23 года назад, 25 июня в 1999 года, ушел из жизни заслуженный артист РСФСР Евгений Александрович Моргунов.
Про Моргунова говорили, что он стал «заложником одного образа». И это правда. Несмотря на то, что в его фильмографии более 100 ролей, запомнили актёра всего по нескольким картинам, причём в одном образе. Он дебютировал в фильме Александра Столпера «Дни и ночи», но по-настоящему его заметили в роли Стаховича из фильма «Молодая гвардия», который снял его учитель Сергей Герасимов. Мастерскую С. Герасимова и Т. Макаровой он закончил в 1948 году.
«С молодых лет я всегда старался смешить людей. Не люблю кислых физиономий», — вспоминал Евгений Моргунов. В 1998 году в семье Моргуновых случилось горе — младший сын погиб в автокатастрофе. После этой потери Евгений Моргунов уже не приходил в себя. Два инфаркта, инсульт. Но он продолжал шутить. Его положили в больницу на обследование, после которого врачи сообщили, что надежды на выздоровление почти нет. На что Евгений Александрович заявил: «Вы не вынесете меня отсюда, потому что я — не-вы-но-си-мый!» Через несколько дней он умер.
Евге́ний Алекса́ндрович Моргуно́в — советский и российский актёр кино и дубляжа, кинорежиссёр, сценарист, продюсер; заслуженный артист РСФСР. Википедия Родился: 27 апреля 1927 г., Москва, СССР Умер: 25 июня 1999 г. (72 года), Москва, Россия
? Евгений Александрович МОРГУНОВ родился 27 апреля 1927 года в Москве. С 14 лет он работал на заводе, а в 16 написал письмо Сталину с просьбой зачислить его в театральное училище. И ведь зачислили! Сначала он учился в училище при театре им. Таирова, а после был переведен во ВГИК, в мастерскую Герасимова.
? Еще будучи студентом ВГИКа он дебютировал в фильме Александра Столпера «Дни и ночи», но официальным его дебютом в кинематографе считают роль Стаховича в фильме его учителя Сергея Герасимова «Молодая гвардия», которую актер сыграл в 1948 году. Этот фильм произвел сенсацию, москвичи совершали паломничество в кинотеатры, а режиссер сразу стал лауреатом всевозможных премий. После фильма для Е.Моргунова наступила тишина и забвение. Были незначительные проходные эпизоды в зачастую слабых фильмах.
? Всего в кино Евгений Моргунов исполнил свыше 100 ролей, но прославила его роль Бывалого в комедии Леонида Гайдая «Пес Барбос и необычайный кросс». Десятиминутная короткометражка дала новую жизнь актеру. Он стал популярен. Его стали узнавать на улице, в магазинах, в метро (чем он часто пользовался).
? Л. Гайдай поставил его в один ряд с ведущими актерами комедийного жанра. Тройка Никулин-Вицин-Моргунов прорвалась сквозь критику брюзжателей и скептиков и вышла на широкие экраны страны и мира, а в те годы это было не просто. А уж после выхода фильмов «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» и «Кавказская пленница» популярность этих актёров стала просто фантастической.
? Были после этого и «сольные» роли артиста в фильмах «Три Толстяка», «Сказка о потерянном времени», «Покровские ворота», «Ехали в трамвае Ильф и Петров». Из последних работ Моргунова — роли в картинах: «Бравые парни», «Болотная – стрит», «Бабник-2» и даже в российско-американской картине «Имперские сокровища моего дедушки», где он наряду с актерами голливудской школы сыграл председателя колхоза, чем покорил не только российских, но и американских зрителей.
? Евгений Моргунов – автор четырех сценариев, один из которых лег в основу его режиссерского дебюта. В 1962 году он поставил картину «Когда казаки плачут» – по ранним рассказам Михаила Шолохова.
? Евгений Моргунов был женат один раз на Наталье Моргуновой. Она была моложе его на 13 лет. Они прожили вместе более 30 лет. От совместного брака у них было два сына. Был страстный болельщик футбола,очень любил классическую музыку.
? Скончался замечательный актер,заслуженный артист РСФСР Евгений Александрович Моргунов в Москве, в Центральной клинической больнице от инсульта 25 июня 1999 года на 73 году жизни.
СЫНОК… Не знаю, быль это или небылица… Правда или вымысел… Но хочется верить, что такие счастливые совпадения действительно были в жизни. Во всяком случае, я услышала именно так, как сейчас и расскажу. Автор: Елена_Полякова …В одном селе, что за Уралом, жила женщина. Марией звали. Мужа ещё до войны схоронила. Под лёд по ранней весне провалился, но выбрался. И заболел. Страшная горячка была, не выжил. Сыновья у неё были, три сына. Старшему двадцать два, среднему девятнадцать, ну, и младший ещё на годок моложе. Старший уж жениться надумал, младшие ещё с девушками хороводились, про женитьбу не заговаривали. А тут война… Ну, и ушли все. На фронт ушли. Старший и средний почти сразу, а младший только в сорок втором. От среднего было одно письмо, мол, бьём фашистских гадов, берегите себя, мама… Больше-то ничего и писать нельзя было. Ну, она и этому рада была. Всё ж весточка… А вот от старшего – ничего. Ушёл, как сгинул… Ждала она. Да только – ничего, ни строчки… Младший, правда, писал. Редко, как война позволяла. Но писал. А потом на среднего, Алексея, бумажка пришла, извещение. Мол пропал без вести в боях. И от старшего, Александра – ничего. Закаменела она. Соседки говорили – у тебя ещё Андрюшка есть, живой, даст Бог, вернётся… А нам уж и надеяться не на что… И вот, в конце уже войны, Андрей написал, что ранен, легко ранен в ногу, вы, мол, мама, не волнуйтесь. Скоро демобилизуюсь, дома буду. Ждите! Вот она и ждала. А вскоре и война кончилась. Она к каждому эшелону на станцию бегала. А не близко… А Андрюшка всё не едет и не едет. И вот как-то эшелон пришёл, и видит она – идёт по перрону её сын! На палочку опирается. Видно, не сильно лёгкое-то ранение. Кинулась к нему, обнимает, плачет… Андрюшенька, Андрюшенька, сыночек родимый… А он вдруг говорит – мама, а почему вы меня Андреем называете? Я – Алёша… Ей плохо стало… Алёша! Она уже и ждать перестала, молилась за упокой. Грех-то какой на душу взяла… Стоят оба, плачут. Говорит, контузило его сильно в бою, а его, видимо, за мёртвого посчитали. Очнулся, пополз. До окраины села какого-то добрался. Хорошо, на него женщина наша наткнулась, спрятала. Рисковала, в селе немцы уже стояли. Потом к партизанам переправить его удалось. Память как отшибло… Помнит, что мать есть, братья есть, а имён вспомнить не может. И где жил не может вспомнить. Только говорил – помощником тракториста я был, поле помню… Ну, у партизан дурака не валял. Проверяли его, конечно – ну-ка ты, человек ничего не помнит! А, может, фриц переодетый? А потом и на операции ходил, и железную дорогу минировал – всё было. Уж потом, когда территория нашей стала, он в часть попросился. Многие из отряда тогда в регулярную Армию ушли. Ну, определили его в танковую часть. Раз трактор знает. Сначала механиком был, потом стрелком-водителем. До Берлина дошёл. Опять ранен был, в ногу. А память полегоньку возвращалась. Кусочками. Сначала имена братьев вспомнил, потом мать. А уж потом и село своё. Только война уж кончилась. Письмо-то написал, только где оно, то письмо? Затерялось, видимо, по пути… До села своего Мария подводу нашла, возницу упросила. Трудно Алексею такую дорогу длинную одолеть. Ну, тот не до самого села ехал, ему свернуть нужно было в соседнюю деревню. Так что часть пути они всё равно пешком шли. Потихоньку шли, у Алексея нога ещё болела. Уж к вечеру пришли, темнело. Присмотрелась она – ходит кто-то во дворе! Чужой… Папироску курит, видно, как попыхивает. А собака не лает… Хорошая у неё собака была, хотя и староватая уже, довоенная. Испугалась Мария. — Леша, — говорит, — стой, там чужой кто-то… А Алёшка (вот что значит глаза молодые!) присмотрелся, и вдруг быстро-быстро к дому пошёл, потом палку отбросил и, сильно хромая, почти побежал. А от дома к нему, цигарку отбросив, бежал тот «чужак», калитку чуть не свернул… Обнялись они накрепко, тогда и она узнала…. Ахнула: «Андрюша!», а идти уж не смогла, ноги сомлели. Так и опустилась, где стояла. Андрей полуторкой приехал, не эшелоном. Кто-то посоветовал ему выйти на одной из станций, мол, быстрее будет. Он-то приехал, а мать ушла, на станцию ушла. Разминулись. А от старшего так и ничего не было. Уж годы прошли…. Сыновья женились давно, Алексей отдельно построился, Андрей к родительскому дому пристройку поставил. Уж внуки по двору бегали, подрастали… Девятого мая, в праздник, все за столом собирались. Хотя праздник в календаре ещё праздником не был, а всё равно все праздновали. Как же! Такой день! Одно место не занимали – там рюмка с водкой стояла, хлебом прикрытая, мать огурчик рядом клала на тарелочке. Конечно, все эти годы искали, узнавали – ничего. Вроде и смирились все. Кроме матери. Та каждый вечер у икон лампадку зажигала, шептала что-то, просила Бога… Девушка Сашина, на которой он жениться собирался до войны, замуж так и не вышла. Ждала его, верила. Девятого мая тоже к ним приходила. За упокой не выпивали, за надежду пили. А надежда таяла с каждым днём, с каждым годом… Однажды Алексея на соседнюю ферму попросили корма завезти. Он же трактористом был. Ну, завёз, разгрузили… Разгружать один мужик помогал, бирюк-бирюком. Бородой заросший, слова не скажет. Что-то показалось Алексею… Что – и сам не знал. Ну, порасспрашивал кое-кого, что за мужик? Не видел раньше… Сказали, не так давно на ферме работает. Скотником. А живёт в соседней деревушке, у старухи одинокой угол снял. О себе не рассказывает, говорит мало и только по делу. Как зовут, никто толком не знает. Не спрашивали, а сам не говорил. Просто говорят – у скотника спроси, «деду» скажи… Бороды-то в селе не носили. Мать тревожить Алексей не стал. А Андрею рассказал. Решили вместе на мужика этого посмотреть. Однажды на ферму оба и заявились, вроде как по делу. Сначала Алексей издалека показал мужика этого. Он как раз навоз убирал, не оглядывался. Не выдержал Андрей, подошёл. Тот даже не оглянулся… Постоял Андрей у него за спиной и вдруг говорит: — Санька… Брат… Только чуть дернулся мужик, но не повернулся. Голову наклонил, через плечо проговорил: — Ошибся ты…Ступай, мил человек… Но не ушёл Андрей. Говорит: — Что ж ты делаешь… Мать ведь ждёт. Все глаза выплакала, Бога просит. Чтоб живой ты оказался… Согнулся мужик ещё больше. Вдруг вилы воткнул резко, всем корпусом повернулся: — Ждёт? … Зэка ждёт? … Здесь и Алексей вступил: — Сашка! … Я ж тебя сразу узнал, ещё тогда, когда корма разгружали… Любого она ждёт! Без рук, без ног, любого! А ты с руками-ногами, что ж ты прячешься? Ты ж нас учил, брат – не бойтесь ничего и никого! Может, мы потому и выжили, что твою науку помнили! И Таня ждёт, тебя ждёт! А ведь сватались уже другие к ней! Опустил голову Александр, а по лицу слёзы… Шагнул к ним. Обнялись братья, все втроём обнялись и слёзы их смешались… Рассказал Саша, что в бою ранили его, в плен попал. В Польше в концлагере был. Номер на руке так и остался… Всё пережил — голод, холод, побои, издевательства, работу непосильную… Бежать пытались, собаками их рвали, ноги все в шрамах. Били потом так, что лучше бы совсем убили… А как освободили их наши войска, в другой лагерь попал – в наш. Проверяли. Но отпустили. И ничего у него нет – ни паспорта, никакого другого документа, кроме справки об освобождении. Домой тянуло так, что сил не было! Издали, исподтишка видел всех – братьев, мать, Татьяну. Ночами подушку грыз. А признаться духу не хватало. Стыдно… Другие героями с войны пришли, а он…Если бы не подошли, не узнали — уехал бы куда подальше, чтобы душу себе не рвать… …Мать решили потихоньку готовить. Сначала сказали, что вроде сведения есть, но неточно пока. Встрепенулась мать, ожила. Всё спрашивала, ну, когда точно-то известно будет? Жён подготовили, чтоб те Татьяне сказали и сами готовы были. А девятое мая приближалось. Мать стол накрыла, как всегда, рюмку поставила с водкой. Печальная была. Вот и опять праздник, а сына так и нет… Собрались все, Андрей только задерживался. Ждали его. И тут Алексей и говорит: — Мама, а вы рюмку-то хлебом не накрывайте. И на тарелку не только огурец положите, а и капустки, картошечки… Гостя ждём… Только хотела спросить — что за гость-то? Праздник семейный вроде… И в эту минуту входит Андрей, а за ним — «гость»… Выбритый, в чистой одежде. Мария только Андрею выговорить хотела за опоздание, но вгляделась в «гостя»… И ноги у неё подкосились… — Са-аша! Сынок! Сердце зашлось, плохо ей стало… Только невестки уж наготове были – и нашатырь приготовили, и капли сердечные. Татьяну-то тоже нужно отхаживать было… … Не знаю, быль это или небылица. Правда или вымысел. Но я рассказала так, как услышала эту историю от немолодого уже человека,сына Александра и Татьяны. Который считает, что его отец – тоже герой, хотя и без орденов… И мне очень хочется верить, что всё это — правда…
Утро не задалось. Егор, как всегда, опаздывал в школу. Он привычно гаркнул на отца, который спал на полу кухни, так и не добравшись до дивана после вчерашней попойки; нахамил матери, не показывая вида, что его заботит свежий синяк на её лице и уже ополовиненная бутылка вина на столе. Заглянул в холодильник, ухватил обветренный кусок колбасы. «Хоть что-то», — подумал парень и зло хлопнул дверцей. Мать пробовала что-то сказать, но Егор отмахнулся от неё как от назойливой мухи и выскочил в подъезд, на ходу натягивая тощую куртейку. Голова болела от недосыпа —гулянка родителей затянулась далеко за полночь, живот привычно урчал с голоду. Но есть колбасу на ходу он не стал.
— Не такой я уж и пропащий, как говорят эти козлы, — мысленно одёрнул он сам себя.
Этими самыми козлами для него были одноклассники, соседи и учителя, которые неустанно напоминали о его родителях-алкоголиках и сулили не особо радужное будущее.
Холод пробирал до костей, спать хотелось неимоверно. И ноги сами по себе свернули в заброшку. Там жил давний знакомый Егора — бомж Толич, можно было поспать в ворохе одеял и в относительном тепле. Нет, Егор не брезговал. Толич был нестандартным бомжом. Утром он ходил в привокзальный туалет, умывался и брился старенькой бритвой, каждую неделю ходил в баню, а при малейшей возможности тащил свою малочисленную одежонку и одеяла в прачечную.
В тесной каморке никого не оказалось, но Егор привычно стал умащиваться на одеялах. Толич был в курсе его проблем и не гнал парня. Как вдруг откуда-то послышался писк. «Вот мыши обнаглели», — подумал он и резко встряхнул импровизированную постель, из недр которой неожиданно выпало три маленьких комка.
«Котята? Откуда здесь котята», — мелькнула мысль. Комки потерянно ползали по полу и пищали. «И что с ними делать? Толич котят точно не одобрит, выбросить, что ли, подальше, а то ещё подумает, что это я их приволок». Егор взял одного котёнка в руки, а тот неожиданно замурлыкал и стал тыкаться носом в ладонь, вынюхивая что-то вкусное. И тут накатили воспоминания.
Счастливый отец и радостная мама, которую они забирают из роддома; крошечная сестрёнка — такая несуразная, но уже с серьёзными глазками.
Неожиданная болезнь мелкой, «скорая», которая приезжает, как минимум, раз в неделю.
Постоянное хождение в больницу, чтобы хоть на минутку увидеть маму. Он долго мёрзнет под окнами, его гонят, говорят, что нельзя. Хмурый отец, молчаливо достающий из холодильника бутылку водки. Егор в первый раз увидел его пьяным и плачущим навзрыд. На следующий день приехала мама — осунувшаяся, с потерянным взглядом… и одна.
Бутылка, бутылка, ещё одна бутылка. Егор тогда накрыл голову подушкой, чтобы не слышать эту страшную тишину, периодически прерываемую глухими всхлипами и звоном горлышка бутылки о рюмки.
Похороны. Родители с пустым взглядом. Он пытался подойти, что-то сказать, но в ответ — только молчание. С того времени прошел всего лишь год. Родители пили, а Егор рос сам по себе. За это время из отличника он превратился в настоящего гопника. Да, ему хоть и 15 лет ещё, но секция бокса, в которую он ходил раньше, давала ему фору перед старшими противниками. Теперь его хоть и обзывали, но только за глаза, иначе дело заканчивалось дракой и стандартным нагоняем от учителей или участкового. Дверь каморки скрипнула, и Егор вернулся в реальность.
Толич…
«Сейчас влетит», — только и успел подумать он, так и держа котёнка в руках. Толич хмуро посмотрел на ползающих по полу котят.
— Ну и чего малышню морозишь, — сказал он и собрал пищащие комки. — Давай вот, я им коробку для гнезда принес.
И действительно, у него в руках была коробка с потрёпанным, но мягким и чистым пледом.
— А ты молодец, не обидел малявок. — Толич внезапно улыбнулся и Егор увидел, что не такой он и старый. День пролетел незаметно. Егор прошвырнулся на рынок к знакомой продавщице, помог перетаскать ящики, за что получил пакет молока, батон и пару сосисок.
Толич мотнулся к дворникам и раздобыл у них грелку и горячую воду. Они покормили котят, перекусили сами, и остаток дня наблюдали за их потешной вознёй, изредка переговариваясь. С тех пор Егор стал ежедневно навещать Толича и его котят, принося тем что-то вкусненькое, что можно было втихую урвать со стола. Но однажды все изменилось.
После школы Егор, как всегда, привычно повернул к заброшке, но там было целое столпотворение – «скорая», несколько машин и куча зевак. Тихонько подойдя к толпе, он пнул в бок смутно знакомого пацана.
— Что там? — спросил Егор, кивая на дверь каморки. — Да бомж какой-то помер, вон уже вынесли, сейчас двери заколотят и всё, — отмахнулся тот. — В общем, ничего интересного. Егор отошёл и устроился во дворе детского сада. Оттуда был отличный обзор, а сам он не привлекал внимания — ну сидит пацан, да и сидит. Сердце непривычно трепыхалось, болело в груди, глаза жгли слезы. Эх, Толич, Толич, ну как же всё вот это так…
Через час все разошлись по своим делам, и парень подошёл к дверям. Сквозь толстые доски слышался писк голодных малышей.
— Вот уроды, — зло выругался он сквозь зубы и пошел за куском арматуры, которую они с Толичем собирались сдать в металлолом.
Дверь быстро поддалась. Егор зашёл в каморку. На импровизированном столе — лужа из опрокинутого пакета молока, на полу — разбитое блюдце, разбросанные одеяла, перевёрнутая коробка с котятами с отпечатком чьей-то грязной подошвы. Двое малышей, испуганно забившиеся в угол, и третий, неподвижно лежащий на полу.
— Козлы, какие же они все козлы, — сквозь злые слёзы ругался Егор, закутывая малышей в их пледик. Домой мчался как на крыльях. Третий котенок был ещё жив… пока жив.
Дверь квартиры была, как всегда, открытой, отец с матерью привычно сидели за столом уже в хорошем подпитии. Парень бросился к шкафу, где лежали скудные сбережения, которые оставались от зарплаты грузчика и уборщицы. Схватив все купюры, он бросился к ошарашенным родителям и сунул каждому по котёнку:
— Я это… мне в больницу, вот с ней. Егор показал на ладони еле дышащее маленькое тельце. — Это Василий и Толич, а её я назову Лизой, и она обязательно выживет.
Он хлопнул дверью квартиры и уже не слышал, как глухо зарыдала мать, а отец ударил кулаком по столу так, что бутылка с водкой упала на пол и разбилась. Лизой звали сестрёнку Егора, которая так и не дожила до трёх месяцев…
Он бежал в клинику с одной мыслью: лишь бы успеть. И его не заботило, что потом ему скажут за все потраченные деньги. Лизу пришлось оставить в стационаре. У неё были шансы выжить, но требовалось постоянное лечение, капельницы и уколы. Домой Егор шел с самыми нерадостными мыслями.
На удивление, двери квартиры были закрыты. «Вот козлы, — привычно подумал он и в сердцах стукнул кулаком по обветшавшей обивке. — Бросили малышню и умотали».
Но вдруг в коридоре послышались шаги, и дверь открыл отец. В квартире царила непривычная тишина, обычно в это время на кухне собирались собутыльники родителей. Но там было пусто.
— Мы котят у тебя в комнате обустроили, — сказала мать, выходя из кухни. — Там молоко в холодильнике и корм для котят, я специальный купила, а то худющие они. А молоко подогрей, не забудь, их кормить скоро.
— Как там… Лиза? — спросил глухо отец и сглотнул, его глаза подозрительно заблестели, и он отвернулся.
— Жить будет, —ответил Егор, — но лечить нужно.
— Там в шкафу деньги, я одолжил, возьмешь на врачей.
Отец резко повернулся и ушёл к себе в комнату. Мама подошла к Егору и обняла его впервые за целый год.
— Какой ты у меня, — сказала она, — вырос и не заметила. И человеком стал, а не козлом каким то. Пошли малышню посмотрим, а завтра к Лизе поедем. Выживет она, обязательно выживет.
Спина матери мелко задрожала.
— Не плачь, всё хорошо будет, — обнял её в ответ Егор. — Всё обязательно будет хорошо…
И действительно, у них всё было хорошо. Не так как в сказках, конечно, но Лиза выжила и из забавного котенка превратилась в наглую котищу, а Васька с Толичем — в два здоровенных пуховых клубка.
Нет, родители не сразу бросили пить и употребляют до сих пор, но умеренно и исключительно по выходным, без собутыльников. Они иногда скандалят, ругают Егора за поведение, терпят визиты участкового (да, он не стал пай-мальчиком и так же не даёт спуску своим обидчикам). Но в холодильнике есть еда, в том числе и для котов. Всей семьёй они часто сидят на кухне и просто разговаривают, а как только кто-то из них повышает голос, на шум сразу бегут три мохнатых комка, залезают на руки и начинают мурлыкать. И скандал утихает сам по себе. Ведь невозможно ругаться и одновременно гладить кота…
(С Егором я познакомилась в ветеринарной клинике, и как-то неожиданно мы заболтались. С его разрешения эта история и публикуется).
ЮЛИЯ ДРУНИНА НАТАЛЬЯ ПУШКИНА *** И просто ли испить Такую чашу – Подругой гения Вдруг стать в осьмнадцать лет? Наталья Николаевна, Наташа! И после смерти Вам покоя нет!
Была прекрасна – Виновата значит, Такое ясно каждому, Как день. И негодуют, сетуют, судачат, И судят-рядят Все, кому не лень.
А просто ли испить Такую чашу, И так ли весело И гладко шли Дела у той, Что сестры звали «Таша», А мы – великосветски! – «Натали»…
Поэта носит По степям и хатам, Он у «Емельки Пугача» «В плену». Лишь спрашивает в письмах Грубовато, По-русски, по-расейски: – Ты брюхата? – Свою великосветскую жену.
И на дворе на постоялом Где-то Строчит ей снова: – Не зови, постой! – И тянутся прелестницы К поэту, И сам он, как известно, Не святой.
Да, торопила – Скоро роды снова, Да, ревновала И звала домой. Что этой девочке До Пугачева, Когда самой Хоть в петлю лезть порой?
Тонка, бледна, застенчива – Мадонна, Как будто бы сошедшая С холста. А сплетни, анонимки – Все законно: Всегда их привлекала Красота.
Но повторять наветы Нам негоже. Забыли мы, Что, уходя с земли, Поэт просил Наташу не тревожить, – Оставим же в покое Натали… 1974
