Я назову его Дима

Тихоновы, Дима и Ульяна, жили неплохо. Дима работал прорабом на стройке, Ульяна зубным врачом в частной клинике. Городок у них маленький, ее многие знали. К внимательной, аккуратной Ульяне на прием было трудно записаться, все к ней хотели попасть. Особенно детей своих привести. Стоило Ульяне посмотреть на ребенка своими добрыми зелеными глазами, сказать мягким голосом: «Я не сделаю тебе больно» и малыш ей верил и больше не боялся.
Ульяна очень любила детей и мечтала о своем малыше. Почти сразу после свадьбы, она забеременела. Очень обрадовалась, но Дима тогда твердо заявил, что пока не до ребенка. Квартиры своей не было, с работой проблемы, Ульяна тоже тогда еще доучивалась в колледже. Пришлось ей сделать аборт. Тяжело она его перенесла, ревела целую неделю, на детей чужих смотреть не могла, спала плохо, все кошмары ей снились. Будто грудного ребенка кто-то у нее из рук грубо вырывает и… но она никогда дальше сон не видела, просыпалась в слезах.
Ульяна старалась убедить себя, что Дима был прав, и им было бы тяжело с ребенком, но у нее это плохо получалось. Прошло несколько лет. Они купили квартиру, машину, можно бы уже и ребенка завести, а нет, теперь не получается Ульяне забеременеть. Она уже и к врачам обращалась, а они только руками развели. Сказали, что она в порядке, и проблема, скорее всего, психологическая. Что-то мешает ей зачать ребенка, а что, только она знает. Ульяна не знала и очень переживала.
Дима ее был очень серьезным и совсем неласковым. Хотя, может, поэтому Ульяна и вышла за него замуж. Она была младше мужа на восемь лет. Тихая, робкая, ей польстило внимание взрослого самостоятельного мужчины, который обещал ей свою защиту и уверенность в будущем. И поклялся никогда не поднимать на нее руки.
Отец Ульяны частенько выпивал, под хмелем запросто мог жене затрещину дать. А за компанию и троим сыновьям. Только Ульянку, младшую и единственную дочку, он никогда не трогал, но она все равно его выпившего очень боялась. Поэтому то, что Дима совсем не пил и обещал не бить жену, стало решающим аргументом в решении выйти за него замуж. Почему-то о любви она тогда даже не задумалась, была уверена, что любовь как-то сама потом приложится. Но, прожив столько лет вместе, Ульяна с грустью понимала, что чувствует к мужу только привычку. И еще обиду, за нерожденного ребенка.
Она не рассказывала Диме о том, что ей сказали в больнице, а он и не спрашивал. Он вообще не говорил о ребенке, словно ему он совсем не нужен. Ульяна видела, как между ними растет пустота, холодная и пугающая. И стала задумываться о разводе.
В марте она заболела, банальной простудой, но на работу выйти не смогла. Дима утром налил ей чаю с малиной, поставил перед ней лекарства и ушел на работу.
Ульяна пролежала до обеда, температура спала, и ей жутко захотелось встать. Она походила по квартире, придумывая, чем бы заняться в этот незапланированный выходной, и вспомнила о старом фотоальбоме, который уже очень давно хотела подклеить. Ульяна взяла стул и заглянула на верхнюю полку шкафа, потянула альбом на себя и вдруг на нее упала небольшая брошюрка, которую она раньше никогда не видела. Это была книжка о житие Матроны Московской. Ульяна заинтересовалась, раскрыла ее и начала читать. Когда она дошла до середины, вдруг между страницами увидела листок бумаги, на котором, рукой Димы было написано: «Матронушка, помоги нам родить ребенка, пожалуйста». Ульяна замерла, неужели Дима тоже переживает? Неужели он, который ни во что не верит, смог написать такую записку? Может Дима не такой и черствый, каким старается казаться?
С книжкой в руках Ульяна присела на кресло и стала вспоминать: когда она делает дома уборку, он всегда ей помогает, но молча, не спрашивая, просто выбирая самое сложное: ковер выхлопать или отремонтировать что-то. Если они едут на рынок, он никогда не позволяет ей нести тяжелое, и всегда покупает ее любимые сладости, он хорошо знает, что она любит. Если они идут под зонтом в дождливую погоду, он всегда зонтик держит над ней, а сам может идти мокрый… Да много чего вспомнила Ульяна такого, что за все восемь лет, прожитых вместе не замечала. И так ей стало грустно и в то же время тепло на душе, что просто до жути захотелось услышать голос мужа.
Она взяла телефон, но не успела набрать номер, как тот зазвонил. Это был Дима:
— Привет, как ты? – он говорил как всегда, сухо, но заботливо.
— Димка, мне плохо, можешь приехать?
— Плохо? – он испугался, — Потерпи, я сейчас!
Ульяна выключила телефон и счастливо улыбнулась…
Через месяц увидела она странный сон, словно чьи-то теплые, мягкие руки подают ей новорожденного младенца. Ульяна бережно берет его и прикладывает к своей груди. Она чувствует, как ее наполняет счастье и радость, она начинает задыхаться и просыпается… от ласкового поцелуя мужа.
— Я назову его Дима, — прошептала Ульяна и в глазах Димы появились слезы.
Он смущенно спрятал лицо в ее волосах и, наконец, сказал:
— Прости меня, любимая.
Когда Ульяна пришла вставать на учет по беременности, доктор, обследовавший ее ранее, широко улыбнулся и спросил:
— Вижу, Вы нашли причину?
— Я нашла любовь, — ответила ему Ульяна, — Я и не знала, что так сильно люблю своего мужа.
Автор: Мария Скиба

Художница

Вечерний Петербург купался в лучах закатного солнца, медленно погружаясь в тёплую летнюю ночь. Выйдя из бара, я не спеша двинулся по проспекту, вдыхая воздух, пахнущий горящей травой и цветами. Казалось, что время замедлилось, а всё вокруг стало приятно очаровательным. Лёгкий ветерок развевал волосы и полы рубашки, касался кожи, как нежный любовник.

Умиротворение, вкупе с опьянением, придавали вещам насыщенность: светящиеся окна в старых домах казались невероятно манящими, а неоновые росчерки на мокром после лёгкого дождя асфальте растекались цветными пятнами замысловатой картины.

Даже люди, встречающиеся по пути, вызывали только симпатию и восторг от того, что мы все вместе переживаем эти мгновения. Меня словно накачали гелием: лёгкость во всём теле взывала к каким-то забытым инстинктам, и хотелось, безумно хотелось взлететь, воспарить над крышами, став алым ангелом среди облаков.

Улицы перетекали одна в другую, мимо мелькали дома, каждый со своей неповторимой внешностью: готические башенки, арки, балюстрады, колонны, барельефы, балконы и розетки сменяли друг друга в калейдоскопе красоты.

Я чувствовал себя в музее под открытым небом, где экспонаты выставлены напоказ каждому желающему, и теперь жадно пожирал глазами эти маленькие детали, хранящие в себе историю. За время прогулки солнце совсем скрылось за горизонтом, и теперь ночь полноправно вступила в свои владения, давая подсветке зданий покрасоваться перед публикой.

Решив немного передохнуть, я свернул на узкую улочку, неподалёку от набережной, где около одного из домов был небольшой дворик. Летний ветерок приятно шумел в листве, а тихий шум чьего-то телевизора придавал всему ностальгический оттенок. Местечко было около четырёхэтажного здания простенького вида, которое выделялось лишь панорамными окнами на последнем этаже, пять из которых в такой поздний час светились холодным светом.

Нетрудно было представить, что там одна большая комната, в которой кто-то сейчас живёт своей жизнью, размышляет о проблемах и мечтает о великом. Или не очень. Выступающие балконы и мягкий бежевый цвет стен напоминали картины из итальянских фильмов, где в тёплых двориках на верёвках сушится бельё, а из чьей-то квартиры льётся музыка. С левой стороны дома была арка, уводящая во внутренний двор, калитка была открыта.

Алкоголь выветрился, оставив после себя лишь головную боль. Как и всегда, на его место пришло одиночество. Иногда мне кажется, что делирий словно нарочно смывает все те защиты, которые я выстраиваю вокруг своих внутренних переживаний, и тоска любезно выступает компенсацией за моменты легкомысленного забытья.

Я присел на лавку под дубом и, достав из рюкзака бутылку воды, выпил пару таблеток обезболивающего. Ночь только начиналась, домой отчаянно не хотелось, и я раздумывал, куда двинуться дальше, пока грусть не отступит.

В голове сменяли друг друга картины прошлого, в котором я мог надеяться на тепло и надежду. Эти образы были очень приятными, но они же усугубляли отчаяние, затаскивающее меня всё глубже в свои лапы. Я чувствовал себя ужасно слабым, брошенным в тёмной комнате, из которой понемногу утекал весь воздух.

Не желая погрязнуть окончательно в своих переживаниях, я встал и решительно двинулся в двор-колодец. Захотелось вновь полюбоваться на небо над этими каменными стенами. Возможно мне даже удастся разглядеть в этом окне среди квадрата домов луну, непостоянного товарища каждого узника.

Я прошёл через калитку в арку, и в нос ударил запах гниения и мочи. На стене щедро были изображены граффити с наскальной живописью двадцать первого века и нецензурными выражениями в адрес некой Людки.

Выйдя во внутренний двор, я остановился в центре и поднял взгляд, после чего замер, погрузившись в быстрое движение облаков на чёрном небе. Их краешек был подсвечен серебряным светом, но самого серпа луны отсюда видно не было, и это немного разочаровывало. Отвлечься не получалось: в голову вновь лезли мысли о прошлом, яркие и ранящие в самое сердце.

– Что ты делаешь? – Прервал мои терзания женский голос.

Я моргнул, приходя в себя, и шум шелеста листьев, отошедший было на задний план, вновь заполнил всё вокруг.

Повертев головой, я нашёл говорившую: на площадке пожарной лестницы, прямо около открытого окна последнего этажа, сидела девушка. Она свесила ноги вниз и теперь болтала ими, вглядываясь в меня. В руках она держала небольшой мольберт, но похоже моё появление прервало её занятие рисованием.

— Смотрю на небо. – Я встретился с незнакомкой глазами, и она любопытно наклонила голову, словно пыталась обдумать ответ.

– А что ты рисуешь?

— И как, нравится? — Она проигнорировала мой вопрос.

— Не очень, если честно. Я хотел увидеть луну, но кажется сегодня мне приходится довольствоваться только её светом. Так, а что ты рисуешь?

— Всё вокруг. Хочешь посмотреть?

Я кивнул, и она показала на пожарную лестницу:

— Забирайся сюда.

Я немного замешкался, после чего направился в указанном направлении. Ступени были старыми и местами ржавыми. От них веяло металлом и, забравшись наверх, я тут же полез за санитайзером, чтобы стереть ощущение грязи. Воздух заполнился запахом спирта, пока я тщательно растирал жидкость по ладоням.

Девушка наблюдала за всеми этими манипуляциями с лёгкой улыбкой. Пока я забирался, она перебралась на подоконник, и теперь её пятки висели в полуметре над площадкой. Вблизи я увидел, что у неё длинные волосы, наполовину синие, которые пленительно трепетали на ветру

. Глаза у незнакомки были зелёного цвета: их стало видно в свете, льющемся из окна. Руки были в пятнах краски, как и одежда: лёгкая футболка с эмблемой рок-группы и джинсы, потрёпанные временем. Ноги были босые.

Я присел сбоку от окна и взглянул вверх. Художница протянула мне мольберт. На картине был изображен дворик, в котором я только что стоял, а также крыши соседних домов, тянущиеся до самой набережной.

На дальнем плане был нарисован Исаакиевский собор. И собор, и крыши заливал свет заходящего солнца, где-то окна были закрашены желтым, имитируя освещение, а в некоторых виднелись силуэты людей. Внутри дворика на переднем плане стоял человек и смотрел на зрителя. Только силуэт, никаких черт или деталей, на сером овале лица выделялись два белых глаза, устремлённых в бесконечность.

— Красиво. — Чем больше я всматривался, тем больше замечал нюансов, которые ускользнули от первого взгляда: украшения на домах, других людей, даже маленькую собачонку на балконе. – Очень круто! У тебя настоящий талант.

— Спасибо… – Она смущённо сжала руками колени и отвела взгляд.

– Но я только учусь. До настоящего художника ещё далеко.

— Ты должно быть шутишь, – я вернул ей мольберт, и она тут же принялась разглядывать изображение.

– Я бы такого никогда не смог нарисовать. Палка, палка, огуречик — это мой предел. Всегда преклонялся перед художниками.

Девушка ничего не ответила, лишь улыбнулась и вроде бы слегка покраснела, а может это лишь была игра света. Мы оба сидели и молчали, смотря вперёд. Дом художницы был значительно выше окружающих, поэтому из её окна открывался отличный вид на каскад крыш, расстилающийся впереди до самой воды.

Хотя ночью разглядеть какие-то детали было почти невозможно, я был уверен, что увижу там то же самое, что только что рассмотрел на картине. Она должно быть рисовала многие дни напролёт, любуясь волшебными закатами, которые горели на этом искусственном плато.

— Почему ты гуляешь так поздно? — Прервала тишину незнакомка, по-прежнему смотря куда-то вдаль. – Приличные мальчики в такое время спят дома.

— Приличные девушки вообще-то тоже. Следуя этой логике, мы оба ужасно неприличные. – Я услышал её смешок.

– А если честно, то мне просто очень одиноко. В такие моменты не хочется возвращаться домой.

— Почему?

— Это… сложно объяснить. Внутри такое странное ощущение пустоты. Ты знаешь, дом — это ведь то место, где тебе хорошо. Я представляю, что вот вернусь домой, но там меня никто не ждёт, и это осознание очень ранит. Не хочется вновь оказаться среди пустых стен, призрачного света из окна и холодных предметов. Если бы там кто-то был, кто обнял бы меня, прижал, то наверное я снова стал бы приличным.

— А самого себя тебе недостаточно? – Девушка тем временем достала откуда-то толстую тетрадь и начала рисовать карандашом, высунув кончик языка.

– Нужно уметь быть счастливым с самим собой. Если ты так остро в ком-то нуждаешься, то это может плохо кончиться.

Я вздохнул и закрыл глаза. Я знал, что она была права. Любовь к себе, уверенность в собственных силах — это важные детали для счастья. Когда ты пытаешься заполнить дыру внутри себя кем-то другим, то сам себя связываешь этим человеком.

Но если бы всё было так просто. Это сложный путь, который кому-то даётся, как само собой разумеющееся, а кто-то вынужден продираться к нему заросшими тропами стереотипов и сомнений. И мне выпала сомнительная честь ощутить все тяготы второго варианта. Я прислушался к себе, позволяя тоске захлестнуть всего с головой, и попытался облечь её в образ:

— Я пытаюсь. На самом деле теперь это уже не такая проблема. Раньше было хуже. Когда приходило одиночество, то оно скручивало всё внутри. Хотелось, чтобы все люди исчезли, чтобы их затянуло в чёрную дыру, изорвало, изрезало, чтобы я остался один. Хотелось лечь посреди улицы и закричать.

И было так тошно, до невозможного тошно жить. Даже появлялись мысли о смерти. Теперь мне просто грустно и не хочется домой. Это уже прогресс, не находишь? Не знаю, зачем вообще тебе об этом рассказываю. Наверное, просто надо кому-то выговориться. Обычно я ною своему другу, но он уже сейчас, наверное, спит. А будить, чтобы пожаловаться о своём одиночестве, не хочется.

— Хотите об этом поговорить? – Она спросила это комическим тоном, пародируя психологов из фильмов.

– Это же хорошо, что ты борешься с самим собой. Залечивать раны внутри — дело непростое. Многие ходят с ними всю жизнь, так и не понимая, что эти травмы ловко управляют ими, делая порой несносными.

Я нахмурился, и она, должно быть, это заметила.

— Я не против тебя выслушать, если что. – Незнакомка качнула ногой, и я почувствовал лёгкий толчок в плечо.

– Как ты думаешь, почему у тебя такое происходит?

— Если бы я знал, – я горестно усмехнулся, – наверное уже смог бы понять и победить это чувство. Иногда я думаю, что внутри меня просто живёт демон, который периодически выбирается из своей спячки и блюёт осколками стекла мне в кровь. И они режут меня изнутри, терзая и изматывая.

Раньше он заставлял чувствовать себя слабым, ничтожным, тем, кто хуже других. Теперь же просто причиняет боль. Я очень хочу победить его, извергнуть из себя наружу, но вместе с ним, кажется, потеряю какую-то часть самого себя.

Художница присвистнула, но больше ничего не ответила. Впрочем, ответа и не требовалось. Я прекрасно знал, как это звучит, но каждый раз, пытаясь спросить себя о первопричинах и ощущениях, я представлял себе именно эту картину. Она так плотно укоренилась в сознании, что даже приобрела некоторую эстетичность в описании, правда почему-то подростковую и максималистскую.

Мы сидели, молчали, а тишину нарушал только скрип карандаша по бумаге и шелест крон деревьев. В голове всплыли строчки из песни: «Мы сидели и курили, начинался новый день».

Захотелось курить, хоть я и бросил много лет назад. Возможность выговориться действовала отрезвляюще: тоска понемногу отступала, а вместо неё возвращались любопытство и жажда приключений.

— Почитаешь мне сказку? – Я открыл глаза и взглянул вверх, на девушку. Та аж поперхнулась от неожиданности и удивлённо посмотрела в ответ. Мы буравили друг друга взглядами около минуты, после чего я решил пояснить.

– Когда-то давно, когда я ещё жил в общежитии, один человек сильно ранил меня. Было очень больно и страшно. Я тогда уже жил один, все соседи съехали. И вся жизнь сосредоточилась перед экраном монитора. Я перестал следить за собой, плохо ел, только спал, да сидел перед компом, общаясь с незнакомцами.

Сейчас мне кажется, что у меня была депрессия. И в тот момент я встретил в интернете девушку. Мы не были знакомы, но я попросил её почитать мне, а она неожиданно согласилась. Мы созвонились, и она прочитала мне «Снежную королеву», мою любимую сказку.

Это очень помогло. Дало ту каплю сил, что была нужна, чтобы дойти до психолога и разобраться с самим собой. И теперь, в тяжёлые моменты, я с ностальгией вспоминаю ту ночь: темноту, свет экрана и тихий голос незнакомки в наушниках.

— Одна история у тебя офигительнее другой. – Засмеялась девушка.

– Значит, «Снежная королева», ха? А почему бы и нет? Думаю, что приличная леди никогда бы на такое не пошла, но мы же уже выяснили, что я не из таких. Подожди, я сейчас.

Художница ловко скрылась в окне, и я слышал, как она ходит в глубине квартиры. Меня немного потряхивало от волнения: предложить подобное оказалось крайне сложно. Смущение и тревога боролись внутри, создавая ядрёную смесь. На секунду даже мелькнула мысль убежать, не попрощавшись, но я откинул её, как невежливую.

— А вот и я. – Девушка снова показалась в окне и села как прежде. В руках она держала маленькую книгу, явно не новую.

– У меня она даже на бумаге есть. Что, готов?

Вместо ответа я скинул рюкзак, лёг прямо на площадку, расставил руки в стороны и кивнул. На лице застыла глупая смущенная улыбка, и я боялся смотреть на незнакомку, потому что знал, что всё моё лицо залито краской.

— «Ну, начнём! Дойдя до конца нашей истории, мы будем знать больше, чем теперь. Так вот, жил-был тролль, злющий-презлющий; то был сам дьявол. Раз он был в особенно хорошем расположении духа: он смастерил такое зеркало, в котором всё доброе и прекрасное уменьшалось донельзя, всё же негодное и безобразное, напротив, выступало ещё ярче, казалось ещё хуже»…

Она читала медленно, вдумчиво, явно сама захваченная историей. А я лежал, слушал и чувствовал, как бежит по щеке слеза. Может быть мне тоже когда-то попал в сердце осколок этого треклятого зеркала? Вот только не нашлось ещё той Герды, которая бы помогла его растопить.

Время замедлилось, и я отчаянно боролся с дремотой, пытающейся затянуть меня в свои объятия. Шелест ветра, голос девушки и лавина воспоминания действовали убаюкивающе, погружали в старые образы, навевали сон.

Сюжет развивался, и вслед за Гердой мы следовали по долгому пути в поисках Кая. Почему-то мне всегда его история откликалась с особенной пронзительностью. Возможно, это просто мнительность и желание быть страдающим, а может быть — сопереживание, но мне виделось в этом мальчике что-то близкое и родное.

Мне пришла в голову мысль, что если я соберу своё слово «Вечность» раньше, чем меня найдёт Герда, то скорее всего просто сдамся, покорившись зову, который так чётко чувствовался в моменты тоскливого одиночества. И вновь попытался отогнать эти мысли, рожденные желанием быть кому-то нужным. Разум протестовал против такой зависимости всеми способами.

— «Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло тёплое, благодатное лето!» – Закончила художница и захлопнула книгу.

– Милая история, в детстве мне очень нравилась. Ну как ты?

— Спасибо. — Тихо прошептал я.

И вновь мы погрузились в молчание. Я то начинал дремать, то вновь возвращался в реальность. Я ощущал дуновения воздуха на лице, когда девушка болтала ногами и тонкий запах благовоний из её окна. А ещё я слышал поскрипывание карандаша и лёгкий, незамысловатый мотивчик, который она иногда начинала насвистывать под нос.

Когда я вновь решился открыть глаза, то с удивлением обнаружил, что уже начинает светать. Взглянул на часы — было начало четвёртого. Темнота отступала, словно кто-то крутил лебёдку, поднимая гигантский занавес. Умиротворение полностью вернуло контроль над сознанием, и я почувствовал, что в очередной раз одержал победу в этой битве. Я потянулся и зевнул, щурясь от света.

— Ты вовремя, – заметила моё пробуждение девушка. – Я как раз закончила.

— Закончила что?

— Рисунок конечно же. Не тупи.

Я сел, и она протянула мне листок, который аккуратно вырвала из скетчбука. На рисунке был изображён мальчик, сидящий на крыше. Мальчик держал в руках маленький осколок, а в его груди зияла дыра, как будто в стекле. Он смотрел на осколок в одной руке, а другой — примерялся к отверстию, словно ища тому место. Вместо лица у юноши было огромное месиво из линий, через которые проступали только два глаза и кривой разрез, имитирующий рот. Я не мог оторвать взгляд от картины. В ней было очень много печали, тоски и отчаяния, но в то же время мне казалось, что есть и какая-то надежда. Надежда однажды собрать себя всего, целиком, без необходимости латать дыры чужими телами.

— Могу я оставить его себе? – Нерешительно спросил я, чувствуя, как хрипит голос от волнения.

— Разумеется. Будет памятью.

— А можно странную просьбу? – Вдруг вырвалось у меня. – Для неприличных мальчиков и девочек.

— Эй, эй, полегче, ковбой! – Погрозила она мне пальцем. – Просьбу можно, но я оставляю за собой право на отказ.

— Было бы нечестно просить иначе. – Я облизал губы и набрал в грудь воздуха, после чего выдохнул на одном дыхании. – Можно поцеловать твою ногу?

— Поцел… чего?!

— Нууу… – Я замешкался, не зная, как объяснить свой порыв.

— Ты что, футфетишист что ли?

— Да вроде бы нет, но почему-то…

Слова путались в голове, а смущение росло всё сильнее и сильнее. В конце концов я просто замолчал, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение и собраться с мыслями. Девушка смотрела на меня, обдумывая предложение, после чего фыркнула и вытянула правую ногу так, чтобы та оказалась рядом со мной.

— Только не называй меня королевой или типа того, а то я окончательно подумаю, что ты извращенец и сумасшедший.

— Я и не собирался. — На самом деле такая мысль у меня была, но говорить об этом я теперь точно не хотел.

Слегка подавшись вперёд, я коснулся верхней части стопы незнакомки губами. Кожа была холодная, даже ледяная. Мне показалось, что в месте поцелуя, под моим дыханием, словно бы медленно расплывается тёплое пятно. В этом моменте смешались безумие, эстетика и даже какая-то мистичность. И тут всё разрушил её истеричный смех.

— Ай-ай, прекрати, ахаха, щекотно! – Она дёрнула ногой, отведя её в сторону. – Ну, доволен, мистер извращенец?

— Эй, это обидно. Я, может, просто эстет.

— Ага, оправдывайся так в другом месте, хентай, – последнее слово она произнесла, имитируя голос девушек из аниме. – На сегодня эротизм кончился. Мог бы попросить в губы поцеловать или обнять. Так всё было романтично. А ты всё взял и испортил!

— А можно…

— Нет, алло, всё, поезд ушёл. И мне пора спать.

Я чувствовал вкус какого-то маслянистого крема во рту. «О, чёрт! Она наверняка ступала по площадке лестницы босиком. Хороший санитайзер для рта — это водка», — возникла в голове шальная мысль. Мне показалось кощунством рушить момент воплощением этой идеи.

— Что, теперь будешь заливать спирт в рот? — Словно угадала мои намерения художница и рассмеялась. — Этого я тебе не прощу.

Я поднялся и улыбнулся ей. На самом деле разочарования от того, что я попросил, не было. Мне казалось, что всё случилось именно так, как должно было случиться. Я подхватил свой рюкзак, встал на лестницу и повернулся к девушке:

— Прощай.

— Прощай, Кай. – Улыбнулась она в ответ. – Удачи тебе.

Я спустился вниз и пошёл прочь, не оглядываясь. Возможно мне стоило спросить её имя, взять номер телефона, пригласить выпить кофе. Но мне совершенно не хотелось портить магию этой встречи такими обыденными вещами. Пускай лучше этот момент останется без изменений: маленькой сказкой в этом большом городе. Для каждого из нас.

Я вышел из дворика и двинулся к центральному проспекту. Во рту всё ещё чувствовался вкус поцелуя, а в руках я сжимал рисунок мальчика. Когда впереди показался вход в метро, я зевнул, чувствуя, как накопившаяся усталость даёт о себе знать. Мне хотелось поскорее доехать до дома и завалиться спать. Эта мысль вызывала приятную теплоту внутри, позабытую на какое-то время.

Автор: KlarCorall

Анфиса

Начало

В выходной день, за неделю до конца лета мы с родителями переезжали на новую квартиру. Я собирался пойти в другую школу, хотя оставалось учиться последний год. Не хотелось тратить много времени на дорогу, да и в старой мне не очень нравилось.

Я больше мешал грузчикам и отцу, чем помогал, поэтому просто ушёл к компании пацанов, которые сидели на детской площадке двора и с любопытством наблюдали, как грузчики затаскивали в подъезд мебель и вещи.

— Это ты переезжаешь в наш дом? — спросил меня самый низкорослый из парней.

После знакомства мы стали обмениваться впечатлениями об учителях и школе, о районе и девочках, в общем, обо всех вещах, которыми интересуются парни нашего возраста.

— Анфиса идёт! – прошептал кто-то, кажется, Толик. Все дружно замолчали и повернули головы. Я тоже.

К нам шла девушка в вызывающе нелепом наряде. На ней была надета короткая юбка в складку, чёрная бесформенная кофта, на ногах — ботинки на толстой подошве и двухцветные колготки, создавая впечатление, что поверх бежевых чулок надеты чёрные гольфы.

Образ дополняли чёрные волосы и густая чёлка до самых глаз, которые так сильно были накрашены, что казались огромными, как у героев японских мультиков. На запястьях намотаны верёвочки, браслеты и цепочки, которые позвякивал при каждом движении рук. Нелепый наряд удивительно шёл ей. По-видимому, она чувствовала себя в нём комфортно.

Ничуть не смущаясь своего вида, она подошла к нам. И произошло чудо. До этого спокойно болтавшие парни, вдруг стали состязаться в красноречии и отпускать шутки, громко хохотать. Я понял, что это они выделывались перед девушкой, привлекая её внимание. Она невозмутимо отвечала на их шутки, пропускала слишком задиристые реплики мимо ушей.

Бдительные старушки во дворе назвали бы её шалавой. Но только не Анфису. Кто-то, может, и смотрел на её наряд неодобрительно, но плохих слов не бросал. Как я потом узнал, она многим старушкам помогала убраться в квартире, сходить в магазин или аптеку.

Я не умел сыпать шутками, да и не знал ни одной. Анекдоты не задерживались в моей голове. Поэтому, молча, наблюдал за остальными, удивляясь, откуда пацаны берут удачные шутки.

Стоял конец августа, но было ещё тепло. И мне казалось, моя жизнь перестала быть скучной, сделала новый виток и впереди меня ждёт интересная жизнь.

Анфиса никого особо не выдела из парней. Я терялся, когда ловил на себе её любопытные взгляды, и лицо заливала краска. Мне было неловко, что все заметят это. Но, похоже, парней теперь интересовала только Анфиса.

Мы с Анфисой оказались в разных классах, чему я, в общем-то, обрадовался. Ну какая могла быть учеба, если бы она сидела неподалеку. Мне она нравилась. Наверное, её вызывающая внешность была защитной реакцией, как у некоторых насекомых — яркий окрас предупреждал об опасности, отпугивал желающих полакомиться.

Кто-то из пацанов хвастался, что целовался с ней, но я не верил. Ничего плохого про неё ребята не говорили. Лишь девчата из зависти бросали нелестные слова.

Я учился лучше многих, за что меня дразнили ботаником. Я не обижался. Подсказывал во время контрольных, давал списывать домашние задания тем, у кого не шла учёба.

Зимой мы виделись с Анфисой только в школе на переменах. Я стеснялся лишний раз подойти к ней. В компании легче, но во дворе не посидишь на морозе. В длинном пальто и красной вязаной шапочке Анфиса несильно отличалась от остальных девчонок. Но с наступлением тёплой весны она снова надевала невыносимо экстравагантные наряды. Так птицы меняют оперение пред брачным сезоном.

Я собирался поступать в институт, поэтому готовился к экзаменам, редко выходил во двор. Тем более, был уверен, что мне не светит внимание такой девушки как Анфиса.

Наступил выпускной. Нас собрали в актовом зале для вручения аттестатов и грамот. Я постоянно вертел головой, выискивая глазами Анфису. Когда она появилась, в зале на мгновение воцарилась тишина и все разом повернули головы в её сторону. Или мне так показалось, потому что от её вида у меня перехватило дыхание.

Чёрные волосы были аккуратно собраны на затылке в красивый замысловатый пучок. Несколько тонких прядей небрежно свисали вдоль лица. Бледно-голубой сарафан на тонких бретельках и с пушистым подолом выше колен подчёркивал стройную фигуру. Вместо грубых ботинок на ногах Анфисы красовались белые туфельки на каблучках. В меру подведённые глаза всё равно казались большими. Разительная перемена в Анфисе произвела впечатление даже на учителей.

По-моему, она выглядела самой эффектной в своём скромном сарафане. Хотя все девушки в красивых вечерних платьях были достойны украсить обложки гламурных журналов. Анфиса умела выделяться среди остальных, привлекать к себе внимание.

Началась торжественная часть. Девчата недовольно и завистливо отвернулись, а пацаны то и дело поглядывали в сторону Анфисы. Потом мы сидели в столовой за праздничными столиками, танцевали. А после с негласного разрешения родителей и учителей пошли гулять до рассвета.

Жаркие дни сменяли прохладные ночи. Большинство парней после торжественной части сняли пиджаки, или вовсе пришли без них. Спасибо маме – настояла на костюме. На зависть парням я снял пиджак и прикрыл им голые плечи Анфисы. Она с благодарностью улыбнулась мне. Моё сердце в груди сделало кульбит, а потом отбило радостную чечётку. Отдельные парочки постепенно стали отделяться от компании, а кто-то незаметно ушёл домой.

— Хочешь мороженого? – сморозил я, когда мы шли мимо освещённых окон ночного магазина.

— Прикалываешься? У тебя уже губы синие, а после мороженого ты превратишься в новогоднюю сосульку. – Засмеялась Анфиса.

Я действительно с трудом смог растянуть губы в улыбке, сомкнув челюсти, чтобы, не дай бог, зубы не застучали.

— Пойдём. — Анфиса взяла меня за руку и потащила куда-то в сторону.

Мы оказались в небольшом парке, в окружении плотно разросшихся кустов. По краю узкой дорожки стояли скамейки. Анфиса отпустила мою руку и юркнула в кусты. Вскоре она появилась снова, радостно держа в руке бутылку вина.

— Сейчас согреемся. Парни приготовили на всякий случай. Мы первые, значит, она наша.

— А чем мы её откроем? – без энтузиазма спросил я.

Мой опыт приёма алкоголя сводился только к бокалу шампанского в Новый год и в дни рождения. И мама бдительно следила, чтобы я не выпивал всё разом, чтобы хватило на весь вечер.

— Вот чем! – В другой руке Анфиса держала маленький штопор, заблаговременно приготовленный вместе с бутылкой. – Открывай, – скомандовала она.

Я справился с пробкой довольно быстрою. Много раз видел, как это делал отец. Мы сели на лавочку. Сквозь густую листву свет фонарей едва проникал к нам. Анфиса не успела загореть, и её кожа белела в темноте как мраморная. Я не верил, что эта красивая необычная девушка, за которой ухлёстывали все пацаны во дворе, сейчас сидела рядом со мной. От её близости меня бросало то в жар, то трясло от холода.

Она первая отпила прямо из бутылки. Когда она передала её мне, на горлышке остались следы её помады. Я плохо видел их, но почувствовал запах. Я с жадностью пил вино и слизывал помаду, думая, что прикасаюсь к губам Анфисы. Приятное, чуть сладковатое вино пилось легко. Если бы знать, я обязательно прихватил бы в карман конфет со столика в столовой.

От вина мне стало хорошо и легко. Хотелось сделать что-то приятное для Анфисы. И я встал со скамейки, собираясь сорвать ветку или цветок. Земля подо мной закачалась и мир опрокинулся. Мои ноги совершено меня не слушались. Рука Анфисы поддержала меня, помогая сесть на скамейку. И я сел, но промахнулся и приземлился на траву. Мы долго смеялись и никак не могли успокоиться. А когда Анфиса сползал со скамейки и села рядом на траву, новый приступ хохота совершено нас измотал.

Я не помнил, как это случилось. Я уткнулся в голое плечо Анфисы и уже не смог оторваться. Она не отстранилась, лишь теснее прижалась ко мне, дрожа от холода. Всё произошло быстро и немного больно.

Продолжение следует

Анфиса

Окончание

Мы, молча и неловко, поднялись с травы, поправляя одежду. В голове шумело, земля плавно покачивалась под ногами. Я поднял пиджак и накинул на плечи Анфисы. Мы снова сели на лавочку и допили вино. В голове неожиданно прояснилось. Мир престал быть чёрным, в нём появились серо-голубые оттенки. Наступал рассвет.

— Всё, выпили. – Анфиса отбросила в сторону бутылку.

— Ещё купить? – Расхрабрился я.

— Нет. Пора домой. — Анфиса поднялась со скамейки и пошла по дорожке.
Я поплелся за ней. Тишину ночи нарушали только наши шаги. Я не мог оторвать глаз от мелькавших передо мной стройных ног. Наконец, я не выдержал этой пытки.

— Анфиса! – Я дёрнул за рукав пиджака, он съехал и упал на траву.

Я не знал, что в таких случаях нужно говорить и нужно ли. Просто прижал её спиной к стволу дерева и стал целовать…

Когда я пришёл домой помятый и с запахом вина, меня встретили осуждающие взгляды родителей. Не спали. Ждали. Целый час они пытались наставить меня на путь истинный. Говорили, что сначала нужно выучиться, встать на ноги, а потом всё остальное. Под остальным, конечно, они имели в виду вино и то, что произошло между нами с Анфисой. Хотя об этом могли только догадываться по моей помятой и местами грязной одежде. А мне хотелось уснуть, чтобы скорее наступило утро, и я снова увижу Анфису.

Но утром, не дав мне опомниться, родители усадили меня в машину и отвезли в другой город, к бабушке, где мне и предстояло учиться дальше, а бабушке, соответственно, приглядывать за мной. Оказывается, родители взяли отпуск и две недели терзали меня нравоучениями, лишив малейшей возможности тайком сбежать и встретиться с Анфисой.

А когда родители, наконец, уехали, и я мог сесть на поезд и вернуться домой, бабушка слегла с давлением, и мне пришлось ухаживать за ней. Она действительно чувствовала себя плохо. Пару раз даже пришлось вызывать «скорую».

Только через месяц я смог вырваться в родной город. Мне открыла дверь мама Анфисы. Она испуганно и часто моргала. Сказала, что Анфиса уехала к старшей сестре в Питер.

— Куда она будет поступать? – спросил я, подозревая, что адрес старшей дочери она не даст, но я мог бы найти Анфису в институте.

— Какое там. – Мать снова часто заморгала и махнула рукой. – Она работать будет. Дочь обещала помочь устроить её.

Она хотела ещё что-то сказать, но тут из глубины квартиры раздался пьяный мужской голос:
— Ты чего там застряла, мать? Я есть хочу.
Женщина, извиняясь, захлопнула передо мной дверь.

Ни с чем я вернулся к бабушке. Анфису я больше не видел. Слухи распространяются быстро, и до меня дошло, что зимой её пьяного отца нашли в сугробе у дома. Никто не знает, сколько он пролежал так. Подхватил пневмонию и вскоре умер. Только тут я понял, что образ Анфисы был протестом против пьянства отца.

***

Прошло восемь лет.

Я ехал по улицам родного города, и мне казалось, что я вовсе никуда не уезжал. Так всё выглядело привычно и знакомо. Пока я учился в институте, умерла бабушка. Я остался жить в её квартире. Женился на однокурснице Ирке и через год развёлся. Детей она не хотела, сделала аборт, не посоветовавшись со мной. Я не простил.

Дома отец по-мужски крепко обнял меня. Мама смахнула набежавшие слёзы, звонко расцеловала. Стол ломился от вкусной еды и румяных пирожков. Я ел, а мама рассказывала новости про друзей и моих одноклассников.

— А Анфиса? – спросил я, отложив недоеденный пирожок с капустой.

Мать с отцом коротко переглянулись.

— После смерти отца, мать её заболела. Рак. Анфиса год назад вернулась, ухаживает за ней. Говорят, замужем, но приехала одна. Работает воспитателем в детском интернате. Вроде училась в педагогическом, но бросила из-за болезни матери. Бабы так говорят. — Мама снова взглянула на отца.

— Даже не думай. Она тебе не пара. У каждого из вас своя дорога. – Отец сидел, уставившись в тарелку.

Я ничего не ответил, удивляясь, откуда все всё знают.

На следующий день я сказал, что пройдусь по городу, навещу друзей. Встретил Маринку с коляской и едва узнал, так раздалась вширь после рождения дочки. Павлик работал в автомастерской, Женька стал военным, а самый низкорослый из нас, Толик, стал хирургом… Я радовался всем им, но думал только об Анфисе.

Солнце зашло, наступило тихое время, когда хочется отдохнуть от дневной жары и насладиться прохладой. Я дошёл до парка, где мы после выпускного вечера пили вино с Анфисой. Ту самую лавочку не искал, да и не помнил места. Сел на первую попавшуюся скамейку и задумался, не обращая внимания на шум проезжающих мимо машин.

Сердце первым почувствовало волнение – забилось в груди. Я посмотрел по сторонам и увидел её. По дорожке действительно шла Анфиса. Под тканью лёгкого длинного платья вырисовывались очертания ног при каждом шаге. Каштановые, а не чёрные как раньше, волосы пострижены в каре. Рука придерживала тонкий ремешок сумочки, свисавшей с плеча. Анфиса смотрела под ноги, не обращая на меня внимания.

— Анфиса?! – воскликнул я и вскочил со скамейки, когда она почти поравнялась со мной.
Она остановилась. Несколько мгновений мы глядели друг на друга. Потом она улыбнулась и подошла ближе.

— Давай сядем. Ноги гудят. Устала. – Она первая опустилась на скамейку, придерживая подол платья. – Я всегда с работы хожу этой дорогой. Отдыхаю на скамейке несколько минут, и иду дальше. В отпуск приехал к родителям? – она говорила спокойно, словно не было между нами восьми долгих лет разлуки.

— Почему ты не дождалась меня тогда? Я приходил. Родители отправили меня к бабушке, — с большим опозданием я старался оправдаться, объяснить своё исчезновение.

— Знаю. Я тебе не пара. – Повторила она слова моих родителей. – Отец сильно пил. Сколько я ни уговаривала маму уйти от него, она не решалась. Может, послушалась бы меня, не болела бы сейчас. Вот я и уехала к сестре. Вышла неудачно замуж. Потом маме стало хуже, я вернулась к ней.

— А почему ты выбрала интернат?

— У меня не было доверительных отношений с родителями. Я в Питере училась в педагогическом, но мама заболела…

— Знаю.

— Хотела быть другом и старшей сестрой тем, от кого отказались родители. Это ещё и практика. Может, когда-нибудь я продолжу учёбу. Расскажи лучше о себе.

— Да нечего рассказывать. Работаю. Тоже развёлся.

Мы разговаривали, а я снова не верил, что она рядом. Ловил себя на мысли, что очень боюсь, что она сейчас встанет и уйдёт из моей жизни навсегда. Я не мог снова потерять её.

— Мне пора. – Анфиса поднялась со скамейки, но не уходила.

— Анфиса, я…

— Я тоже вспоминала, как мы тогда пили с тобой вино. — Она помолчала. – У меня послезавтра выходной. Поедем на речку? Половина лета прошла, а я ни разу ещё не купалась.

— Конечно. – Я радостно вскочил со скамейки. – Я всё устрою. У меня машина. Я отвезу тебя в такое место… – без остановки тараторил я, провожая её до дома.
Перед нашим двором она остановилась.

— Иди первым. Твои родители не одобрят, если увидят нас вместе.

— Я достаточно взрослый, чтобы самому решать… — начал я горячо.

— Иди, – твёрдо повторил она.

Через день мы поехали за город. Мы купались, смеялись, ели бутерброды и фрукты. Вина я не купил, за рулём. Но и без него у нас всё отлично получилось.

Весь отпуск я провёл с Анфисой. Я встречал её с работы и провожал домой. По дороге мы садились на лавочку и целовались. Перед отъездом я сказал родителям, что люблю Анфису и женюсь только на ней. Потом, когда не станет её мамы, я заберу её с собой.

— Не пожалеешь? – только и спросил отец, а мама вздохнула и вытерла слёзы.

— А ты жалел, что женился на маме? – спросил я, намекая на подобную историю в их молодости, рассказанную мне бабушкой.

Мама Анфисы умерла на Покров, когда с неба сыпал первый мелкий снег. Я приехал помочь с похоронами. Мои родители тоже помогали. Мне пришлось уехать одному, Анфиса осталась уладить дела с работой. Но скоро она приехала ко мне. Перед самым Новым Годом мы сыграли свадьбу. Я смотрел на Анфису в белом платье и завидовал сам себе.

Она восстановилась в институте на заочном. На третьем курсе она родила сына, а через два года ещё одного. Нам помогала мама.

Жили мы хорошо, хотя и у нас всякое случалось. Квартира, работа, машина, дети – это здорово. Но главной удачей своей жизни я считаю всё же Анфису. Без неё моя жизнь не имела смысла, не была бы наполнена радостью и любовью. До сих пор не перестаю удивляться, почему из всех пацанов она выбрала меня.

Инет