Продавала его молодая пара, мол родителям дача не нужна, а бабушка умерла год назад… После смерти старушки никто в дом не наведывался, только вот продать приехали.
Спрашиваем, забирать будете вещи? Они в ответ — зачем нам этот хлам, мы иконы забрали, а остальное можете выкинуть. Муж на стены посмотрел, где светлели квадратики от икон.
— А фотографии что же не взяли? Со стен деревенской избы смотрели женщины, мужчины, дети… Целая династия. Раньше любили стены фотографиями украшать. Я помню к бабушке приедешь, а у нее новая фотография в рамочке появилась, моя и сестренки.
— Я, — говорит бабушка, — с утра проснусь, родителям поклон, мужу поцелуй, детям улыбнусь, вам подмигну — вот и день начался.
Когда бабушки не стало, то мы добавили ее фотографию на стенку и теперь, приезжая в деревню (которая стала именоваться дачей), всегда утром бабушке шлем воздушный поцелуй.
И кажется, что в доме сразу пахнет пирогами и топленым молоком. И чувствуется бабушкино присутствие.
Дедушку мы никогда не видели, он в войну погиб, но его фотография висит в центре, бабушка много про него рассказывала, а мы в это время на снимок смотрели и нам казалось, что дедушка с нами сидит, только было странно, что он молодой, а бабушка уже старенькая. А теперь вот ее фотография висит рядом с ним…
Для меня эти выцветшие снимки настолько ценные, что если бы стоял выбор, что забрать, то я бы несомненно забрала фотографии.
А тут их не просто одиноко оставили на стене и в альбомах, но и цинично записали в хлам. Но хозяин-барин. После покупки мы принялись за уборку и знаете…
Рука не поднялась выкинуть вещи этой женщины, которая жила для своих детей и внуков, а они ее просто бросили…
Откуда я это знаю? Она им письма писала. Сначала писала и отправляла, без ответа. А потом перестала отправлять и три аккуратные стопочки любви и нежности так и покоились в комоде. Каюсь, прочитали…
И я поняла, почему она их не отправила. Побоялась, что затеряются, а тут они в сохранности, она думала что после ее смерти они все же прочитают…
А в письмах целая история, про годы жизни в войну, про ее родителей, бабушек, дедушек и пра-пра — она пересказывала то, что ей поведала ее бабушка, чтобы не умерли семейные ценности, чтобы помнили. Как выкинуть такое?
— Давай, отвезем ее детям? — со слезами предложила я мужу.
— Такое нельзя выкидывать!
— Думаешь они лучше внуков? — с сомнением протянул муж.
— Ни разу, вон, не появились…
— Может они старенькие, больные, мало ли…
— Я им позвоню, спрошу. Через внуков узнали телефон и услышали бодрый женский голос: — Ой, да выкиньте вы все! Она нам эти письма пачками слала, мы даже не читали в последнее время! ей делать там нечего было вот она и развлекалась…
Муж даже не дослушал, трубку бросил. Говорит, вот стояла бы она сейчас рядом, придушил бы!
— А знаешь что? Ты же писатель, вот и переложи эти письма на рассказы!
— Они потом предъявят…
— Да, они, я уверен, и книжки-то такие не читают! — хмыкнул муж.
— Но я ради тебя съезжу к этим, типа, возьму у них письменное разрешение. И он действительно съездил и оформил все нотариально.
А я тем временем добралась до подполья. Знаете, в деревенских домах прямо из избы спускаешься вниз под пол и там прохладно так, вроде погреба. А там банок с соленьями, вареньями…
А на каждой баночке бумажка приклеена с выцветшей надписью: «Ванятке его любимые грузди»
— Ванятка умер десять лет назад, так и не пригодилась баночка; «Сонечке лисички»; «Соленые огурцы для Анатолия»; «Малина лесная для Сашеньки»…
P.S. Всего у Анны Лукьяновны было 6 детей. Все они умерли раньше нее (в основном несчастные случаи), кроме последней, поздней дочки, которая записала все в хлам…
А мама ждала, что дети приедут с внуками, заботливо катала банки, с любовью подписывала… Последние банки с грибами датированы прошлым годом, ей на тот момент было 93 года.
93 года! А она в лес ходила, чтобы внучкам грибов, ягод насобирать! А они…
— Слышали, к Ивану жена приехала ?- шептались бабы в магазине.
— Ой, божечки, а как же Павлина, — запричитала Катька счетоводша.
— А вот так. Придется ей подвинуться, все же жена родная, — важно изрекла Петровна, главная сплетница деревни.
— А откуда она взялась ? Иван говорил, что пропала она в войну.
— Бедная Павлина, — расстроилась Катя.
— Вот чего не знаю, так не знаю. Откуда и куда, не наше дело, бабы, — Петровна резко оборвала разговор.
А тем временем в доме Ивана стояла тишина. Молчал Иван, тихо у стены плакала Павлина, а неожиданная гостья сгорбившись сидела на стуле.
— И что теперь делать, Ваня ?- прервала молчание Тоня, его жена. Павлина всхлипнула и испуганно зажала рот двумя руками.
Иван беспомощно оглядел своих женщин и сказал: «Не знаю, но буду думать. Вы пока тут сами,» — и схватив фуражку, выбежал из дома.
Иван с Тоней познакомились за три года до войны. Вместе работали на заводе. Он токарь, она секретарь-машинистка.
Она вся такая тоненькая, воздушная, а Иван по-крестьянски крепкий и обстоятельный. Увидел ее в заводской столовой и влюбился.
Месяц он ходил и не решался подойти. Только издали пристально наблюдал. Тоня замечала эти взгляды и краснела.
Ее подруги над ней подшучивали, и Тоня не выдержала. Сама к нему подошла и прямо спросила: «Что вам от меня надо ? Постоянно глазеете, мне неприятно.»
Он сначала смутился, но набрался храбрости и выпалил: «Я жениться хочу, вот и смотрю.» Она расхохоталась до слез. Так и познакомились .
На фронт он ушел добровольцем. Тоня была в положении, но крепилась. Только украдкой вытирала слезы. «Пацан родится, назови Егором, в честь моего отца. А девка если, пусть будет Любой,» — говорил он ей на прощание. «И береги себя, уезжай в эвакуацию.»
Тоня кивала и судорожно его обнимала. «Ну все, жив буду — найду.» Поцеловал крепко и побежал к эшелону. Тоня еще долго смотрела вслед и уже не замечала горьких слез, которые текли по щекам.
Ребенка она не уберегла. Ее и еще многих людей немцы взяли в плен, когда их поезд сошел с рельсов. Уже в неволе у нее случился выкидыш. Как она выжила, сама до сих пор не понимает.
Было трудно, голодно, но она выстояла. До сих пор, хотя и времени много прошло, она видит кошмары. Ивана она искала, отправляла запросы, куда только можно. И вот нашла, приехала, а у него уже другая.
Его оправдывает лишь то, что он считал ее погибшей. У него даже бумага была, где черным по белому было написано: «Считается пропавшей без вести.»
Вот такие невеселые мысли крутились в голове Тони. «Я, наверное, пойду,» — встала она со стула.
Павлина вздрогнула, оттерла слезы и решительно сказала: «Куда вы пойдете ? Ночь скоро. Нечего людей смешить. Давайте мойте руки и за стол. Я тоже хороша, человек с дальней дороги, а я слезы лью. Когда еще Иван явится. Садитесь кушать. Я таких щей наварила, Вы таких и не едали.»
Тоня смотрела на хлопотавшую Павлину и думала: » Все правильно. Вот такая ему жена нужна. И домовитая, и детей родит. А я что ? Старая, уставшая женщина.»
Павлина хоть и крепилась, у самой сердце кровью обливалось. Как там Ваня ? Она то знала, какой он порядочный. Если бы он знал, что супруга жива, он никогда бы не связал свою судьбу с ней. Это она знала точно.
Он приехал к ним в деревню после войны. Одинокий, потерянный. Павлина, когда его в первый раз увидела, от жалости чуть не разревелась.
Из вещей шинель да котомка со сменой белья. Поселился у них в казенке. Делал все сам: и стирал, и готовил, хотя мамка Павлины все пыталась его накормить. Но он только смотрел сурово и отказывался.
Год понадобился для того, чтобы он немного оттаял. Павлина, уже влюбленная в него по уши, сама призналась ему в своих чувствах. Он долго молчал, а потом скупо сказал: «Ну, давай попробуем.»
Вместе они уже два года, только одно огорчение — детей пока нет. «А вдруг он с ней уедет ?»- вдруг подумала Павлина и испугалась.
Иван пришел уже ночью. К ней не пришел. Павлина слышала, как он стелил себе на лавке. Наступила тишина, только часы отсчитывали минуты. Не спал никто. Каждый думал о своем.
«Я решил. Ты, Тоня, остаешься здесь, как законная жена. Но жить совместно мы не будем.
Прости меня, но люблю я Павлину. Мы уйдем в другую избу, а ты живи тут. Помогать буду, обещаю. С дровами, огородом и, если захочешь, со скотиной,» — сказал он утром.
Но Тоня покачала головой: «Нет, Ваня. Слишком много времени прошло, и мы стали чужими друг другу. Тем более, что деревенская жизнь не для меня. Я ж всю жизнь в городе прожила.
Мы с тобой, если надо будет, разведемся. Жена у тебя хорошая, береги ее. Она тебе сына или дочь родит. А я как-нибудь сама.»
Тоня уехала, но Иван раз в месяц ездил к ней. Павлина собирала ей большую сумку. Молоко, мясо, яйца. Все свое, деревенское.
Мужа она не ревновала, считала правильным помогать Тоне. Но в глубине души мучила вина. Ведь она, хоть и не виновата, по факту чужого мужа увела. И тут же успокаивала себя, ведь они Тоню не бросают, помогают.
Вот такая история. Здесь нет ни виноватых, ни правых. Судьба распорядилась их жизнями по-своему. Можно обвинить во всем войну. Все можно. Но как сложилось, так и сложилось. Всю жизнь Иван прожил, помогая двум своим женам.
Тоня ушла первой. Кстати, все его трое детей всегда считали ее родной тетей. А Павлина очень горевала, когда Тони не стало.
Эту необычную историю она старалась не вспоминать, считая себя единственной женой своего Ивана…
С тётей Женей мама познакомилась по интернету, года три-четыре назад. Они поругались под одним постом с кулинарным рецептом.
Мама настаивала, что лук и морковь для супа надо обжаривать сразу и вместе, а тётя Женя утверждала, что сначала на сковородку отправляется морковь, а потом, минут через пять, можно добавить лук.
Это была первая мамина ссора на просторах всемирной паутины. Уж не знаю, как они смогли примириться с разными способами обжарки, но переписка началась.
И длилась довольно долго. Тётя Женя стала практически онлайн-членом нашей семьи: она всегда была в курсе нашей жизни, давала советы.
Она даже присылала маме подарки на праздники: тёплый плед, брусничное варенье, набор отвёрток (мама тогда ей пожаловалась, что даже отвёртки в доме нет).
Ответные дары тоже были: шерстяные носки, пояс из собачьей шерсти, баночки с маринованными грибами.
В начале декабря тётя Женя отмечала свой шестидесятый день рождения. Мама получила приглашение и деньги на билет.
— Не поеду! Куда мне, развалине, ехать и позориться? — мама ходила по квартире из угла в угол, разрываясь между желанием съездить и остаться дома.
Я решила всё взять в свои руки: было куплено новое зимнее пальто, а моя институтская подруга, променявшая нелёгкую стезю хирурга на парикмахерские будни, привела в порядок мамину голову.
Ещё мы купили подарок: серьги с крупными камнями. Чтобы у мамы не было соблазна передумать, я лично отвезла её на вокзал и посадила на поезд.
Дождавшись, когда состав тронется, вздохнула спокойно: пусть она развеется.
Последние десять лет, с тех пор, как не стало папы, мама всё угасает и угасает. А когда я вышла замуж и переехала к мужу, она и вовсе раскисла.
Звонок от мамы о прибытии прозвучал: — Мужчина встретил, видимо, муж Женькин. Странно, она не говорила, что замужем. Ладно, разберусь. Не скучайте там! Скоро вернусь!
Мама не вернулась: тётя Женя оказалась 60-летним Евгением. Вкупе с несклоняемой фамилией пол пользователя был непонятен.
Дядя Женя заинтересовался маминой фотографией и побоялся признаться в своей гендерной принадлежности.
Так и общался: писал, всегда интересовался маминой жизнью, дарил те самые подарки. Они приехали в наш город в январе, решить вопрос с арендой маминой квартиры. В маминых ушах красовались те самые серьги, которые мы купили на подарок «тёте Жене».
— На свадьбу-то приедете? — зардевшись, спросила мама.
— Приедем, — пообещала я, не веря своим глазам: мама постоянно улыбалась, внешне скинув лет пятнадцать.
Дядя Женя понравился и мне, и мужу. А наша дочь пришла в полный восторг от новоиспечённого дедушки. Но самое главное, что мама рядом с ним расцвела. Они поженились. Скромно.
Своей семьи у дяди Жени нет: он овдовел ещё в 2006 году, детей у них не было. Так и жил один. Безумно рада, что встретились два одиночества. Пусть они будут счастливы. Они это заслужили!
Писатель Игорь Оболенский рассказывает о тбилисском романе актрисы Фаины Раневской и маршала Федора Толбухина
Так раскатисто смеяться на улицах Тбилиси мог только один человек – Фаина Раневская. Шла Вторая мировая война, и, в общем-то, причины для веселья отыскать было трудно.
Но на то она и была Раневской, чтобы уметь не поддаваться отчаянию даже в самые сложные времена. Как-то Раневская стала свидетелем трогательной сцены: молодой мужчина, увидев возвращающуюся из школы дочь своих знакомых, снял перед ней головной убор. «Да, такое возможно только в Тбилиси», — с восхищением произнесла актриса.
В столицу Грузии Фаина Георгиевна приехала работать – на местной киностудии шли съемки фильма «Свадьба» по одноименному рассказу Чехова.
Вместе с Осипом Абдуловым, исполнителем роли грека, произносящим ставшую крылатой фразу о том, что «в Греции все есть», Раневская любила прогуливаться по проспекту Руставели.
Фаина Георгиевна вспоминала: «Мы обычно ужинали у меня в номере. После ухода Осипа Наумовича, одна, вспоминая его рассказы, я долго хохотала, как филин в ночи, приводя в недоумение дежурную горничную.
Осип Наумович шутил, уверяя меня, что наши ночные беседы его «скомпрометировали» и будто он даже слышал, как дежурная горничная сокрушалась, что у него старая жена!»
Пройдет совсем немного времени и смеяться станет вся страна. Это случится, когда на экраны, наконец, выйдет фильм Исидора Анненского.
Кадр из фильма «Свадьба»
Уже после ухода Фаины Георгиевны из жизни ее близкие как-то заметили, что и ее реальная свадьба могла состояться в Тбилиси. Ведь именно в столице Грузии великая актриса увлеклась легендарным военачальником — маршалом Федором Толбухиным.
Сама Раневская никогда не была замужем. И та «Свадьба» стала в ее жизни единственным подобным торжеством. Да и тогда под венец отправлялась не она сама, а ее дочь. Которой в реальной жизни актрисы, увы, тоже не существовало.
А картина Анненского стала одной из жемчужин в фильмографии великой актрисы. Командующий Закавказским военным округом показывал Раневской город, а она рассказывала ему уморительные истории о том, как на тбилисской киностудии снимали популярную комедию по рассказу ее земляка Чехова. Никогда еще, по ее словам, она не чувствовала себя такой счастливой.
Роман актрисы и маршала прервала неожиданная смерть Толбухина в 1949 году. Фаина Георгиевна была на его похоронах, на ее имя выписали специальный пропуск, дающий право прохода к Кремлевской стене.
Близкие Раневской потом говорили, что эти отношения были серьезными. Рядом с Толбухиным Фаину Георгиевну было не узнать.
В ресторане на Мтацминда 27 августа 1947 года они отпраздновали, как она после сама вспоминала, самый веселый день рождения в ее жизни. А Тбилиси не исчезнет из биографии Раневской.
Название главного города Грузии стояло на конвертах, которые актриса получала от своей ближайшей подруги Верико Анджапаридзе. Последнее письмо любимой Фаине Верико напишет, когда Раневской уже не будет в живых.
Вообще, из переписки двух великих актрис можно составить отдельную книгу. О таланте и верности, дружбе и любви. В тбилисском доме Анджапаридзе на Пикрис-горе на самом почетном месте – фотография Раневской. Их разделяли тысячи километров, а объединяли грандиозный талант, трогательная дружба и Тбилиси, где у каждой случилась своя история любви…
А все началось как в старом анекдоте.
Помните: из ресторана вываливается пьяный, и увидев человека в золотой фуражке и в брюках с лампасами кричит: — Швейцар! Такси! Тот ему отвечает: — Я не швейцар. Я адмирал.
– Адмирал!? Тогда катер к подъезду!
В один из вечеров 1947 года в ресторане на горе Мтацминда, откуда такой прекрасный вид на Тбилиси, отмечали начало гастролей актеры Театра им. Моссовета. Фаина Раневская вместе со всеми пошла в ресторан, поужинать, но недожаренная семга ей не понравилась и она ушла.
Когда выходила ей галантно придержал дверь человек в золотой фуражке и в брюках с лампасами.
– Ах, благодарю! Здесь такие двери, что без помощи швейцара я всегда боюсь быть зажатой между створками.
– Но я, извините, не швейцар, – прозвучал слегка обиженный голос. Раневская подняла глаза. Перед ней стоял высокий, почти огромный военный.
– Я не генерал. – опять обиженным детским тоном ответил военный
– Я – маршал. Раневская внимательно взглянула на него. Она уже давным-давно не видела вот таких больших, сильных, уверенных в себе мужчин, которые могли бы так вот обижаться. Почти как дети.
– Так это сам маршал открывал мне двери? В жизни не забуду! – без всякого притворства воскликнула удивленная Раневская.
Должно быть, Толбухин был тронут искренностью актрисы, потому что немедленно предложил: – Меня ждет машина. Я могу вас подвезти. Куда вам нужно?
– Ой, что вы, премного благодарна. Но после всех ароматов ресторана мне просто обязательно нужно проветриться на вечернем воздухе Тбилиси. Или в моих волосах навсегда останется запах жареной рыбы.
Сумерки уже сгустились, в свете неяркого фонаря Толбухин как-то пристально взглянул на Раневскую и с некоторой робостью сказал: – Простите, вы очень похожи на актрису, которая играла в фильме…
– И на какую же? – спросила Раневская, стараясь скрыть разочарование. Наверняка понравившийся ей военный вспомнит фильм «Подкидыш» и уже порядком опостылевшую ей фразу «Муля, не нервируй меня».
Такая известность уже порядком достала великую актрису. Нормально не могла пройти по улице. Взрослые улыбались ей вслед, дети бегали за ней, выкрикивая: «Муля, не нервируй меня». Однажды она повернулась к ним и не выдержав проникновенно произнесла: «Дети! Идите в жопу».
Неужели и этот огромный военный сейчас брякнет про Мулю. Но тот неожиданно смутился, совсем как мальчишка. Раневская не могла не увидеть его виноватую улыбку. Словно признаваясь в чем-то нехорошем, неприличном для мужчины его ранга и звания, он смущенно ответил: – Я совсем случайно увидел сказку. Там была такая актриса… героиня. Мачеха. Мне было ее жаль. Вы похожи на нее.
– Как? – Фаина Раневская остановилась.
– Вам понравилась моя мачеха?
– Так вы – Раневская?
– Вы запомнили мою фамилию?
– Профессиональное. Они стояли друг против друга. Этот короткий диалог был для них сродни самому искреннему признанию.
Сказка вдруг невероятным образом сблизила людей, сразу оголила их чувства до той самой степени, когда всякие вопросы в отношении друг друга почти исчезают.
– Разрешите мне погулять вместе с вами? – робко проговорил Толбухин.
– С удовольствием! – весело ответила Раневская.
– С таким маршалом, который любит сказки, я готова гулять всю ночь. Весь вечер до глубокой ночи они бродили по старому Тбилиси. Гуляли, разговаривали, смеялись.
Для Фаины Раневской эта встреча буквально перевернула мир.
Перед ней был мужчина, воин, под командованием которого находились сотни тысяч солдат. Он приказывал им, посылал их в бой, вершил сотни тысяч судеб.
При всем этом неожиданно мягкий, почти робкий мужчина. Она чувствовала, что маленький романтичный ребенок сидит глубоко-глубоко внутри грозного маршала. Фаина Георгиевна была просто счастлива, что смогла увидеть его, что именно ей он, ребенок, открылся.
Они стали встречаться. «Он дивный! Он необыкновенно чудный человек», – делилась однажды Раневская со своей подругой впечатлением о Толбухине. Их встречи не были ослеплены какой-то необыкновенной страстью.
Это было больше похоже на романтические встречи двух совсем юных, неопытных студентов, где каждый дорожил внутренним миром другого, хранил его, защищал от суровой реальности окружения.
Старались оставаться вдвоем. Избегали людных мест, где оба были бы на виду. И не потому что боялись каких-то слухов и сплетен.
Им хорошо было вдвоем. Они часто и подолгу гуляли тихими вечерними улицами города.
Днем, при наличии такой возможности, Толбухин увозил Раневскую в горы. Там, возле быстрых холодных речек, они устраивали небольшой пикник, пили красное вино, говорили на самые разные темы.
Нельзя сказать, что Толбухин стал для Раневской идеалом мужчины. Но он был, пожалуй, единственным ее знакомым, о котором она никогда не говорила в игривом, шутливом, ироничном тоне.
О любом человеке она могла пошутить, найти в его характере некую черту для своей незлобивой или очень острой иронии.
Но о Толбухине Фаина Георгиевна всегда отзывалась с величайшим уважением и с какой-то невероятной материнской нежностью. Кто знает, может быть, для нее Толбухин был одновременно и мужчиной, и сыном.
В августе у Раневской был день рождения. Шел 1947 год. Много позже, когда пройдет почти два десятка лет после этого дня, Фаина Раневская в разговоре со своей подругой признается: – Милая! У меня в жизни был такой день рождения, который я могу назвать необыкновенно счастливым.
Давно… в сорок седьмом году. Но я помню его каждую минуту. Больше ничего про этот день Фаина Раневская не рассказывала. Говорила только, что ей было еще весело. И говорила про подарок, который ей сделал Федор Толбухин.
Маршал прошедший всю войну покоривший и освободивший шесть государств (больше чем кто-то из других советских полководцев) мог осыпать возлюбленную золотом, мехами, драгоценностями, трофейными шмотками…
Маршал Толбухин подарил Раневской игрушечную заводную машинку. Двое зрелых, пятидесятилетних людей, сидели на полу и играли с машинкой. Для Раневской это был самый лучший подарок – дороже алмазов и палантинов из соболей.
Прошло еще два года. Все это время они очень часто встречались. Толбухин как командующий Закавказским военным округом часто посещал Москву по делам, и тогда это были вечера, наполненные нежностью и искренним уважением друг друга.
Несколько раз Фаина Раневская приезжала в Тбилиси. Они долго не могли быть в разлуке. А в 1949 году маршал Советского Союза Федор Иванович Толбухин умер.
Федор Толбухин несмотря на кажущееся здоровье был очень больным человеком. Мало кто знает что всю войну он прошел с сахарным диабетом, под инъекциями инсулина, которые по приказу Сталина ему доставляли из Америки.
Для диабетика I группы, пройти войну это уже великий подвиг. Сколько нервов, сколько здоровья он потерял никому неизвестно. Жестокий удар судьбы Раневская приняла молча. Ей помогли с пропуском на похороны.
Мало кто узнал в тихой, скорбной женщине под вуалью, великую Фаину Раневскую. Пройдут десятилетия и Алексей Щеглов, внук лучшей подруги Раневской напишет книгу воспоминаний о своей семье.
И там будут строки о том самом дне, когда тихая и как-то потускневшая Фаина Георгиевна подарила ему самый завидный подарок: заводную игрушечную машинку… Ту самую, которую ей когда-то подарил ее любимый Феденька Толбухин.
Она умерла в 1984 году. Единственным существом, скрасившим в старости её одиночество, был пёс по кличке Мальчик — подобранная ею на улице дворняжка.
