Болезни сердца : Ежедневно ешьте на завтрак хлеб, намазанный вместо джема пастой из меда и пудры корицы. Это снижает уровень холестерина в артериях и спасает Человека от инфаркта. Даже те , у которых уже был инфаркт, могут уменьшить риск повторного инфаркта.
Регулярное употребление мёда с корицей улучшает дыхание и укрепляет мышцу сердца. В некоторых домах престарелых Америки и Канады, регулярный прием смеси мёда и корицы пациентами , заметно улучшил состояния их , подвергшихся возрастным изменениям , вен и артерий.
Слабость : Недавние исследования показали, что содержание сахара в мёде скорее полезно, чем вредно для поддержания сил. У пожилых людей , принимающих мёд и корицу в равных пропорциях , улучшается концентрация внимания и подвижность.
Доктор Милтон, который проводил исследования, говорит, что ежедневный прием пол-столовой ложки мёда с добавлением корицы в стакане воды , после с утра натощак и после полудня , примерно в 15 : 00 , когда жизненные функции организма начинают снижаться , повышает жизненные функции в течение нескольких недель.
Артрит : Страдающие артритом могут ежедневно, утром и вечером, принимать 1 чашку теплой воды с 2 ложками мёда и 1 маленькой ч.л. корицы. Регулярный прием вылечивает даже хронический артрит.
В недавних исследованиях руководимых Копенгагенским Университетом , установлено , что когда доктора назначали своим пациентам смесь 1 ст.л. мёда и 1/2 ч.л. корицы перед завтраком , через неделю у 73 пациентов из 200 полностью прошла боль , а в течение месяца большинство пациентов , которые не могли ходить или передвигаться из-за артрита , смогли ходить , не ощущая боли .
Холестерин : 2 стол. ложки мёда и 3 ч.л. корицы, смешанные с 2 стаканами теплой воды, уменьшают уровень холестерина в крови на 10% в течение 2-х часов. Как и для страдающих артритом, прием смеси 3 раза в день приводит в норму холестерин даже у хронических больных. В том же журнале упомянуто , что люди , ежедневно принимающие с пищей мёд в чистом виде , также меньше жалуются на холестерин .
Иммунитет : Ежедневный прием мёда и корицы укрепляет защитные функции организма и защищает от бактерий и вирусов. Ученые обнаружили , что мёд содержит множество различных витаминов и железо. Постоянный прием мёда усиливает способность белых кровяных шариков сражаться с бактериальными и вирусными заболеваниями.
Воспаление мочевого пузыря : Принимать 2 стол. ложки корицы и 1 ч. ложку мёда, размешанные в стакане слегка теплой воды. Это убивает микробов в мочевом пузыре.
Выпадение волос : При выпадении волос или облысении можно смазывать корни волос пастой из смеси разогретого оливкового масла, 1 ст. ложки мёда, 1 ч. ложки корицы перед мытьем головы на 15 мин. Затем промыть волосы слегка теплой водой. Даже 5 мин. достаточно, чтобы был заметен эффект.
Кожные инфекции : Смесь мёда и корицы (в равных количествах), нанесенная на пораженные части кожи излечивает экзему , грибок и все другие виды кожных инфекций.
Прыщи : Паста из 3 ст. ложки мёда и 1 чайной ложки корицы. Смазывать прыщи перед сном и смывать следующим утром теплой водой. За 2 недели прыщи исчезнут полностью.
Укусы насекомых : Смесь 1 части мёда на 2 части теплой воды с добавлением маленькой ч.л. корицы медленно втирать в зудящую часть тела . Замечено , что боль уменьшается через 1-2 минуты.
Несварение желудка : Пудра корицы посыпанная на 2 ст.л. мёда, принимаемая перед едой , снижает кислотность и помогает переваривать самую тяжелую пищу .
Расстройство желудка : Мёд с корицей снимает боль в желудке , а также залечивает язвы .
Газы : Согласно исследованиям в Индии и Японии, выявлено, что мёд с корицей уменьшает вздутие желудка.
Зубная боль : Смесь 1 часть корицы и 5 частей мёда наложить на больной зуб. Можно делать 3 раза в день , пока боль не пройдет.
Запах изо рта : Жители Южной Америки первым делом с утра полощут горло горячим раствором мёда с корицей , чтоб сохранить приятный запах во рту на целый день . Но лучше перед этим провести чистку кишечника .
Потеря слуха : Ежедневно утром и вечером принимать мёд и корицу в равных пропорциях.
Простуда : Страдающие от простуд должны принимать 1 ст.л. теплого мёда с 1/4 ч.л. корицы 3 раза в день. Вылечивает почти любой хронический кашель , простуду и освобождает носовые проходы .
Грипп : Испанский ученый доказал , что мёд содержит натуральный элемент , который убивает бактерии гриппа и спасает Человека от заболевания .
Рак : Недавние исследования в Японии и Австралии выявили, что рак желудка и костей может быть успешно вылечен . Пациенты с такого рода опухолями должны принимать ежедневно 1 ст. ложку мёда с 1 ч. ложкой корицы в течение месяца 3 раза в день.
Долгожительство : Чай с мёдом и корицей , принимаемый регулярно , задерживает наступление старости .
1 л. корицы, заваренная в 3-х стаканах воды и охлажденная + 4 л. мёда. Пить 1/4 чашки 3-4 раза в день. Сохраняет кожу свежей и мягкой и задерживает старение.
— Мальчик, за тобой дедушка пришел. Папа? Так поздно тебя родил! Как вы жить дальше будете, он же старый! — часто слышал Марк от окружающих.
Белокурый малыш никак не мог понять того, что ему говорят взрослые. Они хорошо живут! У него полно машинок и всяких игрушек. И папа у него самый лучший, никакой он не дедушка. Они с ним кораблики пускают в ручьях. И папа сделал парашютиста, смастерил из мешка парашют, человечка выточил и они долго смеялись, когда он летел с шестого этажа. А еще он у него геологом когда-то был. И знал столько разных историй. Марку то мама читала сказку, то папа долго и интересно говорил перед сном.
Потом Марк научился различать людей. И если они начинали говорить про папу что-то плохое, тут же хмурился и убегал. А однажды посчитал себя за это трусом и стал отвечать взрослым, громко говоря: «Мой папа самый лучший! Ни у кого такого нет!». И старался не смотреть на ухмылки.
Марк появился на свет, когда его отцу, Дмитрию Петровичу исполнилось 60 лет. Совершенно неожиданно, если честно. Но это стало самым счастливым событием для его отца.
Дмитрий Петрович до этого пять лет, как овдовел. Он дружил с моим дядей, работали вместе. Я хорошо помню его жену, хохотушку и затейницу тетю Свету. Она всегда была душой компании, прекрасно готовила, обожала всех детей. Для нас она всегда брала полный пакет конфет и разных игрушек. Баловала. Своих у них не было.
Это потом мне рассказали, что по молодости тетя Света сильно простудилась, что-то там случилось и все. Дядя Дима жену обожал. И если сейчас есть случаи, когда мужчина может с легкостью развестись с женой, если в браке нет детей, то для дяди Димы это было нереальным, невозможным. Он на жену надышаться не мог, обожал ее. И жили они хорошо, много путешествовали.
А потом она заболела. Муж ее купал, кормил, сам готовил, на руках носил, бывало, выйдет во двор, расстелет плед на скамейке, посадит ее и рядом устроится. Птичек кормят, улыбаются. Он всегда держал ее за руку. И вдруг остался один.
Я как-то подслушала разговор. Мой дядя беседовали с тетей на кухне.
— За Димку боюсь, совсем он с ума сходит от тоски. Тут представляешь, захожу в гости, он дверь открывает, а в руках Светин халат. Сказал мне, что его к себе прижимает, вдыхает запах и плачет. И когда спать ложится, рядом с собой кладет. Вещи все ее так и висят в шкафу. Пальто, плащ на вешалке. На туалетном столике духи. Кажется, что Светка жива. У меня такое ощущение было от прихода. Мается он. Как ему помочь? — сокрушался мой дядя.
Так прошло пять лет.
Дмитрий Петрович работал, жил,занимался садом. Вроде бы с виду был все тот же, если не считать того, что похудел и поседел сильно очень, а раньше у него такая черная шевелюра была. Но вот глаза изменились. Печальные, пустые какие-то стали. А раньше просто искрились весельем.
Потом он к родственникам поехал, на юг. И там познакомился с Галей. Нет, это не было попыткой утопить печаль в новой любви. Просто человеку хочется все равно общаться. А Галя по соседству жила. Наверное, она ему очень характером понравилась: добрая, веселая, непоседливая такая, простая. Ей в ту пору 47 лет было. Виноградом его угощала, купаться ходили, когда уехал, переписывались. Галя замужем никогда не была. В свое время жила с мамой, за которой до последнего ухаживала. Когда дома тот, кто болен, тут не до любви и не до романтики.
В общем, переехала она вскоре к дяде Диме. Стали вместе жить. Ему южный климат нравился, но только на пару-тройку месяцев, привык к прохладе. Вот они Галин дом сдавали, а на лето туда перебирались.
Ну а дальше случилось совершенно неожиданное — Галя забеременела и родила! Я дядю Диму увидела с коляской. Таким счастьем светились его глаза! Подошла поближе.
— Вот, Танюша, смотри-ка! Сынок мой, Марк. На кого похож, погляди? На меня? Или на Галю? — умилялся дядя Дима.
— Глаза точно ваши. И нос. И рот. И ушки. А волосы светлые, значит, в Галю, — заулыбалась я.
Малыш был чудо как хорош! Крепкий, с ямочками на щечках, смеющийся. На руки взяла — даже не заплакал, хоть и человек незнакомый. Только дядя Дима помрачнел и добавил:
— Это ты вон, радуешься. Мимо бабок во дворе пройти не могу. Только и слышу в спину: «Старый дурак. Другие внуков нянчат, он ребенка зачем-то заимел». А может, это подарок свыше. Гале-то же почти 50 лет было, когда он родился. Она и не надеялась даже, мы и не думали. Но так его обожаем, слов нет. Квартира у нас большая, дом на юге. Обеспечим мальчонку! — дядя Дима прижал к себе сына.
Марк рос. И если дети во дворе совершенно спокойно относились к тому, что у них мамам и папам по 20, 25, 30, 40 лет, а у Марка папа как их дедушки, то взрослым, видимо, данная тема покоя не давала. Ну вот скажите, зачем приставать к малышу с расспросами? В садике, школе? Дедушка это или папа, кому какое дело? Родили — и хорошо. Почему-то нормально реагируют на мать-алкашку, у которой трое детей в обносках и полуголодные ходят, пока она с очередным кавалером празднует. Зато она молодая, ей 27 лет. А не 65, как дяде Диме сейчас. Стереотипы… К чему они?
К тому же дядя Дима мало того, что на пенсии, у него еще руки золотые. Он в машинах так разбирается! У себя в гараже всегда халтуру найдет, к нему многие ездят. И они очень счастливы. В выходные — в сад, в поход. Пельмени вместе лепят, борщи готовят. Их Марк — спортсмен, умница, отлично учится.
Сейчас ему 10 лет. И если он иной раз слышит слова «дедушка это или папа» научился отвечать так, что больше ему этого вопроса не задают. Мальчик обожает своих родителей и ни за что не даст их в обиду. Они для него самые лучшие и красивые.
Разве из-за возраста надо отказываться от счастья?
Когда их вижу, просто сердце поет — счастливая, дружная семья, где царят любовь и полное взаимопонимание. Отец для Марка к тому же еще и лучший друг. Недавно, на майские праздники всей семьей на сплав ездили.
Дядя Дима у тети Светы мысленно прощения просил. За то, что счастлив теперь. Но думаю, она за него тоже рада там.
Так судьба подарила этому человеку небывалое счастье тогда, когда надежды уже не было…
В одной деревне жили две старухи— Мавра и Устинья. Век у обеих был долгий; когда спрашивали, сколько им лет, они, гордясь, отвечали: — Сто семьдесят на двоих.
Мавре шел восемьдесят шестой год, Устинье — восемьдесят четвертый. Они не были родственницами и когда-то жили своими домами, но уже лет пятнадцать, как они говорили, коптили белый свет сообща: топлива шло вдвое меньше, харч расходовался тоже экономнее и есть с кем перекинуться словом. А то от одиночества у них начался в голове звон, и обе стали рассуждать сами с собой.
Поселились они у Устиньи, потому что изба ее крепче, а Маврин дом со всеми пристройками сломали на дрова. Отоплялись они им лет пять и нужды не знали. Раньше у них имелось хозяйство — коза, куры. Но с каждым годом все труднее было его вести. Вот дошли до того, что второе лето не обрабатывали огород. Под конец даже печь топить стало трудно.
Раз в неделю их навещал внук Устиньи Савелий, или Севка, как они назвали его, тридцатипятилетний мужчина. Он привозил им из города на мотоцикле большую сумку хлеба, баранок, чаю и сахару, этим, в основном, они и питались, иногда еще варили на керосинке картошку.
Встретив Севку, они плакали. — Если вы мне будете слезы лить, то я к вам и ездить перестану. — Ладно, ладно, больше не будем, — успокаивали они его.
Севка торопливо выгружал провизию, приносил из колодца воды, клал в печку дрова, чтобы им оставалось только чиркнуть спичку, спрашивал: — Что вам привезти? Через неделю приеду. Заказывайте,— и выбегал из избы, как ошпаренный, дергал ногой, заводил мотоцикл и уезжал.
Даже в короткие летние ночи им не спалось, некоторое время они тихо лежали. — Не спишь, Устинья? — окликала одна другую. — Нет, не сплю. С вечера подремала, а теперь сна ни в одном глазу. — Я тоже не сплю… Об чем думаешь? — Так, обо всем. — А я о том свете… Как там? Ведь никто этого не знает. — И никогда не узнают, — говорила Устинья.
Старушки слабели. Но разум продолжал работать с прежней силой, может быть, даже яснее, чем в молодости, потому что издали видно лучше, но бывали провалы и в памяти, они иногда заговаривались. Раз среди ночи Мавра встала и начала одеваться. — Ты куда? — окликнула ее Устинья. — Домой. — Дак дом-то твой здесь! — Не-ет, я домой, домой… — упрямилась Мавра и качала головой, а потом, дойдя до двери и взявшись за скобку, опомнилась, повернула назад, разделась и легла в постель.
Устинья ни тогда, ни после ничего не сказала ей, понимая, что в сознании Мавры произошел какой-то сдвиг, вывих, к счастью, кратковременный. Но, боясь залежаться, они не предавались долгому унынию. Особой жизнерадостностью отличалась похожая на куклу Устинья. — Послушай моего глупого разума,— начинала она. — Мир не без добрых людей. Севка к нам ездит, провизию нам возит, дровишки у нас есть. Живем мы в собственном дому, в теплоте, светлоте. Пензию нам платят. Чего нам еще нужно? — Тебе хорошо петь. У тебя внук. А у меня — никого, — возражала Мавра. — Руки-ноги откажут — богадельни не миновать. — Да не брошу я тебя, не брошу! Пока двигаюсь, и ты при мне будешь. Но я так понимаю своим глупым разумом, что и в богадельне тоже люди.
Мавра от ее слов взбадривалась, веселее глядела вокруг, а Устинья — так вся и светилась благодушием, радостью и любовью. Старухи говорили и о жизни. Ровесники века, они вместе с ним прошли через все события. Их дети поспели как раз к войне, у Мавры — четыре сына, у Устиньи — два. Мавра лишилась мужа. В сенокос у него заболел живот. Какой крестьянин обратит особое внимание на хворьбу в разгар работ — пройдет, наверно, с квасу, и Мирон косил и косил, пока стало совсем невмоготу. Но и тут он не поехал в город, а сутки катался по печи, надеялся, что отлежится. Мавра запрягла лошадь и на тряской телеге отвезла мужа в больницу. Оказалось, что гнойный аппендицит.
У Мавры погибли друг за другом все ее четыре сына. Как она могла вынести такое, — с горя не зачахнуть и не сойти с ума?! Может, была не особо чуткой? Нет, после каждой известия лежала без сознания, так что бабы отливали ее водой. Но, видимо, из какого-то особого сверхпрочного материала была сделана она — всякий раз вставала, продолжала жить и вот дожила до восьмидесяти пяти. В ней не возникло озлобленности, но осталась горечь, и душа ее все время скорбела.
У Устиньи не вернулись муж и один сын, а другой вернулся, не совсем целым — инвалидом, но живым. Сын устроился в городе в инвалидную артель, женился, но тридцати семи лет умер. Устиньина невестка второй раз вышла замуж, и Севка больше жил с бабушкой. Сравнивая свою судьбу с Мавриной, Устинья благодарила бога за милосердие: ее род не подрублен под корень, как у Мавры, у нее — внук, чьими стараньями они тут перебивались, и у внука росли уже дети.
— И-и, милая! — возражала Устинья. — А много ли нам с тобой надо? Кусок ситного и чашку чаю — вот и сыты целый день. Или тебе требуется что, или ты нуждаешься в чем? — Ничего мне не надо, — трясла головой Мавра.— Помереть бы вот только Бог привел. — Время придет — помрем, — обещала ей Устинья.
С наступлением теплых дней старухи, одетые по-зимнему в шубы и шали, выходили на улицу, садились на завалинку, грелись на солнышке и прислушивались к запахам земли. Шла весна, бессчетная на их веку. Старухи зябли даже на ярком солнце, но весна все равно тревожила их. Когда-то весенний запах говорил об обновлении земли и вызывал восторженную детскую радость, потом он был связан с томлением любви, затем на долгое время как бы заглох, исчез, а теперь говорил им о тлении.
Они сидели часами в одной и той же позе — руки покоились на палке, лицо чуть приподнято к солнцу, и только изредка мигали глаза. Когда возникала потребность поговорить друг с другом, их лица становились оживленными, они жевали губами. — Самое бы время умереть! — говорил кто-нибудь из них.— Тепло, цветы, трава зеленеет, птицы поют. — Да, — соглашалась другая. — Земля рыхлая, как пух, легко копать.
Однажды утром Мавру охватило беспокойство. Она немного посидела на завалинке, затем поднялась и пошла в избу. Каждую ступеньку крыльца одолевала с трудом, руки ее, похожие на птичьи лапы, дрожали, она перешагнула порог, держась за стену, по выпершим половицам сеней дошаркала до избы и нескладно, боком, легла на кровать. Порою из нее вырывался стон, едва различимый, тихий.
Устинья сразу приметила, что с подругой что-то происходит, и следом за ней отправилась в избу. У Мавры еще больше осунулось и потемнело лицо. Устинья поняла, что совсем недолго осталось Мавре и старуха стала наблюдать за ней. Полежав немного, Мавра попыталась приподняться, но, застонав, упала на тот же левый бок, на котором лежала. Она повернулась на спину, но и так ей было неудобно, и она, тихо постанывая, металась головой по подушке. Устинья несколько раз подходила к подруге, чтобы чем-то помочь; поняв, что она бессильна, немного постояв около, садилась на лежанку, откуда вела наблюдение.
Вечером ей вдруг стало легко. Она очнулась с посветлевшим лицом и повела вокруг себя глазами, не понимая, отчего ей так покойно. В груди слабо трепетало сердце.
Устинья удалилась, чтобы не тревожить ее покой. Мавра уже не проснулась. Устинья, сторожившая ее, вдруг услышала, что в избе осталось только одно ее дыхание. Она не ожидала от себя такого проворства, словно кто-то снял ее под руки с лежанки и перенес к кровати, на которой лежала Мавра. Не мирясь с покоем, снова было заработало сердце, оно ударило раза три-четыре и остановилось, теперь уже навсегда.
— Отмучилась! — на всю избу произнесла Устинья.— А меня на кого оставила?! Она заголосила, запричитала: — Как мне с тобой повадно было! Как сестры мы жили!..
Когда Севка приедет? Наказать бы с кем… Но с кем? За таким размышлением Устинья провела всю ночь и не заметила, как рассвело. Да и короткая была эта ночь в соловьином пении.
Утром под окнами затрещал мотоцикл, и ноги Устиньи, точно помолодевшие, вынесли ее на крыльцо. — Ангелы тебя нынче принесли сюда, Севка, — сказала Устинья. — Мавра померла. — Ну?! — У Севки побелело лицо. — Как я теперь буду жить одна — не знаю? — Устинья села на ступеньку и заплакала. — Ты, бабка, об этом не думай. Я тебя не оставлю. На зиму к себе возьму. — Умереть бы мне этим летом Бог привел. — Опять ты о том же! — поморщился Севка. — А об чем же, об чем же мне говорить?! Тебе-то я родная, а жене твоей чужая, и я как пень буду у вас в семье, спотыкаться об меня станете. — Нечего об этом толковать.
Устинья с Севкой два дня пробыли в хлопотах, причем Устинья не узнавала себя, — откуда в ней взялась прыть? Она ходила по дому, топила печь, стряпала, словно лет десять, по крайней мере, скинула с плеч. Уж не Маврин ли дух вошел в нее и родил новые силы?
Устинья осталась одна, и на нее напала такая тоска, что она не знала, что делать. Это была грусть о человеке. За пятнадцать лет совместной жизни старухи стали ближе, чем родственники, каждая из них смотрела на другую как на свое второе я. За все время не было случая, чтобы они не только поссорились, но и попрекнули в чем-то друг друга. Обе понимали: живут только потому, что вместе, и каждая из них страшилась остаться одна.
— Хорошо тебе! Убралася! — завидовала Устинья Мавре. — А мне-то каково! Севка навещал ее часто, чуть ли не каждый день, иногда оставался и ночевать. Он привозил ей баранок и сушек, которые Устинья размачивала в чае и ела. Но даже баранки и сушки, любимая ее еда, не утешали старуху. Однажды, это было уже в середине лета, Устинья потихоньку прибиралась в избе и вдруг ясно услышала голос Мавры: — Эй, старуха! Засиделась ты тут!
Устинья отворила дверь в сени — никого. Обошла вокруг дома, пошевелила палкой лопухи, росшие на месте гряд, — нет, никто не прятался в них. А между тем она могла побожиться, что ясно слышала голос своей подруги. Откуда этот голос? Может она так ясно представила Мавру, что в ушах зазвучал ее голос? Но, кажется, и не думала в эту минуту о ней.
«Это она за мной приходила. Видно, тоже стосковалась обо мне», — обрадованно подумала Устинья, и у ней сразу обмякли и отнялись руки и ноги. Она еле доплелась до избы, открыла сундук, достала узелок с приготовленной одеждой, положила на стол и легла на кровать.
Что стояло на улице — день или ночь, — она не знала, и сколько времени пролежала, — тоже не представляла, может, несколько часов, а возможно — сутки и больше. Она только чувствовала, как в ней угасает, замирает жизнь, но боли не было, а была даже отрада. В сознании вспыхивали короткие и яркие картины из ее прожитой жизни — то видела себя трехлетней девочкой с бабушкой на цветущем лугу. То ей виделся муж, молодой, в белой рубахе-косоворотке, то собственные дети. Виделись и картины труда: как жала, косила, как молотила цепами в риге, — такой слаженный стук стоял, что под него хоть пляши. Слышала запахи соломы, сена и льняного масла. Собственная жизнь ей представлялась то бесконечно долгой, то прошедшей за единый миг…
Приехавший на мотоцикле Севка увидел свою бабушку неживой, уронил голову на стол рядом с узелком и громко зарыдал…
Замыкая круг * Огромная капля неуклюже шлепнулась на стекло прямо перед Линкиным носом. Нос вздрогнул и Линка вместе с ним. Она уж несколько дней как облюбовала себе эту нишу у окна. Свернувшись клубочком на подоконнике, она обвивала вокруг себя бесконечный невесомый халат из каких то там диковинных овец, наблюдала за каплями и мечтала. Лежать в палате было решительно невозможно, а тут ей нравилось. Она волокла за собой толстый роман, растопыривала его на коленях. Роман создавал иллюзию занятости и к ней не приставали….особенно.
На протяжении многих лет она жила в бешеном темпе, работала, строила карьеру и создавала журнал свой уникальный, выходила замуж, трепыхалась там в замужестве, как рыба, выброшенная на лед, заходила обратно. Не заходила, а заползала даже, зализывая раны и кровоточа всей душой. Переживала-оплакивала смерть близких, потери друзей и то, что детей у нее быть не может.
А сейчас в нише окна в десятикилометровом коридоре огромной больницы, все казалось ерундой и мелочью. И только мерзкая бумажка с диагнозом в папочке на тумбочке имела смысл. И Смысл этот был огромен и ужасен, непостижим никак, не влезал ни в голову , ни в сердце, не поддавался пониманию. И был несовместим с жизнью. С ней, с Линкой был несовместим….
Мысли начали цепляться одна за другую, тянуться , смешиваться и перетекать… детство, университет, переезд в Израиль…
В самом конце коридора обнаружилось какое то движение. Шум и возня там отвлекали, мешали смотреть на капли, оплакивать свою судьбинушку… Лина нехотя скосила глаза. Косить было не очень удобно, пришлось повернуть всю голову. По коридору размашисто шагал Демон. Лермонтова. Здоровенный такой, длинный, широкоплечий. Сзади при каждом шаге вздрагивали два огромных крыла дорогущего кашемира….Глаза горели, идеальная стрижка, гордость стилистов, чуть лохматилась на макушке. Он мчал , а за ним подобострастно трусили какие-то люди. Демон был неотразим!
«Надо же, как на Саню Дунаевского похож…» — чуть улыбнулась Линка. Воспоминания детства завернулись огромной волной, готовые нахлынуть, обрушиться , взволновать, перенести в счастливые дни, но Линка вяло отмахнулась от них. У нее почти совсем не осталось сил, она их берегла и лелеяла, еще неизвестно что предстояло впереди….Вспоминать ничего уже не хотелось.
— Слышь, убогая, ты никак помирать собралась?! — Саня насмешливо навис над ее спасительной нишей. — Ой, Санька!!!! Это и правда ты? Откуда? Как…? — Лина вытаращила глаза и сдвинула брови, шелестела что-то невнятное. И даже головой потрусила — может бредит? Она всегда рядом с ним сначала немножечко терялась.
— Господи, от нее одни глаза остались!…Погибель, а не глаза. Черные, бездонные, под трепетными бровями…Ой, не смотриии… нельзя смотреть …! Погибель ведь, а не глаза. — Саня с виду был бодр и весел.
— Нет Гуревич, это не я. Это тень отца Гамлета. Прилетела к тебе поинтересоваться, как ты докатилась до жизни такой?! — Саня ерничал и храбрился.
Линка смотрела на него во все глаза. Ей вдруг стало ужасно неудобно, что она без макияжу там, волосы запхнуты в резинку черте как. Халат еще этот, размером с Тихий океан. И вот надо же…так встретиться, да еще с кем…. Она не сразу сообразила, что Демоном скорбным примчал именно он. И именно к ней.
Их вместе привели в первый класс. У нее были необыкновенные кудри — темно рыжие, сверкающие, блестящие, их хотелось потрогать. А еще огромнейшие бездонные шоколадные глазищи. И малюсенькие ямочки. Ее мама — необычайно красивая — попросила его присматривать за ней. И он всю жизнь держал слово. Для нее Он был самым красивым мальчиком на свете. Он был всем — подружкой, братом, сотоварищем. Лучшим другом. Он не выдавал ее секретов и никому не позволял ее обижать. Он сто лет прожил у них дома. Сьел тонны три бабушкиных пирожков и вагон вишневого варенья. Он таскал ее по городу, когда разводились родители, катал на каруселях и кормил мороженым. Он решил за нее экзамен по физике и бросил в нее этой бумажкой. Бумажка с решениями пролетела мимо и шлепнулась на пол, прямо под ноги учителя. Пожилой интеллигентный педагог «не заметил», поднял и подал ей ее шпаргалку со словами : » кажется, это Ваше»…
Она видела его необыкновенным и он становился таким. Она восторгалась его умом и способностями, рядом с ней у него всегда все получалось. Она лечила его сбитые коленки и решала математику ничуть не хуже его самого. Она была для него своей в доску. В годы шальной юности, когда все перепивались и сваливались штабелями, она с Леркой весело шла мыть посуду. Потом растаскивала их младые трупы. Прятала для него в недрах холодильника спасительное пиво на утро. Потом очень звонко и правдоподобно врала его матери. Лине его мама доверяла безоговорочно. Лину, единственную из всех, она обожала. Он думал что влюблялся, страдал, изливал ей душу. Она много лет слушала. А потом взяла и уехала.
Он уже практически здорово научился жить без нее. Все всем доказал, урвал, заработал, повоевал даже чуток, так вышло. Дом построил, деревьев насажал — целый парк. Усилием воли , нечеловеческим надо заметить, научился не вспоминать эти ее глаза-блюдца, обьезжая десятой дорогой ее дом. Даже Красавицу персональную себе завел. 19 лет от роду и красоты сногсшибательной прямо. Только примерно через неделю красавица бесить его начала, да так, что он давеча вилку обеденную в рулет скрутил. Слушал, улыбался, кивал, а сам пальцами аккуратненько столовое серебро, как салфетку, заворачивал. Хорошо, что только вилку. А потом схватил телефон, ответил на звонок….и все. Жизнь рухнула. Или началась заново, черт ее знает.
— Линк, ну ты чего тут… — Санька, как кит, выбросился на берег. Обрушил себя на хлипкий стулец у Линкиного окна. — Да так , видишь, получилось…А ты как узнал то? Я ж никому не говорила… — Ха, ты себе даже представить не можешь, до чего мал этот мир…Твой редкий диагноз обсуждали по скайпу светилы разные, с амерликанцами, меж прочим, обсуждали. Из Бостона. А там у них очень важное медицинское светило — а ну, угадай кто? Гарик Аганесов из «а» класса. Он тебя по фотографии и описанию узнал….ну сразу и позвонил… — Господи, так теперь все наши….- Линка трусливо втянула голову в плечи. — Спокуха, только я и Гарик…мы своих не сдаем. А где …а помнишь…а это…… Беседа тихонько текла своим чередом, они то вспоминали, то говорили об ужасных серьезных вещах. Да и начали то с того, о чем не договорили когда-то. И будто не было этих 25 лет, огромного куска жизни, расстояния в тысячи километров, средиземноморского менталитета .
Они уже обсудили тыщу тем, но все никак не могли наговориться.
— Слышь, бестолковая! А как тебя угораздило эту гниль подцепить? — Ты про болезнь или про мужа? Они всегда разговаривали именно так. И понимали друг друга с движения брови. Он заржал. — Обоих… — Не знаю я…как думаешь, я быстро умру? — Ага, сто лет — это ж быстро! Ерунда по сравнении с вечностью! Я тебе умру! Смотри у меня!
Сам угрожающе качал огромным кулачищем перед ее носом. Она смешно носом дергала — нюхала его запах. И кидала в него маленьким мохнатым мячиком. Он не уворачивался специально. А когда она засыпала, он пристраивал мячик возле ее руки. Чтобы ей удобно было потом в него кидать. Они так долго разговаривали, что она заснула совершенно. Пригрелась у огромного родного плеча и задрыхла. И впервые за много лет улыбалась во сне. Он отнес ее на кровать, заботливо подтолкнул одеяло и взял папку, как в прорубь нырнул.
К цели своей Саня всегда шел с упрямством носорога. Если надо было, сшибал все на пути. Сейчас он вознамерился пройти сквозь Линкин диагноз. Он открыл волшебное нутро лептопа и просто решил, что это такая работа… А с работой он справлялся всегда.
Через полтора года…
Они купили квартиру на сто каком-то там этаже у моря. Огромную светлую, с балконом по периметру. В середине этой сказочной жилплощади, на которую они с Саней весело угрохали почти все свои деньги, помещалась шикарная кухня . На новейшей плите булькали и пыхтели кастрюли и кастрюльки, шкварчали сковородки. К ним опять приехали заграничные гости. Да не какие нибудь там, а самые родные. Тот самый медицинский светило Гарик, который в пылу боев за ее спасение умудрился с разбегу жениться на ее любимой московской сестре. Она как раз подоспела, как Красная кавалерия в конце фильма, разгневанная насмерть, что ей ничего не сказали. Взяла на себя всю теоретическую часть и изучение медицинской литературы. Вот на этой почве союз и возник. Международный.
Волосы у Линки отросли немножко, и теперь она была похожа на всех француженок сразу — стильная, прозрачная с озорными завитками на шее. Она орудовала на кухне с мастерством индийского факира, параллельно обьясняя сестре с мужем куда ехать, и сотрудникам на работе — куда им сходить . С недоделанным номером ее любимого журнала.
Саня , в измятой донельзя байковой клетчатой рубахе, сверкал голливудской улыбкой и не мог на нее насмотреться. С тех пор, как в нише больничного окна он увидел ее — маленького воробышка, и тоненькую ее лапку, из которой торчала под мохнатой наклейкой страшная игла, он встал на тропу войны. Через эту иглу болезнь отнимала у него Жизнь. И Его Лину. А он своего никому не отдавал! Он вдруг совершенно отчётливо понял — вся жизнь начнется только сейчас. Что-то сбилось раньше, пошло не так, а сейчас все встало не свои места. И он успел! Он смог. Он продал все-на-свете, и смог таки ввести ее в какое-то наипередовое исследование, он написал практически докторат по онкологии, он был донором, сиделкой, нянькой, тренером. Он готов был быть хоть чертом. И Он Победил.
-Але! Вон, у Вас, мадам, аврал на балконе!Космос- я Земля! Слышь, убогая! Линка с телефоном у уха в ответ швырнула в него кухонным полотенцем. Он с хохотом увернулся и, пробегая, ущипнул таки ее за попку.
Его могучую фигуру, подвязаную кухонным игривым фартушком с фривольным рисуночком, украшали две симметрично торчавшие бутылочки с детской смесью. Наследники дышали воздухом на их сказочном балконе, стоившем сказочных же денег. Гордый папаша в бодром галопе мчал на зов души — голодный Миня орал, как иерихонская труба. За ним собирались вступать скрипки, сестра Маня ворочалась и разминалась. — Вырабатывает командный голос! — восторженно обьяснял Саня. — Орет, как резаный! — без обиняков поправляла Лина. — Весь в папашу!
Пробегая в сотый раз по периметру, тонюсенькая, она подхватила обоих близнецов одновременно, и еще умудрилась любовно пнуть под зад зазевавшегося у футбольного экрана мужа.
Гости уже шумели на лестнице и колотили в двери… Кастрюли булькали и мясо шипело… А далеко внизу плескалось и шуршало теплое море…
