Что ж, будем дальше умолять
Упёртых и неумолимых,
И будем дальше утолять
Печали душ неутолимых,
Пытаясь миг приворожить
Шальной, утешить безутешных.
А чем ещё дышать и жить,
Скажите, на широтах здешних?

Лариса Миллер

А жизнь измеряется в каких единицах?
Вот я, например, измеряла бы в птицах
И в бабочках пёстрых, и в ярких цветах,
А вовсе не в сутках, не в днях, не в летах…
А ежели дни из лучей сплетены,
То им вообще уже нету цены…

Лариса Миллер

Ну и к чему я пришла в результате?
Ну и к чему я пришла на закате
Дней своих, лет своих, жизни своей?
К маю, где дивно поёт соловей,
К маю, где щёлканье в каждом овраге,
К маю, где вновь оказалась я в шаге,
В шаге от лета, расцвета, поры,
Где раздают неземные дары.

Л. Миллер.

Поют скворцы , цветут пролески …

***

Скворцом разбуженный художник

Поставил шаткий свой треножник

Под небом посреди земли,

Чтоб рассказать, что расцвели

Фиалки, крокусы, пролески,

И что весна есть довод веский

В защиту радости земной,

И что причины — ни одной

Терзаться, маяться, томиться

И с расставаньем торопиться.

-Лариса Миллер-

***

художник Александр Герасимов

А у весны — синдром творца.
Она творит неудержимо.
Ее этюд лишен нажима,
воздушен, легок, как пыльца.
А у весны — тончайший слух,
она творит и плодоносит.
Она на дух не переносит тех,
кто зашорен или глух.
О, как легка ее рука!
О, как устойчив дивный навык
Творить легко и без поправок
на миг, на время, на века.

Лариса Миллер

Фотограф Федор Лашков

И будет этот день забыт.
Небесным пламенем омыт
Уйдёт, растает, растворится,
Исчезнет, пролетит, как птица.

И пусть. За ним придёт другой,
Неповторимый, дорогой,
И будем жить, во всё вникая,
Пока он длится, утекая.

© Лариса Миллер

Я всё никак не прекращу,
Я всё никак не перестану
На свете жить.
Как утром встану,
Так сразу что-нибудь ищу:
Ищу то слово, то ответ,
Способный скрасить день мой зябкий,
То цель пропавшую, то тапки,
Которых под кроватью нет.

Лариса Миллер

Художник Elena Odriozola

Белла Ахмадулина

Пашка

Пять лет. Изнежен. Столько же запуган.
Конфетами отравлен. Одинок.
То зацелуют, то задвинут в угол.
Побьют. Потом всплакнут: прости, сынок.

Учён вину. Пьют: мамка, мамкин Дядя
и бабкин Дядя – Жоржик-истопник.
– А это что? – спросил, на книгу глядя.
Был очарован: он не видел книг.

Впадает бабка то в болезнь, то в лихость.
Она, пожалуй, крепче прочих пьет.
В Калуге мы, но вскрикивает Липецк
из недр ее, коль песню запоет.

Играть здесь не с кем. Разве лишь со мною.
Кромешность пряток. Лампа ждет меня.
Но что мне делать? Слушай: «Буря мглою…»
Теперь садись. Пиши: эМ – А – эМ – А.

Зачем всё это? Правильно ли? Надо ль?
И так над Пашкой – небо, буря, мгла.
Но как доверчив Пашка, как понятлив.
Как грустно пишет он: эМ – А – эМ – А.

Так мы сидим вдвоём на белом свете.
Я – с черной тайной сердца и ума.
О, для стихов покинутые дети!
Нет мо́чи прочитать: эМ – А – эМ – А.

Так утекают дни, с небес роняя
разнообразье еженощных лун.
Диковинная речь, ему родная,
пленяет и меняет Пашкин ум.

Меня повсюду Пашка ждет и рыщет.
И кличет Белкой, хоть ни разу он
не виделся с моею тёзкой рыжей:
здесь род ее прилежно истреблен.

Как, впрочем, все собаки.
Добрый Пашка не раз оплакал лютую их смерть.
Вообще, наш люд настроен рукопашно,
хоть и живет смиренных далей средь.

Вчера: писала. Лишь заслышав: Белка! —
я резво, как одноименный зверь,
своей проворной подлости робея,
со стула – прыг и спряталась за дверь.

Значенье пряток сразу же постигший,
я этот взгляд воспомню в крайний час.
В щель поместился старший и простивший,
скорбь всех детей вобравший, Пашкин глаз.

Пустился Пашка в горький путь обратный.
Вослед ему всё воинство ушло.
Шли: ямб, хорей, анапест, амфибрахий
и с ними дактиль. Что там есть еще?

23 апреля (и ночью) 1983
Таруса
(художник Сергей Римашевский)