Чурчхела появился в доме тёти Сони при весьма странных обстоятельствах. Хотя, странными они были для неё, но не для дяди Яши, который всегда всему находил логическое объяснение.
Вообще-то тетя Соня не любила в доме животных, игуана по имени Тварь, не считается.
— Тю, да разве ж это животное. Ползучка всё время сидящая на своей ветке. У, вон как зенки свои вылупила, — говорила она, проходя мимо террариума, стоящего на столе дяди Яши. Это было его животное, за которым он ухаживал с нежностью и трепетом души.
Кусочки яблок, груш, бананов, подавались на миниатюрной фарфоровой тарелке, которую дядя Яша мыл до блеска после каждой трапезы.
— Тварюшка особа интеллигентная. Из грязной посуды трапезничать не будет, — говорил он, красиво выкладывая фрукты.
На что тётя Соня только фыркала и презрительно смотрела как игуана медленно сползает со своей сухой ветки.
Итак, в этом доме домашних животных не было до того момента, пока однажды тётя Соня и дядя Яша не вернулись с рынка.
Пока тётя Соня выкладывала из корзинки свежую зелень, овощи, фрукты, мясо, до её слуха донеслось непонятное то ли тявканье, то ли скулеж.
— У, твоя Тварь уже по-собачьи тявкает. Смотри, как бы не оттяпала руку, жратву дающую, — проворчала она, с опаской прислушиваясь к звукам.
— Что ты, Сонечка, это животное безобиднее тебя, — ответил дядя Яша, предварительно отойдя на безопасное расстояние.
От гнева тети Сони его спасло очередное тявканье, донесшееся со стороны балкона. Звук был уже не приглушенный, но требовательный. Супруги переглянулись и тётя Соня, уперев руки в бока, что никогда не предвещало ничего хорошего, грозно посмотрела на дядю Яшу.
— А ну, признавайся, тиран, кого ты на этот раз приволок в мой дом?
— Что ты, Сонечка, как я могу, зная твой грозный нрав, — приложив руку к сердцу, заверил дядя Яша.
Со стороны балкона донеслось жалобное поскуливание. Дядя Яша было ринулся к балконной двери, но тётя Соня отстранила его своей мощной рукой, не терпящей возражений.
— Я сама, — твёрдо сказала она, пригвоздив дядю Яшу взглядом к стене.
На балконе сидел маленький, грязный, худой, мокрый щенок. Он смотрел на тетю Соню преданными глазами и дрожал от холода. Август в том году был похож на октябрь, поэтому холодно было не по-летнему.
— Да что ж ты такого маленького, такого худенького да на улице держишь, — запричитала тётя Соня, прижимая к своей огромной груди этот маленький комочек.
— Да что ж ты всё меня обвиняешь? Как я мог его там спрятать, если всё утро носил за тобой корзинку по рынку, — разозлился дядя Яша, который не любил, когда его обвиняли в том, чего не было и быть не могло.
— А ну, прекрати кричать на жену, — топнула ногой тётя Соня и на корню пресекла спор. — Не видишь что ли, ребёнок весь дрожит от холода. А какой он чумазый и чёрный, как чурчхела у дяди Вано из Агудзеры. Быстро набери в корыто тёплой воды, надо его искупать.
Вымытый, и завернутый в махровое полотенце щенок, сидел на коленях тети Сони и блаженно закрывал глаза. От тепла и от ласки его разморило и клонило в сон. Тётя Соня с нежностью качала его на руках и приговаривала:
— Всё хорошо, мой хороший. Всё позади. Это ж кому пришло в голову подкинуть щенка на третий этаж, — приговаривала она, уже отказавшись от мысли, что это дядя Яша приволок в дом не пойми что. А у того была совершенно другая версия. В соседей квартире жила семья Моргуновых, чей сын Петька, тот ещё оболтус, приносил в дом всё, что не могло от него убежать, улететь, уползти. И чуть ли не через день из квартиры доносились крики матери:
— Вот зараза, опять урода притащил. Убери это немедленно, или я тебя вместе с ним выгоню из дома.
Вот, видимо таким образом щенок и попал на балкон тети Сони и дяди Яши. Петька не нашёл ничего лучшего, как подбросить щенка соседям. И это был его самый лучший поступок в жизни.
Щенок окреп, отъелся, и из тощего, грязного создания превратился в уверенного в себе песика на коротких ножках не известной, но очень милой породы. Кличка Чурчхела так за ним и закрепилась. И со временем он вытянулся и стал действительно похож на восточное лакомство, продающееся по всему черноморскому побережью.
А уж чьим он любимцем был в семье, тут и говорить нечего.
— Ты смотри что мамуля тебе купила, — елейным голосом говорила тётя Соня, доставая из корзинки сахарную косточку.
Чурчхела вилял коротким хвостиком на толстой попе и с благодарностью облизывал хозяйке лицо.
Никто не ждал Тимошку в этом мире. Но он пришёл. Заявил о себе громким криком, требованием еды, внимания, ухода… А мама — мама попросту смоталась, едва прошло два дня после родов. Убежала, если можно так сказать, еле шатаясь, скрылась в неизвестном направлении. Нисколечко не чувствуя привязанности к маленькому комочку и не желая брать на себя ответственность за его жизнь. Конечно, ее найдут, попытаются вернуть, будут уговаривать забрать сына… Бесполезно. Ей всего девятнадцать. Единственный близкий человек — бабушка. Но она умерла год назад. Потом был парень, который много обещал, но бросил. Все её бросили.Мама и папа — в детстве, погибли глупо: перевернулись в машине. Папа детдомовский, а у мамы были сестрички, но они уже давно живут в Италии вместе со своим отцом, ее дедушкой. А бабушка… Бабушка любила свою девочку, но вот — бросила.
С дедушкой и тетками связи не было.Какая- то нелепая история, где много обид, злости, какого-то дележа, поначалу была неинтересна, а потом, когда бабуле стало и вовсе худо — она попала в больницу — стало как-то не до историй. А сейчас и она бросила своего кроху. В этом году должна была закончить техникум. Одноклассники пишут дипломную работу, а она… Ну, ничего, ничего. Одна как- нибудь, но только- одна. А ребенок, ребенок — это тяжело. А ей и так тяжело, как они все этого не понимают. Она ведь совсем одна. Приходят, что- то говорят, а кто они, зачем — неизвестно, да и ну их… Вот, сил немножко прибавится, и нужно будет как-то жить дальше.
А Тимошке нужно не потом. Ему сейчас, вот прямо сейчас! Прислониться щекой к маминой груди, покушать материнского молока, почувствовать биение сердца…
Нету, нету материнского тепла, очень страшно и одиноко. Берут на руки, руки всё время разные, чужие. Кормят, но это не мамино молоко, все время болит и крутит маленький животик. Сон тревожный, ведь даже сквозь свой неспокойный сон малыш бы узнал мамин голос. Но голоса все чужие.
Но Тимошка умел ждать. И ещё хотеть. И он представлял себя в маминых руках, окутанным теплом и заботой. Он ждал. Он молился своим младенческим богам. Своими мыслями, своими ощущениями. И, может быть, даже сопением своего крохотного носика.
Главврач роддома, милая женщина с добрым сердцем, и стала таким младенческим богом. Она никак не могла смириться с тем, что такой милый крошечный ангелочек остался без мамы. Но и другой мамы младенцу не желала. Только родную. Она воспользовалась всеми своими связями, но нашла-таки за далёкой границей дедушку мамы и прадедушку Тимошки, даже связалась с ним. Долго, очень долго беседовали два человека по видеосвязи.
Приехали. Нет, не дедушка. Приехали мамины сестрички. Обе. Нашли Тимошкину маму. Той было очень плохо. Нестерпимо болела и горела грудь. Молоко сцеживалось — иначе ну очень больно. Юная мамочка долго не могла понять, что вообще происходит. Но как-то сама по себе вдруг появилась кроватка, комод наполнился крошечной одеждой… А ещё с ней разговаривали, её кормили. Гмм, паста… макароны и макароны. Паста почему-то. Не важно. Важно — что уже и не одна. Важно, что есть кто-то, кто спросил: ты, вообще, как? Ты ела, ты пила? Может, поспишь?
А потом все вместе поехали в больницу. Две галдящие тетки и она, притихшая мамочка. Ей дали халат и подвели к маленькому человеку. Тот внимательно смотрел своими глазёнками, морщил носик и корчил рожицы. Узнала. Конечно же, узнала. На руки взяла. Всё. Свершилось. Больше не отпустит. Она не одна. Она с двумя громкими тётками. С заграничным дедушкой. И с Тимошкой.
Вы думаете, это рассказ о мальчике Тимошке, или его маме, молодой и глупой? Да нет же, нет. Это рассказ о младенческом боге, о главвраче. О милой, неравнодушной женщине, которая выполняет свои профессиональные обязанности и ещё чуть- чуть больше. И это » чуть-чуть больше» становится счастьем для маленького человечка. А мы, мы делаем ещё чуть-чуть?
Галина и Дмитрий возвращались в город. Они ездили смотреть дом, который хотели купить. Судьба их свела в том возрасте, когда дети уже выросли, когда подрастали внуки. Оба были одиноки, обоим хотелось своего пространства, своего общего жилья.
Но в покупке именно этого дома Галина ещё сомневалась — уж очень эта деревня далеко. Хотя дом добротный и хозяин не завышал цену. И вот её дорожные раздумья прервал голос Дмитрия:
— Смотри, смотри! Опять эта собака.
Навстречу по правой стороне дороги, действительно, прихрамывая, бежал пёс. Тот самый, на которого они обратили внимание ещё утром, обогнав его, когда ехали в деревню. Прошло часов шесть. Пес за это время пробежал десятки километров. Он был достаточно большой, грязный, серой масти, с висячими ушами и грустными глазами.
Дмитрий затормозил, вышел из машины и свистнул. Пес остановился и оглянулся, но с места не тронулся.
— Достань бутерброды, Галь!
Галина полезла в пакеты и достала оставшиеся бутерброды в фольге. Дмитрий позвал собаку, поманил едой. Пес, немного подумав, пошел навстречу. Благодарно посмотрел на Дмитрия и медленно начал есть. Галина тоже с жалостью смотрела на собаку.
— Это куда ж он бежит весь день? Утром перегнали и сейчас вот.
— Дольше. Посмотри, какой грязный и худой. Наверное, не первый день идёт.
— Слушай, а может возьмём себе в дом? Там и конура есть, — предложила Галина.
— Да мы ещё и не решили берём дом-то или нет…а сейчас его куда? В квартиру?
— Ну можно и к Люде — сестре пока, во двор. Я договорюсь.
Дмитрий помолчал, подумал, осмотрел ещё раз собаку.
Галина и Дмитрий сошлись на том, что пёс поедет с ними. Но мнение пса с их мнением не совпало. Он доел бутерброды, посмотрел на пожилую пару и отправился в том же направлении, что и шёл. Дмитрий его догонял, брал за холку, пытался уговорить, но пёс вел себя, как упрямый ослик: он молча стоял и не двигался с места, упрямо глядя исподлобья. К машине идти не хотел.
Так они и расстались. Машина и пёс отправились в разных направлениях.
Пёс грустно посмотрел вслед уходящей машине и заковылял дальше. Он не сомневался, что принял правильное решение.
У пса была цель — он возвращался к хозяину, по которому очень скучал. Хозяина звали Григорий, и был пёс с ним с самого детства. Сначала с ним и его женой, а потом только с ним, когда жены почему-то не стало.
Но прошлой осенью его посадили в машину и увезли в город. Там тоже был двор, но всё кругом пугало: и чужие городские звуки, и окрик нового хозяина, в общем-то, доброго и заботливого, но так и не ставшего родным. А ещё все время снился родной двор, своя конура и даже дворовые коты. Новый хозяин говорил с ним ласково, понимал, что пёс скучает, но …
Прошло полгода. Весной хозяин взял его на рыбалку. И вдруг, у реки, когда речная волна столкнулась с твердью земли, пёс явно почувствовал родной запах — его несла река. Она вытекала из глубокого леса, а значит там и есть его дом, его хозяин, и надо бежать вверх по течению, чтобы вернуться домой. И он помчался. Первый день шёл прямо по берегу. Останавливался и пил воду. Ночью уснул на берегу. А на следующий день, когда лапы закровили и идти стало труднее, вышел на идущую вдоль реки дорогу. Идти стало легче. Но голод делал свое дело — пёс очень устал. Следующую ночь он провел на заправке, там перепала ему булка.
А утром опять отправился в путь — вверх по реке. Пожилая пара остановила машину и накормила его очень вкусно. Но и напугала немного, пришлось посопротивляться.
Пес отдыхал всё чаще, но продолжал идти к своей цели. Он чувствовал — дом близок.
К вечеру, когда силы уже были на исходе, он добрел до своей деревни. С трудом влез в знакомую дыру в заборе и поскрёб лапой дверь дома, лаять уже не было сил. Но хозяин не откликнулся. Пёс залез в любимую конуру, в свой дом, и крепко уснул. Было очень спокойно — он был дома.
— Ирина, глянь! Бармалей? Это же Бармалей! Откуда он тут?
Соседка с дочерью шли на утренний автобус.
— Господи, Бармалей! Откуда ты?
Пожилая соседка зашла во двор и постучала в дом.
— Андрей! Ты что, приехал?
Но в доме никто не откликнулся.
— Мам, посмотри. У него все лапы в крови. Он сам пришел! Сбежал.
Молодая соседка присела на корточки перед собакой:
— Бармалеюшка, ты чего? По деду Грише тоскуешь, да? И мы по нему скучаем, но нельзя же так. Андрей тебя забрал, а ты удрал, да? Так сколько ж ты бежал, бедный…
— Давай сбегай, Ир, в дом. Там картошка с курицей в холодильнике. Положи ему быстренько, а то опоздаем. А я Андрею позвоню.
Андрей был сыном Григория. И когда отца не стало, он забрал собаку себе. Двух кошек забрали соседи. А Бармалей поехал за триста километров. И, увидев сегодня его во дворе, подумалось, что Андрей приехал на побывку. Но обычно он предупреждал о приезде. У соседей и ключи были.
— Как в деревне? А я весь лес прочесал на рыбалке! Как он дошёл на такую даль? — Андрей искренне удивлялся.
Бармалей сбежал от него на рыбалке три дня назад. Он искал, звал, бегал по лесу и реке, но безрезультатно. Бармалей как сквозь землю провалился. Так и вернулся Андрей домой без него. А теперь ему звонят соседи родительского дома и говорят, что он вернулся туда.
— Я сегодня не могу, мы в выходные приедем. Присмотрите там за ним, пожалуйста.
В субботу утром Андрей с женой приехали. Во дворе их отцовского дома собрались местные старожилы. Все в один голос говорили, что раз Бармалей вернулся, опять увозить его не стоит. Пусть остаётся, они присмотрят.
Дом Андрей продавал. Решили, что поговорят с новыми хозяевами, попросят взять дом с охранником-псом. Завтра как раз встреча с кандидатами на покупку.
Бармалей эти дни только спал и ел. Лапы, перевязанные бинтом, раздражали, он грыз и стаскивал бинт. Ирина его за это ругала, но не сильно. Мазала чем-то противным и перевязывала заново.
Бармалей уже начал понимать, что Григорий не вернётся, его нет в доме и не будет уже никогда. Но он все равно был счастлив оказаться дома. Здесь было всё родное: фуфайка в сарае пахла старым хозяином, звуки, доски, под которыми он любил поспать, забор и даже коты.
Он дремал, когда вдруг услышал знакомые голоса людей, которых повстречал на дороге.
— Дима, смотри! Это же тот пёс, которого мы хотели забрать на трассе, — радостно воскликнула Галина.
— Его Бармалей зовут. Он удивил нас тут всех. В городе от меня убежал и сюда пришел. Вернулся, так сказать, в родные пенаты, — и Андрей рассказал подробности про отцовского пса.
Они с отцом были «не разлей вода». Пёс ходил за отцом по пятам: отец на работу в совхоз или в магазин — Бармалей всегда рядом. В сарае мастерит — пёс рядом. Другом был настоящим. Но вот отца не стало, и у Андрея Бармалей жить не захотел, сюда вернулся.
— Ну, значит — это знак. Хороший знак. Берём дом! С Бармалеем в придачу берём. Он нам ещё на трассе по душе пришелся, — констатировала Галина.
— Что, брат, лапы-то стёр? — Дмитрий присел на корточки перед псом, который делал вид, что стаскивает бинт, но явно внимательно прислушивался к происходящему, — Ну, давай знакомиться поближе, мне тоже не помешал бы такой вот — настоящий друг!
Женщина вошла в купе, когда поезд уже тронулся. Промелькнуло здание вокзала, вагон качнуло на стрелке, стакан в узорчатом подстаканнике тихо звякнул ложкой. Михаил мельком взглянул на попутчицу. Лет тридцать, может, чуть меньше. Бледное лицо без косметики, неопрятный хвостик неопределенного, какого-то мышиного цвета. «Да уж, не голливудская звезда», — подумал Михаил и остро пожалел, что вместо унылой невзрачной попутчицы в купе не вошла, к примеру, Анжелина Джоли с чуть сонным взглядом и словно припухшими губами. Вот бы Наташка взбеленилась, если бы он рассказал, что провел ночь в купе с красоткой Джоли.
Михаил усмехнулся и похлопал по карманам куртки в поисках сигарет. Хоть они с Натахой уже три года в разводе, а только снится она ему чуть ли не каждую ночь. В своем бесстыжем сарафанчике на тоненьких бретельках, которые так и норовят соскользнуть со смуглого плечика и выпустить на волю крепкие Натахины грудки. Михаил так ярко представил себе эту заманчивую картинку! И смущенно закашлялся, искоса взглянув на соседку, словно она могла прочесть его шальные мысли.
Да никогда бы в жизни не оставил он Натаху. Но что он мог предложить своей красавице-жене? Только зарплату инженера. Да навар с редких шабашек. Ну, не олигарх он. Не всем же так везет. Вот и развелась с ним Натаха и подалась в Москву за олигархом. Дурища! Так там ее и ждали. Помыкалась с годик, да и вернулась обратно к Михаилу с животом и пословицей: «Мужик, как туалет: то заср…н, то занят.» А Михаил что ж? Простил. Пацанка теперь растет. Забавная такая. Живут в одной квартире как соседи. Михаил жалеет Натаху, помогает деньгами, а она иногда — от тоски что ли? – ныряет в его постель. Особой радости от такой любви нет, но Михаил почти счастлив. Хоть и иллюзорная, но семья.
Соседка тем временем сняла бесформенное мешковатое пальто. Ее платье было такого же унылого серого цвета. «Хоть бы брошку какую прицепила, губы подкрасила, а то ж без слез не взглянешь». Михаил равнодушно отвернулся и уставился в окно. Занятый своими мыслями, он не заметил, как попутчица расстелила пеструю салфетку, выставила на стол соленые огурчики, румяные пирожки, холодные котлеты, остро пахнущие чесночком. Михаил вдруг понял, что зверски проголодался.
— Угощайтесь, — просто сказала попутчица и улыбнулась. Странно, но улыбка словно осветила ее лицо, и оно даже похорошело. Михаил, смущаясь, съел пирожок, котлету. Его бы воля, он бы умял их все, до того вкусные были, просто таяли во рту. Но постеснялся.
— Да вы не смущайтесь, ешьте, — вновь улыбнулась попутчица. И так по-доброму она это сказала, что Михаил перестал робеть. Он ел пирожки, изредка взглядывая на соседку, и не чувствовал неловкости. Первый раз в жизни он встретил женщину, с которой так легко, так хорошо молчалось. Именно молчалось. Михаил давно уже понял, что разговаривать людям гораздо легче, чем молчать. Слова, они ведь, как дымовая завеса, прячут истинные чувства и мысли. Молчать вдвоем, легко молчать, не ощущая тягот этого молчания, могут только очень близкие люди. Молчать с Натахой он не мог. Ну, вот не мог и все. Надо было обязательно что-то говорить, иначе тяжелое это молчание, словно после тяжелой ссоры, камнем ложилось на плечи, давило и душило. И Михаил тихо тосковал, но ничего в своей жизни изменить не мог. Так вот сложилось. Как-то попалось ему смешное стихотворение Владимира Кострова. И была там такая строчка, которую Михаил сразу же запомнил: «А жизнь такова, какова она есть, и больше — никакова!» И он часто с удовольствием повторял эти слова, словно в утешение себе. Что же дергаться, если жизнь такова, какова и больше никакова.
Михаил улыбнулся своим мыслям и посмотрел на попутчицу: ничего она не страшная. Ну, не красавица, а глаза хорошие, ласковые. И улыбка славная. Так они и ехали, изредка обмениваясь ничего не значащими фразами и улыбками. Казалось бы ничего не произошло, но давно не было Михаилу так спокойно и легко, как с этой случайной попутчицей. И Михаил сам не заметил, как рассказал соседке о себе, о Натахе, о нелепом их существовании то ли вдвоем, то ли врозь. Она внимательно слушала, не перебивая, и в глазах ее плескалось сочувствие к нему, Михаилу, к его незадавшейся семейной жизни. И опять Михаил отметил для себя, как давно уже никто не слушал его с таким добрым участием.И имя у нее такое тихое, уютное: Анна. Аня. О себе она сказала буквально несколько слов. И снова Михаил подивился легкому ее характеру. Не ругала загулявшего мужа. Ну, влюбился мужик, как пацан, в девчонку зеленую. Бывает. Что ж мешать? Насильно мил не будешь. Отпустила мужа к той, другой. Не скандалила, не дралась, окон сопернице не била. Зачем? Раз любовь ушла.
Анна, задумавшись, смотрела в окно. А Михаил вдруг поймал себя на мысли, что с такой женщиной, как Аня, ничего в жизни не страшно. Вот такими, наверное, были жены древних русичей-богатырей. Добрыми, понимающими, надежными, как щит. Михаил любил смотреть исторические фильмы, где жизнь показывали простую и незатейливую, как хлебный каравай. Где все ясно и просто: вот — богатырь, а вот — враг. Вот — любушка, а вот — родная земля. Врага надо погубить,землю — защитить, а любушку — приголубить. И чувства меж людьми, думалось Михаилу,были в те былинные времена такими же ясными и светлыми, как зорька. Без грязи и обмана, без подлой корысти.
Михаил представил, как в змеящейся, сверкающей на солнце кольчуге он выходит во двор, огороженный тесовыми бревнами с заостренными верхушками. Длинногривый конь, серый в яблоках, нетерпеливо бьет копытом, всхрапывает, поджидая хозяина. Светлоголовые мальчишки в длинных рубашонках — сыновья! — выбежали на крыльцо и испуганно замерли, глядя на отца. А следом за ними словно выплыла на крыльцо женщина, высокая, статная, крепкая телом, с высокой пышной грудью. Лазоревый шелковый сарафан до пят по подолу обшит алыми и золотистыми лентами, на голове косы веночком, как у бывшей премьерши Юльки (и ведь знала, зараза, на что мужики купятся!). Только не в пример Юльке женщина на крыльце чиста, как утренняя роса. И вот ведь что странно: в этом сне наяву привиделась Михаилу не жалкая в своем стремлении поймать богатенького мужа Натаха, а вот эта случайная попутчица, что сидит сейчас напротив и задумчиво смотрит в окно. Аня. Аннушка. Она тихо спускается с крыльца, устремив на Михаила любящий взгляд. И от этого взгляда исчезает тревога в душе Михаила. Он знает, что его дом, его крепость в надежных и верных руках. Его жена, его Аннушка, не предаст, не сломается от невзгод. Будет ждать и любить. А вернется он, героический богатырь, израненным, будет его выхаживать. Без истерики и слез. Верная, ласковая.
Михаил аж задохнулся, такая хорошая вырисовывалась картинка. Вот он вскочил на коня, склонился к жене, почувствовал, как горячие нежные руки ее обвили его шею, горячие губы прильнули… Михаил смущенно поперхнулся и искоса взглянул на попутчицу, словно могла она угадать его нескромные мысли. И соседка понимающе улыбнулась ему, словно и в самом деле прочитала заветные мысли Михаила, его потаенные мечты о настоящей любви, о надежной спутнице, о нормальной семье.
Михаил попросил проводницу принести еще чаю. Они с Анной неспешно пили этот дешевый чай, отдававший распаренным банным веником, и разговаривали обо всем на свете. Вернее, говорил Михаил. О том, как хорошо на зорьке посидеть с удочкой у реки. Как опытные грибники находят грибные места, а лохи тягают по лесу пустую корзину и возвращаются ни с чем. Как опытный водитель даже по звуку может поставить диагноз своему износившемуся железному коню. И потом своими руками лечить своего уставшего коня в гараже со старанием и любовью. О том, что «Спартак», конечно, чемпион, но вот Киевское «Динамо», каким оно было в советские времена, — это же не команда, а песня.
Анна слушала его так, как ни одна женщина никогда не слушала Михаила. Здесь, в тесном душном купе скорого поезда, он вдруг почувствовал себя лихим мужиком, настоящим умельцем, у которого все в руках горит. Ах, как хорошо и покойно было у него на душе. Так бы ехал и ехал, чувствуя на себе этот добрый участливый женский взгляд. Много ли мужику для счастья надо? Чтобы вот так смотрела, чтобы вот так слушала. Чтобы голос тихий и ласковый. Скандальных баб Михаил не терпел. Чтобы все понимала и прощала.
Ночь в разговорах пролетела незаметно. И под утро Михаил и Анна, примолкнув, любовались, как из степной сумеречной колыбели выплывает алый солнечный круг, невыносимо радостный и прекрасный.
А еще через час Михаил засобирался сходить. Он потерянно хлопал по карманам — где же эти чертовы сигареты? Но тут же, забыв про них, начинал дергать замок сумки, который почему-то никак не открывался, заедал. И отпустив замок, снова хлопал себя по карманам. Да куда же задевались эти сигареты, пропади они пропадом! Он чувствовал, что уйти просто так нельзя. После этой удивительной душевной ночи просто так уйти невозможно. Попросить телефон? А что потом? Потом-то что? Она в одном городе, он — в другом. На свидания ездить? Так, не пацан уже. С собой позвать? Вот прямо сейчас и позвать. «Поедем, Анна, ко мне!» Представил Михаил, как Анна окатит его недоумевающим взглядом и откажет, и аж испарина на лбу выступила. Конечно откажет! Какая ж разумная женщина по первому зову побежит за незнакомым мужиком? А отказа он не вынесет. Он не пацан, чтобы на отказ нарываться. А вдруг согласится? Ну, возьмет и согласится. А Натаха? Натаху куда девать? Она ж без него пропадет. И пацанка такая славная. Прикипел к ней душой. Прирос. Да где же эти сигареты? В душевном смятении Михаил забыл, что пачка закончилась еще ночью. И он аккуратно выбросил ее в ящик для мусора, когда выходил курить в тамбур. Поезд уже замедлил свой бег. Михаил неловко — поезд качало на стрелках — , задевая плечами полки, кое-как натянул куртку и присел, дожидаясь остановки. На Анну он старался не смотреть, чувствуя всей кожей, как вспухает и разрастается, словно нарыв, неловкость.
И вдруг услышал:
— Женились бы вы на мне. Я хорошей женой буду.
Михаила бросило в жар. Опустив глаза, криво усмехаясь, он вдруг забормотал что-то о маленькой зарплате, о черствой корке хлеба на ужин. Женщина улыбнулась:
— А я бы к вашей корочке свою добавила, вот бы и хорошо было…
Уж сколько лет прошло, а до сих пор не может себе простить Михаил, что не остался тогда в купе. Теперь-то он точно знает, что встретил в тот день в пути свою половинку, ту самую, что Богом назначена. Встретил и не узнал…
