Дочь позвонила под вечер. Хотя днём уже звонила и справлялась о здоровье, делах и настроении.
Видно дело какое-то приспичило.
— Мам, выручай! Мы к тебе Филю и Марфу привезём на недельку? Путевки горящие купили, хоть отдохнем, ладно, мам?
Татьяна Андреевна скрепя сердце согласилась. «Отдохнут они,»- тихонько ворчала остаток вечера про себя пожилая женщина, — «ишь, устали в охфисе своем сидеть. Вот бы им с наше хлебнуть, устали они. Лучше б приехали к матери, на природу, да хоть бы и подмогли немного. Не желают. Моря им нужны».
Дочь заехала рано утром, занесла кошку и собачку, их корм и ещё какие-то вещи:
— Вот мам, это корм, это наполнитель, это……….
Татьяна Андреевна поморщилась:
— Езжай уже давай, Алена, разберусь я.
Дочь тут же упорхнула.
— » Ладно,»- ворчала Татьяна Андреевна, косясь на гостей, — «уж как-нибудь … потерплю. Ишь, сидят тут, на мою голову!»
Живность всякую Татьяна Андреевна не заводила, потому как не любила.
И на что они нужны? Корми их, убирай, одни расходы да хлопоты.
Ну кошка ладно, мышей ловит. Только ведь эта Марфа разве кого поймает? Вот ведь тоже завели, бестолковые.
А этот разве собака? Он и лаять то поди не умеет.
Филя и Марфа сидели тихо, словно почуяли, что хозяйка их временная совсем не в настроении.
Татьяна Андреевна сварила курицу к обеду и замесила тесто. Решила:
» Лапшички своей натру — куриная лапша ай вкусна! Эх, как же мой муж Василий лапшу такую любил! Да, и огурчиков надо поди достать соленых».
И полезла в подпол, кряхтя:
— «Эх, что старость с людьми делает. Вася раньше-то сам лазил за банками. Мужик, как никак. А теперь все самой приходится».
Татьяна Андреевна уже почти спустилась в подпол. Но тут и случилось непредвиденное.
Старая деревянная лестница треснула. И развалилась пополам.
И Татьяна Андреевна рухнула на рассыпанную на полу картошку.
Из глаз её брызнули слезы. Не столько от боли, сколько от обиды.
Одна, все одна!
Но когда Татьяна Андреевна увидала, что лестница вся развалилась, тут уж напугалась по настоящему.
Это что же теперь делать? Схватилась за карман халата — телефон там был. И вспомнила, что поставила его на зарядку. Ну и дела. Не вылезти ей самой, высота то большая.
На грохот прибежали Филя и Марфа. Кошка осторожно ходила по краю, заглядывая в подпол. А песик вдруг отступил назад, и …. залаял.
» Ишь, брехать хоть умеет, » — отметила про себя Татьяна Андреевна, — «да толку то».
Она надеялась, что соседка зайдет. Дверь то в дом не заперта. Но никто до обеда к ней так и не наведался.
— Это ж сколько я банок накрутила, — огляделась вокруг Татьяна Андреевна.
Она нашла компот, благо крышка была не закатанная. Открутили и попила с удовольствием. Думала ли она, что в подполе компотом обедать будет.
Что теперь делать?
От нервов и усталости Татьяна Андреевна не заметила, как в подполе и задремала.
И вдруг слышит — шум, гам, лай.
— Ты жива там, Андреевна?, — соседка с мужем каким-то чудом прибежали. Митрич, увидав что случилось, свою лестницу притащил. Вниз опустил, да кричит:
— Вылезай, Андреевна, да огурчиков прихвати, уж я больно огурцы твои люблю!
Татьяна Андреевна поднялась из подпола, не забыла и баночку огурцов прихватить:
— Соседушки, спасители! Слава богу, зашли ко мне. Я уж и не надеялась, думала ночевать мне в подполе! Да полезай, Митрич в подпол, набирай что хочешь!
— Вот они, спасители твои, курицу твою лопают!, — рассмеялась соседка, — со стола стащили кусок, оголодали видно! Алёнка что ли нахлебников этих притащила?
Татьяна Андреевна кивнула утвердительно, да хотела было рассердиться, да её Митрич остановил:
— Да ты не поняла, если б не твои городские животины, сидела б ты в подполе до сих пор. Так что, пусть курицу едят, заслужили.
И рассказал, как Филя к ним прибежал. Они и не поняли, чья собака. А он лает, да к дому Татьяны Андреевны бежит. Зовёт значит.
— А дверь то они как же открыли, не пойму, — удивилась Татьяна Андреевна.
И тут же вспомнила, как дочь Алена хвастала, что Марфа кошка умная, на ручку двери прыгает, да открывает.
Когда Алена из отпуска за своими Филей и Марфой приехала, глазам своим не поверила.
Сидит на диване Татьяна Андреевна. Кошка Марфа у нее на коленях клубочком свернулась. А Филя в ногах лежит, голову на тапки положил. И все вместе телевизор смотрят.
Теперь Филя и Марфа гости для Татьяны Андреевны самые долгожданные.
Да и Алена за мать так напугалась, что теперь с мужем частенько к ней ездят. И огород вскопать, и в подпол слазить.
«За каждым великим мужчиной стоит великая женщина» — услышал однажды Николай поговорку и мысленно согласился.
Да, всё именно так. Женщина необходима мужчине не меньше, чем воздух. Она его вдохновитель, соратник, друг, она поддержит его в подвигах ратных и залижет раны, в случае поражения.
Великой женщиной Николая была Надя. От одного этого имени сердце мужчины сладко-сладко ныло. Надя, Надюшенька, душа его, его вторая половинка… Как же так вышло, что встретились они слишком поздно? У него уже дочь в первый класс пошла, а сын в пятый перешёл. Им бы познакомиться на десяток лет пораньше. Эх, жизнь…
Он всерьёз подумывал о том, чтобы развестись с Оксаной, даже речь готовил. Был уверен, что с Оксаной нужно говорить прямо и просто, никаких витиеватых фраз она не поймёт. Слишком приземлённая женщина, хотя, бесспорно, неплохая. Скандалов ему не устраивала, ревностью не мучила. Хотя он был уверен — догадывалась о причине его поздних возвращений. Разве настоящая женщина потерпит рядом с собой соперницу?
Нет, Оксана, как рыба — куда течение, туда и она. Что, в общем-то, удобно, но не хватает в жизни куража, драйва, интимности. Этим с лихвой Николая одаривала Надежда, миловидная брюнетка с упругим как у девушки бюстом. С Надюшей он становился настоящим мужчиной: завоевателем, покорителем, мачо.
А как они разговаривали! Иной раз и постельных утех не нужно было, лишь бы выговориться. А какие у неё руки нежные, да волшебные: и приголубит и массаж сделает. Каждый раз с сожалением уходил от любовницы к жене, сокрушаясь, что не открылся Оксане раньше.
А сейчас, когда у неё возникли проблемы с сердцем, было бы подло бросать её. «Не по-человечески это, я же не сволочь какая. Оксана мне двоих детей родила, вот поднимем их на ноги, тогда и посмотрим, а пока только ждать остаётся» — рассуждал Николай.
И неизвестно сколько бы ещё пришлось ждать, но случилось непредвиденное — сердце Оксаны не выдержало напряжений, сдалось раньше срока. Наверное, все эти нервотрёпки с институтами доконали её. Ушла Оксана, оставив Николая вдовцом. Хорошо, хоть детей успели вырастить: сыну до диплома год остался, дочь на второй курс перешла.
Во всей этой суете Николая грела и пугала мысль о Наде. Грела-то, вестимо по какой причине — любил он её. Но и боялся, что за это время она его разлюбит, уйдёт от него к другому. Ведь такой долгой разлуки у них ещё не было. Но и вырваться из серых будней не получалось. То её родители неделю жили у них: после поминок уедем. То на работе аврал. То дочь вдруг слезами заливается — не оставишь дома одну, всё-таки мать потеряла.
Но когда увидел свою Надю, обнял её вмиг, все тревоги растаяли как снег под весенним солнцем. Да как же он мог сомневаться в ней?
Но он понимал, что нельзя сейчас быть слишком активным — люди не поймут. Только жену похоронил, а уже в другой постели греется. Нехорошо это, не по-человечески. Они выждут. Сколько лет ждали и сейчас подождут, а потом уже вместе и навсегда. Правда, жениться он больше не хочет. Какая-то древняя мужская память взывала к свободе, хотя бы номинальной. Но Коля был уверен — Надя поймёт.
Ах, как же сладко было в её объятиях, он уже и забыл, что может быть так хорошо и умиротворённо. Спокойствие — это то, чего так не хватало в последние месяцы. Задрёмывая, Николай подумал, что готов провести рядом с Надей остаток дней, рассчитывая, впрочем, что их будет ещё много.
Но вскоре обнаружил, что спокойствие — это единственное, что может предложить ему Наденька. Остальные вопросы ему приходилось решать самому. Оно и понятно, ведь раньше Надя жила одна, мужской руки в доме не было, вот и не было в ней знаний о том, как ухаживать за мужчиной. Всё-то ей подсказывать приходилось.
И как его брюки на спинку стула вешать, чтобы не помять. И что его конструкторские журналы нельзя закрывать, иначе он забудет, на какой странице читал. А ему важно быть в курсе всех новостей, иначе «молодняк живо сожрёт». И что не любит он, когда его беспокоят, когда он в ванной лежит. Хотя тут сложнее — санузел в квартире Нади совмещённый, а расслабляться он любит подолгу.
Непривычно всё было с Наденькой, вот взаправду говорят, женщины после свадьбы меняются. А ведь они не женаты! И это его ещё больше укрепило в мысли, что жениться больше не будет.
Через пару месяцев Николай обнаружил, что к нему вернулась изжога. А он совсем позабыл о ней, она его только в студенчестве и мучила, потом Оксана специально для него готовила так, что и вкусно (ум отъешь!), и полезно. Он ведь за эти годы и в весе практически не прибавил, хотя работа у него сидячая.
А ещё Надежда доставала простыми бытовыми вопросами, которые Оксана всегда решала сама. Кончились продукты? После работы успевала в магазин забежать, или детям список вручала. Неглаженной одежды в доме отродясь не было, всё отутюжено и развешено, носки разложены попарно, после ужина его никто не беспокоит: «папа работал, папе надо отдохнуть». И такая мелочь, как чайный пакетик никогда не был поводом для ссор с Оксаной.
— Николай Викторович, — осторожно начала отдел кадров, и мужчина понял, что ничего хорошего он сейчас не услышит, — Сегодня генеральный вызвал, долго кадры обсуждали. Сейчас, говорит, ситуация сложная, лишние рты кормить не можем. В общем, из каждого отдела по одному человеку сокращают, только производство не трогают.
— Ну? Кого из моего отдала хотят убрать?
— Вас, — выдохнула она и опустила глаза.
Николай вскочил:
— Как меня? Да я на эту грёбанную контору двадцать лет жизни положил, да я здесь каждый гвоздик, каждый шурупчик на ощупь знаю. Это что же получается, как сложную конструкцию разработать, так Викторович помоги. Как сокращать, так тоже Викторович?
— Николай Викторович, я вас понимаю… Генеральный говорит, что вы работаете по устаревшей методике, сейчас много новых программ и то, что вы делаете всем отделом могут сделать два человека. В общем, он вслед за вами ещё одного сократит.
— Да много ли он понимает!
— Вообще-то, думаю да, много. Не зря же его учредители переманили из другой компании.
Николай дослушивать этот бред не стал, схватил куртку и выскочил из офиса. Еле дождался, когда Надя вернётся с работы, вывалил ей всё, что думает. А она вместо того, чтобы настроить его на борьбу протянула:
— Коленька, может, не стоит держаться за эту работу? Ты прекрасный специалист, найдёшь другое место.
— Надя! Что ты такое говоришь? Да какое другое место? — он захлебнулся возмущением.
— Милый, но ведь ты же говорил, что они внедряют новую программу, а тебе она совсем не нравится… Зачем работать там, где тебе не нравится?
Николай разозлился, схватил куртку:
— Я к себе!
Надежда пожала плечами. Он шёл и кипятился. Нет, ну почему он должен объяснять ей то, что и так очевидно? Вот Оксана никогда с ним не спорила, все его решения принимала как должное. И вообще, всегда была на его стороне, во всех вопросах. И когда он хотел уволиться, и когда решил остаться. И когда машину покупал, не зудела, что лучше иномарку, а не ту, на которую денег хватает. И с матрасом этим долбанным не доставала никогда. Пришло время — нашла нужный, у него только денег спросила. И ведь он знал, что Оксана лишнего не потратит.
А в этой… в этой женщине он уверен не был. Не его интересами она живёт, а своими!
Поздно Николай понял, кто был той великой женщиной, стоявшей за ним и в горе и в радости, и в бедности, и в болезни. Той великой, что верила в него и огородила от быта, учитывая все его потребности и привычки. А то, что грудь у неё не такая упругая, так то понятно — она ему двоих детей родила.
Ну и куда сейчас идти? Его дома-то не особо ждут: сын девушку привёл, живут вместе. Ему с молодыми толкаться совсем не хочется. Вот была бы жива Оксана, она бы такого точно не допустила…
Как бабка Настя в Москву ездила В полдень, около деревенского магазина уже толпился народ, хотя доподлинно было известно, что магазин закрыт на ревизию, а автолавка раньше трех часов по полудню не приедет.
Мужики держались особняком, расположившись на бревнах у Тимофеева сарая, курили, травили анекдоты и прочие байки. Бабы, в основном старухи, столпились возле лозинки у клубной афиши. Впрочем, до афиши им было мало дела – выше упомянутая лозинка была их излюбленным местом сборища.
Погода стояла хорошая, располагающая к пребыванию на улице; летнее солнце то пряталось за белогривые облачка, то вновь выплывало на простор синего неба, словно любопытствуя, не приехала ли автолавка. – Ох, и дремуч наш народ! Ох, дремуч! – предложила тему для дискуссии бабка Катя Дрыкика. Голос у бабки Кати сильный, грудной, не в пример нынешним певичкам, – природный, такая и на свадьбе запоет – дрожь по телу пробегает, и на похоронах запричитает, даже у покойника слезы на глазах наворачиваются. – Ясное дело, дремуч! – охотно согласились бабки, – У нас образований нетути, у кого класс – у кого и того менее. Чего мы видели: сеялки, веялки, с семилетнего возраста холстину ткать, а голод, какой был? Летом грибы собираешь, а зимой кавардашки на колхозном поле – одеть, обуть было нечего. – Одна Настя Мышкина наряжалась, – в голосе бабки Кати зазвучали иронические нотки. – В саму Москву катала в ночной рубахе. – Ай, правда? – Провалиться мне на этом месте, если вру. При упоминании о себе, Настя Мышкина – старуха лет семидесяти: высокая и худая, как жердь, и как жердь, покоробленная временем, – вышла на середину круга и, упершись обеими руками об палку, приняв позу вопросительного знака, вступила в разговор. – Эка, и ты бы поехала. Видали мы раньше эти ночнухи-то? Было одно платьице, вот и таскаешь его, пока на теле не истлеет. Рукава, подол обтреплется, и то думаешь: « Не-е, рано еще ей полы мыть», сошьешь мужику трусы – цветастты-я, – Настя улыбается, выставляя на всеобщее обозрение осколки редких, «съеденных» зубов.
Прикус у нее не обыкновенный, как у пилы, если в верхнем ряду зуб есть, то в нижнем непременно отсутствует. – А мой-то, покойник, царствие ему небесное, « Не надену, – кричит, – ты меня, что меня опозорить хочешь?»
« Так, – говорю, – кобель, сказывай, куда собрался, перед какой такой кралей раздеваться задумал, что трусов моих стыдишься?» А какая краля? Мой мужик не гулял, раньше такого разврата не было. – Не-е, такого раньше не было, – соглашаются бабки. – Жили-то, сами знаете как. С харчами еще куда, не шло за трудодни, пуд какой муки дадут, овса, пшеницы перемелешь, вроде сыты, а вот с одежонкой – беда. Кабанчика зарежешь и сами есть надо, и свекрови дать надо, и на базаре продать, чтобы ребятишкам обувку к школе справить, а тут летом, аккурат, на майские праздники, думается, 46 год – брат ко мне из Москвы приехал.
Петра-то, поди, знаете – хороший был человек, упокой Господи его душу. Ну, приехал, ребятам гостинцев привез – пряников разных и по коробке леденцов, помните бабы, раньше такие коробочки были железные – монпансье, и по сей день еще одна дома лежит, а мне в подарок эту самую – ночнуху.
У нас их в деревне отродясь не видели, шили, конечно, исподние, вроде балахонов, а эту – я как развернула, ну платье и платье, без рукавов, белое в желтый горошек. Я его посмотрела, да в сундук прибрала, потому что наряжаться в ту пору было особенно некуда.
Погостил брат, помог кое-чем по хозяйству, да и отбыл во свояся. Год ли, либо более проходит, шлет он мне из Москвы телеграмму: « Приезжай, Настя, на свадьбу – выдаю замуж дочь Нюшку».
Что делать? Для меня Москва как тридевятое государство. Поднимаю я своего Берендея, Кузьму, стало быть, а тут три дня назад у Митрофанихи свадьба была – он там и бражничал, а во хмелю буйный был – не приведи Господи. Трезвый как телок, хоть верхом на нем езди, но стоит ему грамм выпить – пошла война, вот что вино с человеком делает – и — их, – бабка Настя, вздохнув, достает носовой платок из рукава кофты и вытирает пот со лба.
– Лежит, значит, мой Кузьма в сенцах, где по прохладнее; квас пьет, да на голову мокрое полотенце прикладывает. Он мне еще вчера враг был лютый, по всей деревне от него с детьми бегала, а сейчас гляжу на него, и сердце стынет – жалко. Мучает его совесть – сам не свой: бледный желваки на скулах играют, глаза горят как у волка.
«Вставай, – говорю, – бери топор, иди, руби двух кур – не поеду я к брату с пустыми руками: « Нет, – говорит, – не могу, я этих кур каждое утро кормлю, у меня на них рука не поднимется». Вот, ведь, гад, какой! Он сколько жил ни кур рубить, ни свиней колоть так и не обучился. Растить растил, а убивать не мог.
Ладно, зарубили мне кур, собралась ехать, одна загвоздка – в чем? Тут вспомнила я про платье, что Петр подарил, нарядилась, на себя в зеркало глянула – как есть столичная краля, платье – шик, только пояска не хватает.
– Тут бабка Настя делает многозначительную паузу, во время которой мог бы утихнуть взрыв хохота и продолжает, – Одела я плащик сверху, взяла холщовую сумку, кур в нее положила, штиблетики красные и поехала. До Одоева на тракторе с молоком, а тут как на грех дождь прошел – угваздалась, чисто, чуня.
С нашей деревни, как из болота, никогда сухой не выберешься. Ну, а от Одоева дорога открыта на все четыре стороны. В Туле, уж не помню по какой причине, пришлось мне заночевать на вокзале. – Небось, хахаль, какой прицепился? – бросает кто-то реплику. – Избави меня Бог! Меня и мой Кузьма-то три года обхаживал, а как со встречным – поперечным не тако мое воспитание, хотя я в молодости была красивая.
Ну, стало быть, приехала я в Москву рано утром, пошла в метро, спустилась по лестнице в подземелье, а мне станция была нужна… как сейчас помню, – на лице бабки Насти отражается работа мысли и она сосредоточенно начинает шарить по сусекам памяти. – Да на кой ляд нам твоя станция, – торопят бабки. – Да впрямь, шут с ней. Вошла я, значит в метро, осмотрелась – по дороге угваздалася – черту подарить будет век благодарить, – при упоминание нечистого старуха торопливо крестится.
– Смотрю, а москвичи все в рубахах, да в платьях едут. Тут я возьми, да и сними плащик, положила его в сумку вместе с сапогами, штиблеты я еще в Туле одела – еду, любуюсь. Стала замечать, косится на меня народ.
« С чего бы это»? – значит, дюже хорошее платье мне брат подарил – завидуют москвичи. Всюду, где бы я не появилась – народ на меня косится. Мужики и вовсе глаз не сводят, словно бабы сроду не видели.
Москвичи, вообще, народ культурный – они правду тебе в глаза ни в жизнь не скажут, а будут за спиной как мыши шуршать. Вошла в вагон, все передо мной расступаются, словно я царица, какая. Вот платье, всем платьям платье! В то время и в Москве народ не особо жировал, не шибко форсили.
Проехала я остановок пять, подходит ко мне один военный, может генерал, а может и того выше – пес его разберет.
«Это, – говорит, – все-таки столица, гражданочка». «Чего он ко мне привязался, как репей и без него знаю, что столица?» А он не унимается: «Здесь и иностранцы ездят, и дети маленькие».
К чему клонит, никак не могу в толк взять? Может, намекает, что зря я детей дома оставила, если даже иностранцев в метро пускают.
« Что дети ездят, – говорю, – это хорошо, да моих неслухов разве возьмешь с собой в такую даль: Ванька – увалень, упрется как бык, рот разявет с места не сволочешь, Петька тот оглушит, так и будет трындычать всю дорогу, а Федька, как шило за ним и вовсе не углядишь – скрутит чего, греха не оберешься».
А военный мне и говорит: « Вот видите вы и сами мать, а себя и столицу нашу позорите, по всей Москве в ночной рубашке разъезжаете – срам какой».
Тут меня будто ледяной водой окатили, забилась я в угол, плащик свой вытащила и не помню, как до брата доехала. Всю дорогу на него злилась – это же надо так подсуропить, благо Москва не деревня – никто тебя не знает, сгореть со стыда можно. Ну а он чего? Ничего. Дурой обозвал, да поехал покупать новое платье. 230 рубликов отвалил, еще теми деньгами.
Зато теперь народ наряжается. В магазин ночнухи привезли с рюшками – вся светится, это чтобы когда с мужиком спать ложишься, чтобы весь товар налицо был.
– Бабка Настя замолкает, ожидая обсуждения ее рассказа. Старухи бойко затараторили. Рассказчица на пике внезапной популярности, уже хотела, было предложить им не менее забавную историю о том, как она водила корову в Серпухов (чуть ли не за 200 километров) на продажу, но подъезжает автолавка и толпа выстраивается в очередь. Все приходит в движение, основную сумятицу вносят мужики, стараясь всякими правдами и неправдами пробиться к заветным дверцам автолавки.
Бабка Настя, застенчиво улыбаясь, стараясь не зацепить кого-нибудь палкой, пробирается сквозь толпу. Даже, сквозь шерстяную кофту, выпирают позвонки ее тощей спины, а на руках с длинными и кривыми пальцами от малейшего напряжения набухают темно-синие вены.
Кажется, что вся она состоит из костей, дряблой и желтой гусиной кожии паутины набухших вен и жил. И только глаза, которые время от времени озорно вспыхивают и речь бойкая, живая с каким-то непередаваемым деревенским произношением, когда одно и тоже слово каждый раз произносится в разных вариациях, говорит о наличии живой и здоровой души; чутко и ранимой, наивной и в тоже время очень мудрой душе русского человека.
В очереди бабка Настя пытается снова завести разговор, но беседа не клеится, да и не беда. День сегодня сложился на редкость удачно: и на солнышке погрелась, и наговорилась вдоволь, теперь, в ожидание следующей автолавки, она будет беседовать с кошкой и курушкой, потому что живет она одна на самом конце деревни, и не осталась у нее в живых никого: ни Ваньки, ни Петьки, ни Федьки.
Кто знает, из каких соображений исходит судьба, определяя на срок жизни? Видимо, бабка Настя еще не до конца выполнила свою миссию на этой земле, поэтому с радостью и благодарностью принимает те детские радости жизни, которые нет-нет де еще выпадают на ее долю. День прошел и слава тебе Господи, а что будет потом, на то уже не наша воля. Владимир Милов
