайги вечером приехал. Вошел в дом, огляделся, удивился: — Я думал, вы тут беду бедуете, а вы как принцессы живете.
Мы ему как могли все рассказали. Отец сел, задумался, а потом и говорит: — Ну что, пойду и я посмотрю на новую хозяйку. Какая хоть она?
— Красавица, — торопливо сказала Верочка, — и блины печет, и сказки рассказывает. Уже сейчас, вспоминая все это, я всегда улыбаюсь.
Зину ну никак, ни по каким меркам, красавицей не назовешь. Худенькая, маленькая, блеклая какая-то, она, конечно, красавицей не была, но что дети в этом понимают? А может только они и понимают в чем она – красота человека?
Отец засмеялся, оделся и пошел к тетке Марфе, которая жила неподалеку. На другой день отец привел к нам Зину сам. Встал утром пораньше, сходил за ней, и Зина опять так робко в дом вошла, как будто боялась чего-то.
Я Верочке говорю: — Давай эту мамкой звать, эта хорошая! И мы с Верой в один голос как закричим: — Мама, мама пришла! Отец с Зиной вместе за Оленькой сходили.
Вот для кого Зина стала настоящей матерью. Пылинки с нее сдувала. Оля мать не помнила. Вера забыла, а я одна помню ее всю жизнь, и отец помнит.
Я подслушала однажды, как отец, глядя на фотографию матери, тихо сказал: — Почему ты так рано ушла? Ушла и всю мою радость с собой унесла.
Недолго я прожила с отцом и мачехой. С четвертого класса по интернатам, у нас в поселке не было большой школы. После седьмого класса в техникум поступила.
Все я стремилась пораньше из дома уйти, а почему? Зинаида меня никогда ни словом, ни делом не обидела, берегла, как родную, а я все дичилась.
Неблагодарная я, что ли? Профессию акушерки я себе, наверное, не случайно выбрала.
Мне нельзя вернуться во времени и спасти мою маму, но я уберегу другую.
Серёга и Павлик – друзья. Настоящие прямо, старинные.
Ещё с детского сада. Хоть и жили далеко друг от друга: через два дома. Когда Серёга на улицу выходил, то обязательно у мамы спрашивал: — Мам! А можно я Павлика позову? Я быстро сбегаю…
А бежать-то нужно было через два двора, по которым, иногда, и машины ездили! Опасно! Вот мама и не разрешала. Серёга тогда выходил из подъезда и садился на бордюр.
Располагался так, чтобы сразу увидеть, когда Павлик из-за угла своего дома выйдет и к нему направится.
Тогда Серёга как вскочит, как закричат: — Павлик! Павлик! Я здесь уже! И руками замашет. Павлик всегда в таких случаях радовался и бежал навстречу Серёге, потому что знал: Серёге к нему бежать нельзя.
Они тепло… нет, почему же – «тепло»?.. Жарко приветствовали друг друга, хоть за час до это расстались, когда уходили из детского сада, где весь день провели вместе. Даже на сончасе их кроватки рядом стояли.
И опять они рядом были. До тех пор пока снова не приходилось расставаться. Выходила Серёгина мама и звала сына домой.
Потом они вместе шли и провожали Павлика прямо до дверей в его подъезд. Здесь и разлучались, с сожалением, до завтра.
И всегда им обоим казалось, что они не доиграли, не дорассказали что-то один другому. Через школьные тернии тоже вместе прошли: с первого по последний класс, подставляя друг другу надёжное плечо, когда это требовалось.
Серёга Павлику по английскому и русскому. А Павлик бил всех, кто обижал его друга. В результате такого взаимодействия стали они мощной и вполне самодостаточной единицей социума.
А когда Павлик первым из двоих влюбился в девочку Свету из параллельного класса, и она назначила ему свидание, то он сразу же спросил у неё, можно ли, чтобы на свидание пришёл и Серёга.
Света прыснула в ладошку и сказала: — Дурачок, что ли?.. Павлик не понял, почему это он дурачок, но отношения со Светой прекратил в тот же миг.
А вечером они с Серёгой поклялись друг другу, что навсегда останутся холостяками. Такие клятвы легко даются мужчинам, когда им по 12 лет.
А в 14 Павлику пришлось на самом деле становиться настоящим мужчиной, потому что поздно вечером, когда отец его возвращался с работы, его сбил пьяный грузовик. И сразу насмерть.
Тётя Оля, Павликова мама, так переживала, что начала сильно болеть, отчего даже ушла с работы, потому что получила инвалидность.
Павлик с Серёгой всё обсудили. И Серёгина мама взяла Павлика к себе на почту. С тех пор друзья вдвоём вечерами разносили «вторую почту».
Но Серёга Павлику не только с почтой помогал. Тот однажды позвонил другу и спросил: — Ты стирать умеешь?..
Серёга немножко растерялся, секунду помедлил и ответил: — Не-е-ет… Но можно попробовать. Я сейчас приду… Стирать они вскоре научились. Оба. И даже еду готовить (вкусную!) тоже могли.
Когда мама Павлика всё же умерла, ребятам было по 17, и Павлик уже легко справлялся со своим нехитрым домашним хозяйством.
Через год он ушёл служить, а Серёга остался, потому что поступил в институт. Письма друг другу писали они регулярно. Короткие, правда, но честные и обо всём.
После службы Павлик домой не вернулся, а остался на сверхсрочную, чтобы в дальнейшем поступить в военное училища по направлению из части. Сделал он это, разумеется, с Серёгиного одобрения.
Военным Павлик, правда, так и не стал, потому что Серёга, когда катался где-то на Кавказе на горных лыжах в отпуске, то сломал себе позвоночник и оказался в инвалидном кресле. Врачи говорили, что – пожизненно.
Кроме Павлика, родных у него к тому времени уже никого не было. А жениться ещё не успел. Павлик зато успел: с Тамарой они к этому времени уже год были вместе, и Серёга к ним на свадьбу приезжал.
Теперь же, когда всё это случилось, Павлик с женой приехали и забрали Серёгу к себе…
Правда, ещё через год Тамара ушла от Павлика. И от Серёги она, получается, ушла. Точнее, — из-за Серёги и ушла…
И теперь, когда Павлик приходит с работы и, чтобы не беспокоить Серёгу, своим ключом открывает дверь, тот слышит, что друг с работы пришёл, и кричит из кухни: — Павлик! Павлик! Я здесь уже…
И моет Павлик руки, и идёт к столу, где Серёга приготовил им обоим мужской ужин. И по-прежнему тепло… нет, — жарко они встречаются, словно не виделись уже давно-предавно, а не с утра. И всё-всё друг другу рассказывают…
