Во дворе старенького довольно запущеного домика стояло большое эмалированое блюдо, наполненное остатками еды. Вот на её запах и прибежала Шавка — довольно большая уличная собака, имеющая странный пего — рыжий окрас и не дающая прохода всем окрестным кошкам. Задрав кверху морду и понюхав воздух, она с жадностью принялась поглощать содержимое блюда.
И вдруг… на неё обрушился ураган. Нет, это небо свалилось на землю, ударив Шавку по голове и исполосовав её тощие бока глубокими ранами.
Истошно вопя и опрокинув блюдо с едой, она бросилась бежать по улице, а на её спине сидел огромный рыжий петух и оглушительно хлопал крыльями. Наконец он оставил несчастную Шавку в покое и взлетел на забор, огласив всю округу громкогласным » Кукарекууу!!!».
Тут дверь домика открылась, из него вышел высокий седой старик, опиравшийся на большую палку. Примечательным в его лице было то, что у него не хватало одного глаза. — Косач, косач, косач!!! — начал ласково приговаривать старик, и петух, ловко спрыгнув с забора, стремительно бросился к старику, издавая странные звуки, напоминающие кошачье мурлыканье.
Подбежав к старику, он начал тереться об него, будто кошка, а хозяин, подхватив его на руки, принялся угощать его подсолнечными семечками, вынутыми из кармана. Клюя семечки, он забавно поворачивал голову, и при этом становилось видно, что у Косача тоже нет одного глаза.
Косача в округе боялись все. Этот огненно — рыжий петух не впускал никого в свой двор. Кошки, собаки, соседи… Никто не имел права зайти на охраняемую им территорию. а когда во двор Николая Степановича заявились мошенники, выманивавшие у доверчивых стариков деньги, то он гнал их до околицы, истошно кудахтая и располосовав им брюки и оставив внушительные кровоподтеки на руках и ногах…
Только хозяина Косач любил и боготворил, позволяя чесать бородку и крылышки и ласково поглаживать спинку.
В семье Николая Степановича и его жены Марии Косач появился давным — давно. У хозяина еще было полно сил, и домик его был красивым и ухоженым, в хлеву блеяла коза Фрося, а по двору ходили пестрые курочки. В один день супуги сидели на лавочке и грелись на весеннем солнышке.
И вдруг прямо на колени Марии с небес упал маленький, окровавленый цыплёнок. Ястреб в тот день унес малыша у кого — то из деревенских. Но видно, ангел — хранитель решил его спасти и каким — то чудом он вырвался из когтей ястреба.
Ох, и хлопотала же над ним Мария… Но ничего, вылечила, выходила, только глаза он все же лишился, но это послужило лишь поводом для добрых шуток в их семье, ведь Николай Степанович тоже был одноглазым — упавшая ёлка в лесу во время заготовки дров выбила ему глаз. Теперь ни Фроси, ни курочек в их дворе нет, да и Мария уж пять лет как отправилась в Мир Иной, вот и живут Косач с Николаем Степановичем вдвоем, коротая долгие дни и ещё более долгие ночи.
В то утро Николай Степанович был разбужен истошным кудахньем Косача и оглушительным лаем нескольких собак. Схватив палку, он бросился во двор.
Во дворе Косач бился сразу с тремя собаками, истошно кудахтая и не сходя с места. По всему двору летали пух, перья, собачья шерсть и пыль. Спотыкаясь и падая, Николай Степанович бросился разгонять собак. Наконец они рыча и огрызаясь, удалились, оставив во дворе клочья шерсти и капли крови.
А Косач… Косач, мурлыкая, принялся любовно оглаживать кого — то клювом. Николай Степанович наклонился и ахнул. Вжавшись в пыль, на земле сидел…потрепаный серый котенок. А грозный Косач ходил возле своего нового друга и настойчиво предлагал ему поклевать хлебных крошек. И все бы хорошо, но вот беда, собаки повредили Полосатику один глаз, и теперь он будет одноглазым…
Олег стоял на балконе и, облокотясь на перила, смотрел вниз на жёлтый ковёр листьев, который пополнялся новыми кленовыми ладошками. «Как последние аплодисменты» — вдруг подумал он. Воспоминания роем закружились в памяти, сменяя друг друга.
Тогда, в семидесятые, ещё будучи молодым музыкантом, он познакомился с Жанной на репетиции их ансамбля. Робкая девочка в короткой юбке и модных сапогах-чулках. Она стала петь в их студенческом ансамбле, и сразу понравилась зрителям. Свой стиль исполнения, приятный голос, смелость и артистичность.
Жанна набирала свой репертуар, что в те годы было сложным. Она не боялась выглядеть смешной на сцене, если пела юмористическую песню, или поражала трагизмом интонации, когда исполняла свою новую песню о войне. Сочиняли музыканты сами: кто текст, кто музыку, много репетировали, спорили.
Олег влюбился в Жанну в первого взгляда. И это было известно всем участникам их коллектива. Просто взгляды Олега были настолько тёплыми и неравнодушными, что это невозможно было ни от кого утаить. Олегу не пришлось даже признаваться в любви талантливой девушке. Она всё и так видела. Ухажёров у неё было предостаточно, поэтому она снисходительно воспринимала и симпатию Олега.
Ансамбль много гастролировал, периодически обновлялся и состав, приходили новые музыканты, профессионалы. Через несколько лет они уже работали в филармонии.
Жанна становилась популярной. Её узнавали на улицах, группу приглашали на праздничные концерты и даже на съёмки на телевидение.
Все музыканты понимали, что Жанна – их счастливый билет. И если бы не она, то вряд ли бы их коллектив стал настолько успешен.
Несмотря на то, что ребята проводили много времени вместе, практически жили одной семьёй, у Жанны кипела бурная личная жизнь. Олег, видя бесконечные романы своей любимой, страдал от её безразличия к нему.
Нет, нельзя сказать, что она совершенно игнорировала Олега. Жанна, быстро привыкшая к поклонникам, Олега тоже включила в широкий круг своих почитателей. Она советовалась с ним насчёт текстов, доверяла делать аранжировки своих песен, по-дружески они даже часто обедали вместе в кафе, а после концерта однажды Жанна от волнения и охватившей её эйфории, поцеловала за кулисами Олега.
В тот момент он не удержался, и задержал её в своих объятиях:
— Жанна, ты… самая-самая, понимаешь? Ты – чудо.. Я… Я..
Жанна закрыла его губы своей ладонью.
— Я всё поняла, Олежек. Я тоже тебя обожаю. И это навсегда. Не сейчас…
— А когда же? – загорячился Олег. Нам уже не двадцать лет. Я не переживу ещё одного твоего поклонника, Жанна. Сколько мне ждать?
Она послала ему воздушный поцелуй, и пританцовывая, скрылась в гримёрке. Олег сполз по стене и сел на корточки у двери. Он устал от своей любви, от напрасных ожиданий и неопределённости в личной жизни.
Вокруг всех ребят группы толпились после концертов поклонницы. Олегу тоже не давали прохода симпатичные девицы, но он не мог начать ухаживать за нелюбимой девушкой, а мимолётные встречи с женщинами только горячили его воображение и мечты о Жанне.
Наконец, Жанна вышла замуж, между гастролями родила сына. Олег всё это время по-прежнему был приветлив с ней и нежен. Он оберегал её во время беременности, не давая носить даже сценические костюмы, принося ей из магазина минералку и фрукты.
— Ох, Олежек, ангел-хранитель ты мой… Спасибо, дорогой… — отвечала Жанна на внимание Олега. Они вместе по-прежнему сотрудничали в песнях, сочиняли новые тексты и музыку. Их творческий союз подкреплялся материальным благополучием и вдохновлял на новые идеи, проекты.
Пожалуй, они одни и остались от первого состава их коллектива, спустя долгие годы.
Олег, глядя на Жанну, всегда мучился от сознания, что она по сути, по характеру, по натуре – ЕГО женщина, но… они не вместе в личной жизни.
Олег не имел бурных романов, он лишь уступал настойчивым желаниям некоторых поклонниц заполучить его в любовники. Был молод. На эти недолгие увлечения ушли несколько лет, а семьи у Олега так и не было.
Он по-прежнему был привязан к Жанне, она была его кумиром, его душой, его музой…
Когда у Жанны развалился брак, Олег надеясь, что она, наконец, примет его ухаживания всерьёз, стал добиваться её настойчивее… Но Жанна как отрезала однажды:
— Ах, Олежек, мы столько лет знаем друг друга, что открывать нам уже нечего в наших отношениях… Зачем?
Олег изумился: — Как зачем? Я люблю тебя, и ты это знаешь, ты даже не хочешь попробовать.
— Да, с тобой будет хорошо. Даже очень. Уютно, тепло и мирно. А мне нужен атомный взрыв, понимаешь? – говорила Жанна. – Мы же творческие люди, Олег. Затухнем оба. И конец.
— Что ты говоришь, Жанночка… Я думаю, что всё как раз наоборот…
— Хорошо, Олег, не сердись. Давай отложим этот разговор на неопределённое время. Я всегда буду знать, что ты – мой запасной аэродром. Мой надёжный тыл и беспроигрышные вариант, но не сейчас.
— А когда, Жанна? Я уже седеть начинаю… — сокрушался Олег. Слова Жанны ранили его и обесценили всю его любовь. «Запасной аэродром»…
Но Жанна опять вышла замуж за директора филармонии. Гастроли шли за гастролями. Успешные концерты, овации, зарубежные поездки радовали группу, а Жанна не сходила с экрана телевизора по праздникам.
Сейчас Олег смотрел на опавшую листву, на накрапывающий мелкий дождик, и ему казалось, что он столько времени прожил не так… Зря. Не слышал этого необычного горьковатого аромата начинающей преть листвы, не видел, как птицы покорно собираются в стаи, не дышал так спокойно и ровно, сливаясь с всеобщей гармонией природы.
Сзади его обняла Лена. Она принесла ему свитер и накинула на спину. Она такая солнечная, милая и заботливая. Познакомились они уже больше двух лет назад, после концерта Лена подарила ему цветы, а в букете лежал небольшой плюшевый зайчонок.
Олегу тогда показалось, что девушка дарит ему себя, потому что схожесть её с зайчонком была ему сразу очевидна. Он поймал себя на мысли, что девушка ещё и на ангела похожа… Они познакомились. Лена была на всех концертах группы, они вместе проводили вечера, и стали вместе жить очень скоро.
Олег обнял Лену и прижал её к себе. Он год назад покинул группу, чтобы не уезжать от своей подруги. Была квартира, средств накоплено достаточно, чтобы жить безбедно.
Ещё и усталость сказывалась, но скорее всего – влюблённость. Впервые за долгие годы он почувствовал, что не только влюблён, а что свободен. Свободен от навязчивой фанатичной любви к Жанне. Словно удушающий поводок вырвался из рук повелительницы. И теперь он был спокоен при виде Жанны, глядя с изумлением, будто бы со стороны на своё прошлое увлечение…
Лена прервала его размышления:
— Ну, что ты решил? Идёшь на концерт? – спросила она тихо, ожидая ответа как приговора. Олег взглянул на неё и предложил:
— А пойдём вместе. С ребятами увидимся… Ведь они ждут.
— Нет, иди ты один. Я лучше дома. С мамой по телефону поболтаем вдоволь…
Лена опустила руки и пошла в комнату.
На концерте было многолюдно. Зрители овациями встречали музыкантов и одаривали Жанну букетами. Олег смотрел из-за кулис. Он следил за работой музыкантов, наблюдал за Жанной. Она мало изменилась. Всё те же движения, тот же прекрасный голос, знакомый репертуар. Новых песен не было. Это отметил Олег и не удивился.
После концерта Жанна, как и когда-то, подошла к Олегу и вдруг поцеловала его прямо в губы.
— Ну, как со стороны? Лажи не было? Говори напрямик.
— Ты великолепна, как и всегда. И это правда.
— Возвращайся, Олежек, — заглядывая в глаза, — прямо попросила Жанна уже в гримёрке. – Я скучаю, правда. Никогда бы не подумала, что мне тебя не будет хватать. Честное слово… И вроде всё так. И не так. Без тебя.
Олег молчал. Он не был взволнован. Одно манило его – любимая работа в группе – музыка, сцена, зрители. Но не Жанна. Он посмотрел ей в глаза почти равнодушно, отстранённо, и она не могла этого не заметить.
— Говорят, что ты женат? — спросила она. – Кто же твоя избранница?
— Нет, пока не женат. Она – обычная женщина.
— Так что тогда тебя держит? Возвращайся. Ты же отличный музыкант, композитор и аранжировщик. Стоит ли свой талант зарывать заживо? Подумай, ещё столько песен напишем.
Жанна подошла к Олегу и положила свои руки ему на плечи. Заглядывая в глаза, она вдруг сказала:
— Помнишь, я тебе как-то сказала, что ты – мой надёжный тыл, запасной аэродром, мой самый лучший друг… Я думаю, что мне пришло время успокоиться и прилететь к тебе…
Она обвила руками его голову и притянула к своему лицу. Их губы почти соприкасались. Олег едва опомнился и нежно отстранился, поцеловав Жанне руку.
— Мы большие друзья и коллеги, Жанночка. И ты всегда будешь моим кумиром на сцене. Всегда.
Он повернулся и пошёл к выходу. Жанна изумлённо и почти насмешливо глядела ему вслед.
— Ах, да. Я не совсем точно сказал о ней. Лена – не обычная женщина. Она любит меня. И это её главное достоинство. И я люблю… А насчёт работы я подумаю. Может быть, если сильно скучать буду… по сцене, по нашей музыке, Жанночка. Пока!
Он, не дожидаясь ответа, скрылся за дверью гримёрки. А Жанна опустилась на стул.
Лена не спала. Она сидела на балконе, глядя в темноту. Когда увидела подходящего к подъезду Олега, пошла в спальню и легла под одеяло. Олег вошёл в комнату и тихо раздевшись, лёг рядом. Он увидел, что Лена не спит. Обнял её и сказал:
— Холодная какая, на балконе, что ли, ждала? А почему не оделась тепло?
Слёзы покатились градом по щекам Лены.
— Ну, что ты, глупая. Я ведь люблю тебя. Очень люблю. Не реви. Мы же вместе. И только так. Вот завтра пойдём в ЗАГС и подадим заявление. Ладно?
Лена без слов обняла Олега и затихла в его руках как ребёнок.
А наутро было солнечно, словно лето оглянулось на облетающие сады и парки. Лена и Олег шли по скверу и шуршали листвой. Они держались за руки, словно это было их первым свиданием, улыбка не сходила с лица женщины. Она то и дело посматривала на Олега и видела его влюблённые глаза.
Улыбка молодого сержанта Зинаида Санникова Раиса Дмитриевна вытерла мокрые руки и, постанывая от боли в спине, пошла открывать дверь. Звонили робко, но уже в третий раз. Она мыла окно и не сразу вышла в прихожую.. За дверью стояла совсем юная девушка, очень милая, но бледная и с усталыми глазами.
— Раиса Дмитриевна, говорят, вы можете комнату сдать?
— Ох и соседи, постоянно кого-нибудь ко мне направляют! Не сдаю я комнату, и никогда не сдавала.
— Но мне сказали, у вас три комнаты.
— И что? Почему я обязана сдавать?! Я привыкла жить одна.
— Ну, извините. Мне сказали, вы верующая, и я подумала…
Девушка, пряча закипавшие в глазах слезы, повернулась и медленно пошла вниз по ступеням. Плечи ее вздрагивали.
— Девушка, вернитесь! Я ведь вам не отказала! Вот молодые, какие нежные пошли, чуть что — сразу в слезы. Пойдем в квартиру, поговорим. Как зовут-то тебя? Давай уж на «ты»?
— Марина.
— «Морская» значит. Отец, поди, моряк?
— Нет у меня отца. Детдомовская я. И матери нет. В подъезде меня нашли добрые люди и в милицию принесли. Мне и месяца еще не было.
— Ну ладно, не обижайся. Пойдем, за чаем и поговорим. Проголодалась?
— Нет, я пирожок покупала.
— Пирожок она покупала! Ох, молодежь, не думаете о себе, а к тридцати уже язва желудка. Вот садись, суп гороховый горячий еще. И чаёк подогреем. Варенья у меня много. Муж пять лет уж как умер, а я по привычке все на двоих заготавливаю. Вот сейчас поедим, да поможешь мне окно домыть.
— Раиса Дмитриевна, а можно я какую-нибудь другую работу сделаю? Голова у меня кружится, боюсь упасть с подоконника — беременная я. — Еще лучше! Мне только беременной не хватало. Я ведь строгих правил. Ты его нагуляла?
— Ну зачем сразу так думать? Я замужем. Дима из нашего же детдома. Но его в армию забрали. Он недавно в отпуск приезжал. А хозяйка как узнала, что я ребенка жду, так сразу мне отказала. Неделю сроку дала, чтоб жилье найти. Мы тут неподалеку жили. Но сами видите — обстоятельства.
— Да-а-а… Обстоятельства… Ну а мне-то что с тобой делать? Разве свою постель в Санину спальню перенести? Ладно, так и быть, занимай мою комнату. А денег я с тебя брать не стану, про это даже и не говори — рассержусь. Ступай лучше за вещами.
— Да мне недалеко идти. Все наши с Димой вещи у подъезда в сумке. Неделя истекла, вот я с вещами с утра уж сколько домов обошла.
Так их стало двое… Марина доучивалась на модельера легкого платья. Раиса Дмитриевна уже много лет была на инвалидности после крупной железнодорожной катастрофы, поэтому сидела дома, вязала кружевные салфетки, воротнички, детские пинетки и продавала на ближайшем базаре. Товар ее был с большой выдумкой: кружевные салфетки, скатерти и воротнички — словно морская пена, нежные, будто нематериальные, а потому хорошо раскупались. Деньги в доме водились. Часть их была еще от продажи овощей и фруктов из сада. На саду они по субботам работали с Мариной. В воскресенье Раиса Дмитриевна уходила в церковь, а Марина оставалась дома, перечитывать письма от Димочки и отвечать на них. В церковь она ходила редко, не привыкла еще. Жаловалась, что спина устает и голова кружится.
Как-то в одну из суббот они работали на даче. Урожай уже был собран, готовили землю к зиме. Марина быстро уставала, и тетя Рая отправляла ее в домик полежать, послушать старые пластинки, которые они когда-то покупали с мужем. Вот и в эту субботу, поработав граблями, будущая мама прилегла отдохнуть. Раиса Дмитриевна бросала в костер сухую ботву, ветки и задумчиво смотрела на огонь. И вдруг услышала Маринин крик: «Мама! Мамочка! Иди скорее!» С бьющимся сердцем, забыв про больные ноги и спину, Раиса бегом неслась к домику. Марина кричала, держась за живот. За короткое время Раиса уговорила соседа, и они на скорости, которую мог себе позволить старенький «Москвич», неслись в роддом. Марина стонала непрерывно: «Мамочка, мне больно! Но ведь еще рано, рано! Мне только в середине января рожать. Мама, помолись за меня, ты ведь умеешь!» Раиса плакала. Сквозь слезы непрестанно молилась.
Из приемного покоя Марину увезли на каталке. А сосед по даче доставил заплаканную женщину домой. Всю ночь она молилась Богородице о сохранении дитя. Наутро позвонила в роддом.
— Все в порядке с вашей дочкой. Сначала все вас звала и Диму, плакала, потом все же успокоилась, уснула. Доктор говорит, что угрозы выкидыша уже нет, но пару недель придется ей полежать у нас. Да и гемоглобин у нее низкий. Проследите, чтобы хорошо питалась, больше отдыхала.
Когда Марину выписали, они разговаривали долго, заполночь. Марина все говорила о своем Диме.
— Он не подкидыш, как я. Он — сирота. Мы все годы вместе были в одном детдоме. Еще со школьной скамьи дружили, а потом и полюбили друг друга. Он меня жалеет. Это даже больше любви. Я так понимаю. Сами видите, как часто пишет. Хотите его фото покажу? Вот он, второй справа. Улыбается…
— Красивый… — Раиса Дмитриевна не хотела обижать Мариночку. Давно надо было сменить очки. Кроме того на фото солдатиков было много, и изображение очень мелкое. Она не видела ни второго, ни третьего, ни пятого. Так, контуры… — Марина, я все хочу спросить, почему ты меня тогда, в саду, мамой назвала?
— Да так… Забылась со страху. Детдомовская привычка. У нас там все взрослые от директора до сантехника папы и мамы. Кое-как отвыкла. Но еще бывает: когда волнуюсь или нервничаю — все у меня мамы. Вы уж простите.
— Понятно… — Раиса разочарованно вздохнула. — Тетя Рая, а расскажите о себе. Почему у вас нигде нет фотографий мужа, детей? Детей, наверное, нет?
— Да, детей нет. Был сыночек, да умер совсем маленьким, года еще не было. А я после инвалидности уже не могла иметь детей. Мой муж мне был ребенком. Так я его баловала, души в нем не чаяла. Он у меня, как твой Дима для тебя, был единственным человеком на свете. А как похоронила его, сразу убрала все фотографии. Хоть я и верующий человек, понимаю, что он к Господу отошел, но уж очень тяжело мне без него было. Как на фото посмотрю, так в слезы. Вот и попрятала, чтоб не искушаться понапрасну. Ему теперь моя молитва нужна, а не мои слезы. А ты бы, Мариночка, попросила своего Диму покрупнее сфотографироваться, мы бы его фото в рамочку поставили. У меня где-то и рамочки есть. В Рождественский Сочельник Раиса Дмитриевна и Марина готовились к празднику, украшали комнаты, говорили о Младенце Иисусе и ждали первую звезду. Марина постоянно пересаживалась с места на место, потирала поясницу.
— Что-то ты, голубушка, не в себе. Все мои слова мимо ушей. Чего ты возишься, как маленькая?
— Тетя Рая, «скорую» вызывайте. Рожать буду.
— Что ты, милая? Тебе же вроде через неделю?
— Видно, ошиблась. Звоните скорее, я уж терпеть не могу.
Через полчаса «скорая» уже подъехала к роддому. А седьмого января, в день Рождества Христова Марина родила девочку. В этот же день Раиса Дмитриевна порадовала молодого отца телеграммой.
Январь был напряженным. Малышка и радовала их, но и хлопот причиняла немало. Марина с согласия Димы назвала девочку Раей. Раиса Дмитриевна была растрогана до слез. И вот теперь маленькая Раечка задавала им перцу. То бессонница, то молочница, то непонятные капризы, хныканье. Но это были радостные хлопоты. Раиса Дмитриевна даже меньше стала страдать от своих многочисленных хворей.
…День выдался очень теплый для зимы. Раиса Дмитриевна воспользовалась хорошей погодой и поспешила по магазинам. На обратном пути встретила у подъезда Марину с коляской — молодая мама решила прогулять малышку.
— Мы еще погуляем, хорошо, тетя Рая?
— Гуляйте с Богом, а я начну обед готовить.
Войдя в комнату, Раиса Дмитриевна мельком взглянула на стол и увидела фото своего мужа в рамочке. Усмехнулась: «Нашла все-таки. Да фото выбрала самого юного возраста. Неинтересно молодым на стариков смотреть». Борщ уже вкусно клокотал на плите, когда Марина занесла Раечку домой. Коляску следом нес соседский паренек. Обе женщины осторожно развернули малышку. Носик-кнопка посапывал сладко-сладко. Они на цыпочках вышли в большую комнату.
— Марина, — улыбнулась Раиса Дмитриевна, — как ты догадалась, где Сашины фотографии лежат?
— Не понимаю, про что это вы?
— А это что? — Раиса Дмитриевна показала на фото.
— Это? Вы же сами просили Диму покрупнее сфотографироваться. Он в ателье специально ходил. А рамку я на книжной полке нашла.
Раиса Дмитриевна трясущимися руками взяла фото. Только сейчас она рассмотрела, что это не муж. Молодой сержант задорно улыбался фотографу. Женщина села на диван и, бледнная, с отсутствующим взглядом, сидела, глядя куда-то вдаль. Когда она повернулась в сторону Марины, та плакала навзрыд, стоя с ватой, пахнущей нашатырем.
— Мама, ну посмотрите на меня! Посмотрите мне в глаза! Что с вами, мамочка? — рыдала Марина.
— Марина, открой шкаф, там на верхней полке фотографии. Неси все.
Марина принесла несколько альбомов и несколько фотографий в рамках. С верхней на нее смотрел… Дима?!
— Боже мой! Кто это? Это Дима? Нет, фотография старая. Кто это, мама?
— Это мой муж Саша. Мариночка, милая, где родился Дима?
— Не знаю. Его привезли в наш детдом из Москвы. А туда он попал после какой-то железнодорожной катастрофы. Ему после, когда подрос, говорили, что его родители погибли.
— Боже, какая чудовищная ошибка! Мишенька, деточка моя, мне же показали труп и я опознала его. Ведь рубашечка была, как на тебе. А личика совсем не было. Сыночек, родной, Мишенька! Ты жив! Твоя жена, дочка живут у меня, а я и не знаю. Господи, это ты привел Мариночку ко мне. Доченька, подай мне фото.
Марина, совершенно растерянная, не могла понять, что происходит. Она подала фото в рамке. Раиса Дмитриевна целовала его, обливая слезами: «Мишенька, солнышко мое, детонька моя!»
— Дима, — робко поправила Марина.
— Пусть будет Дима, но ведь это сын мой, Мариночка, — сын! Ты на фотографии отца взгляни — одно лицо!
Молодая женщина все-таки была в сомнении.
— Мариночка, а родинка? Родинка выше правого локтя есть? На звездочку похожа. Я ведь точно опознала младенца в аварии за своего, потому только что возраст подходил и рубашечка была, как у Миши. А ручку у него раздавило, потому родинку я не нашла. Ну что же ты молчишь?! Есть родинка?
— Родинка есть. На звездочку похожа. Мамочка, родненькая, есть родинка!
Обе женщины, обнявшись, плакали, не обращая внимания, что в соседней комнате пищит Раечка, требуя мамину грудь.
Ему бы не стоило вертеться у моих ног. Тогда я был не в духе и сгоряча пнул его. Пнул зло и, по-видимому, больно, – Лох протяжно завизжал и спрятался под вагончик.
Настроение у меня было ни к чёрту, – второй год подряд подваливало счастье провести Новый Год в тайге. Короткая спичка, вытянутая мной при жребии, рушила все планы, и теперь я должен был неделю в гордом одиночестве сторожить наш участок с техникой и заготовленным лесом. Мужики похлопали меня по плечу, – мол, селяви! – и укатили на вахтовке по домам.
Ну, что же, селяви, так селяви, успокаивал я себя, приступая к колке дров для буржуйки. На мгновение из-под вагончика высунулся Лох, но, как только я взмахнул топором, раскалывая чурку, тут же юркнул обратно и снова затих. Обиделся…
Его, беспородного и бесхозного щенка, два года тому назад, уговорила забрать с собой в тайгу молоденькая продавщица деревенского магазина, в который мы заехали по пути на вахту. Так щенок очутился в таёжной глухомани среди разномастной, суровой, прямой, но не очень сердобольной братии. . .
В бригаде у двоих мужиков были охотничьи псины, которых они на время работы привозили с собой. Этот жил постоянно и был абсолютно незлобным и доверчивым кобелём с добрыми и удивительно умными глазами.
Его нескладный вид, непонятный окрас и какая-то постоянная покорность , всё это давало повод для насмешек и глупых шуток, а неумение постоять за себя, приводило к тому, что пёс постоянно был обделённым в еде ушлыми собратьями, за что и получил обидную кличку — Лох.
Никто особо его к себе не приближал, правда, я его из-за жалости всегда подкармливал, делая это незаметно от упитанных охотничьих ловкачей. А ещё порой уводил от мужиков, когда их шутки над ним больше походили на издевательство. Но ситуации, в которой пёс почувствовал бы во мне хозяина, я не допускал..
Лох же, учитывая некоторую дистанцию в отношениях, выражал свою привязанность ко мне по-своему — завидев меня, он с радостным визгом нарезал круги по спирали и неотступно следовал по моему маршруту.
Нарубив дров, я примирительно позвал собаку: «Лох! Лооох!» Ни шороха.
— Ну и сиди там, Лошара несчастный! – я взял ведро и пошёл за водой к проруби. Оглянувшись, увидел семенящего следом Лоха, который тут же остановился и, виновато опустив голову, завилял хвостом.
— Лох ты, и есть Лох. Тряпка бесхребетная. Взял бы и тяпнул меня за тот пинок. И мне легче было бы. Так и будешь всю жизнь виноватым! — вслух сказал я, остановившись у старого матраса, которым укрывали прорубь от замерзания. Прорубь время от времени окалывали под большое ведро, она становилась всё глубже и, порой, достигала глубины более метра.
Речушка промерзала чуть ли не до дна, вода в проруби отдалялась всё дальше и дальше и, наконец, приходило время, когда ведром было уже не зачерпнуть. Тогда обычно к палке привязывалась большая алюминиевая кружка, которой и черпали воду, порой уже с примесью донного ила.
Кружка на этот раз оказалось почему-то без палки, и я, привстав на одно колено, попытался дотянуться до воды рукой. Черпанул кое-как раз, другой, как вдруг вторая рука, которая упиралась о край проруби, соскользнула, и я в один миг ушёл всем туловищем в эту ледяную яму.
Это была смертельная ловушка — кисти рук оказались в воде, а из проруби торчали только мои барсучьи унты. Руки ещё немного погрузились в илистый слой и упёрлись в гальку. Прямо у носа журчала вода. . .
Ужас сковал и мозг, и тело. Кровь яростно била в виски, голова наполнялась расплавленным свинцом. Скоро заложило уши, но несколько раз, когда я делал глотательное движение, то слышал, как журчит вода и скулил Лох, дёргая меня за унты.
«Давай, Лох! Поднатужься, милый…» — умолял я, прекрасно понимая, что никакая, даже самая сильная собака, не сможет вытянуть моё тело, впрессованное в ледяные тиски.
Я не знаю, сколько прошло времени. Но вдруг в глазах поплыли радужные круги, кровь перестала ломить череп, послышалась какая-то приятная музыка, и всё — меня не стало..
— Паря, слышь, паря, давай приходи в себя! – откуда-то издалека я слышу незнакомый голос и чувствую лёгкие похлопывания по щекам. Открываю глаза – лежу на снегу. Незнакомый здоровяк приводит меня в чувство.
Пытаюсь встать, но тут же падаю на колени. Здоровяк приподнимает моё обмякшее тело и, подставив плечо, ведёт в вагончик. Голова ничего не соображает. В вагончике ещё тепло, а такое ощущение, что меня здесь не было несколько суток.
Устало сажусь на лавку и спрашиваю:
— Это ты мой спаситель?
— Как тебе сказать – я, скорее, подручное средство, а спасло тебя чудо! Самое настоящее! Которое сейчас под вагончик убежало. Вот кабы не он – так и торчал бы ты вверх калошами!
Представляешь, еду гружёный лесом, как вдруг выбегает псина навстречу с лаем и чуть не под колёса бросается! Только лай такой не злой, с привыванием. Чую — неспроста собака надрывается. Выхожу из машины, а она за штанину легонько так ухватилась и тащит к своротку. Потом отпустит, скулит и мордой показывает, – туда смотри! Пригляделся – обутки торчат. Сразу догадался, что к чему, — у нас в деревне, давно ещё, баба так замёрзла, — полоскала бельё, да и ушла головою в полынью по самый зад. Тут парень внимательно посмотрел на моё лицо:
— Я когда тебя вытащил, то рожа у тебя как бурак была, думал, готовый. Но вдруг пузыри стал пускать, просветлел. Хорошо ещё воды в проруби совсем было мало и до головы не достала — захлебнулся бы в миг.
Ну, а пёс у тебя — и впрямь, чудо!- ухватился зубами за штаны и волочит меня! Кому сказать — не поверит!
Здоровяк взглянул на часы и заторопился:
— Ну, ладно, паря, добираться мне надо, чтоб к празднику не опоздать.
Я попытался что-то ему сказать, типа, благодарности, но он махнул меховой рукавицей:
— Да, ладно, что я…Собаку свою благодари, ты ей, как ни крути, жизнью обязан…Бывай здоров, паря, погнал я!
Чуть погодя я на ватных ногах вышел из вагончика.
— Ло-ох…
Также виновато скуля и поглядывая на мою ногу, которой получил пинка, он нерешительно подошёл ко мне. Я присел на чурку и взял его морду в ладони. Когда я посмотрел ему в глаза, то в них ничего не было, кроме преданности… Собачьей… Безмерной…
С той поры я смотрел на Лоха совсем другими словами. Мы с ним были неразлучны . Но так случилось, что летом этого же года я менял место работы и прощался с бригадой. Лох чувствовал разлуку — поскуливал и жался к моим ногам. В ту пору я только подыскивал себе жильё и забрать собаку с собой у меня пока не было возможности. Но я не сомневался, что уладив все дела, я непременно вернусь за ним. Я обнял его на прощание и попросил чтобы его на время заперли в пустом вагончике, пока я не уеду на попутном лесовозе.
Дела мои пошли не так скоро, как я планировал, Своим жильём — комнатой в коммуналке — я обзавёлся только года через полтора. К этому времени в моей жизни произошли и другие важные события, тайга с Лохом как-то ушли на второй план, а вскоре я посчитал, что Лох уже и забыл меня.
Да и будет ли ему, выросшему в таёжной вольнице, хорошо в каменном каземате, пусть даже и с прогулкой?
«Пусть остаётся в тайге, там ему привычно уже» — успокоил я сам себя и жизнь потекла в привычном русле. Если бы только я зал…
Прошло года три, и как-то я встретил в районе Пашку, нашего таёжного тракториста. Помню, мы присели в парке на лавочку и, не привлекая внимания, выпивали за встречу. Вспоминали о таёжных друзьях-товарищах, но когда я спросил о Лохе, Пашка с минуту морщил лоб, соображая, о ком это я, а потом буднично так произнёс:
— А-а-а… этот колченогий… так нет его, вроде как…
— Почему колченогий? И как понять твоё «вроде»?
— Так, это ещё в позапрошлом году случилось. Он лёг в тенёк под заднее колесо лесовоза, а шофёр не заметил, да с ручника и снял. Машина на пригорке стояла — ну и покатила. Вот, задние лапы Лоху и… Что-то пристрелить никто не надоумился, патрона что ли пожалели. Так он на передних лапах и ползал, пока мы не сменили место вырубки и не съехали оттуда, — поведал мне Пашка, закусывая мороженым.
— Ну, а потом что с ним? — я почувствовал, как задрожал мой голос и к горлу подкатил комок.
— Не знаю, — честно признался тракторист. — Мы по осени съезжали, я замыкал колонну — полевую кухню тащил на прицепе. Помню, ещё дождь холодный моросил. Оглянусь, а Лох следом по грязи ползёт, лапы волочит задние… Да разве так долго наползаешь — отстал, колченогий…
Я потом уже назад не смотрел — дождь сильнее пошёл, окошко заливало, да и стемнело. По-хорошему, конечно, пристрелить тогда надо было, да ладно, думаю, тигра слопает — заключил захмелевший Пашка, а я отвернулся, чтобы скрыть наворачивающиеся слёзы, но почувствовав, что уже не справлюсь с нахлынувшими чувствами, резко встал и быстро пошёл по аллее парка.
Я слышал обрывки фраз, которые кричал мне вслед таёжный товарищ : «Да погоди! Я бы не оставил его, это же начальник приказал не брать! Ну погоди же!» Но я шёл не оглядываясь, сам не зная куда, а перед глазами стоял Лох, ползущий с перебитыми лапами вслед за уезжающими людьми…
