Поделиться с друзьями:
Я никому тебя не отдам. Автор: Сольвейг
Я никому тебя не отдам.
Галка Скворцова уже давно поставила крест на личной жизни. Ну не везет ей с мужчинами, что тут поделаешь, значит судьба ей куковать в одиночестве.
Подруги все давно замужем, многие уже обзавелись детьми, а она все ищет своего принца. Много раз ей говорили, что у нее такая планка, что ни одному мужику не перепрыгнуть. Но не хотелось быть с человеком, к которому душа не лежит.
А такой человек был. Бывший одноклассник, Лева. Он в школе проходу ей не давал, и сейчас, встретив ее на улице, его лицо озарялось радостью, а в глазах вспыхивала надежда. Только Галка не обращала внимания , не хотела замечать, что Лева любит ее, давно, и безнадежно.
Подруга Лиля, не раз говорила Галке, чтобы она обратила внимание на Леву, только Галка взбрыкивала, как молодая кобылка, и запальчиво отвечала, что не быть тому, Леву она не любит.
Однажды она встретила Леву на улице, он был не один. Шел рядом с девушкой. Они не заметили Галку, оживленно о чем-то беседовали. А Галка вдруг почувствовала , что ей это неприятно. Было ощущение, что отнимают что-то , принадлежащее только ей.
Она демонстративно прошествовала мимо парочки, гордо подняв голову. Лева, увидев ее расцвел, но только сдержанно кивнул. Галка вовсе обиделась. Где Левушкина любовь ? Он даже не подошел к ней!
На следующей неделе Галка снова встретила Леву с девушкой, она держала его под руку, они смеялись. На сердце у Галки заскребли кошки, она поняла, что ревнует Леву к его спутнице. Только что теперь делать? Она сама отталкивала Леву, вот он и нашел себе другую. Галке хотелось плакать.
Дома, вспоминая нечаянную встречу с Левой и его спутницей, Галка ревела от обиды. Вот все мужчины таковы, непостоянны. Ни на кого нельзя положиться. Но она и сама хороша, играла его чувствами, вот и доигралась. Душа теперь не на месте. Как представит, что Лева целует и обнимает ту девицу, у Галки внутри все переворачивается.
В выходной она собралась сходить в кино. Ну и что , пойду одна! А может Лилю, подругу, с собой позвать? Да вряд ли пойдет, семья, муж,дети, ей не до походов в кино.
Пошла одна. В прокате был новый фильм, народу было не так много, дневной сеанс, все вечернее время предпочитают. Купила билеты, прошла в зал, устроилась в кресле, приготовилась смотреть картину. Свет в зале начал потихоньку гаснуть, и в этот момент Галка увидела, что через ряд от нее сидят Лева и его девушка!
Галка забыла про фильм. Только и сидела, наблюдала, как Лева с девушкой, видимо обсуждая происходящее на экране, касаются друг друга головами. А глаза застилали слезы.
После фильма Галка чуть задержалась, чтобы Лева ненароком не увидел ее с зареванным лицом, однако, возле раздевалки они все же столкнулись. Лева обрадовался, увидев Галку, подошел к ней вместе со своей спутницей.
-Галочка, здравствуй! А ты чего так распереживалась? Комедия вроде…Галка спрятала глаза, ну вот, все таки заметил.
-Знакомься, это моя двоюродная сестра, Наташа. Галка перевела дух .Сестра?
А Наташа уже прощалась с ними, ее возле кинотеатра ждал парень. Она отошла в сторонку, улыбнулась, и подмигнула брату.
А Лева приобнял Галку за плечи, она вдруг всхлипнула, и уткнулась головой ему в плечо.
-Лева, какая же я дура! Я уж думала…
-Тс-с-с,-Лева притянул ее к себе, обнял, приподнял над полом.
-Идем?
Дорога домой показалась Галке длинной, они шла медленно, целовались через каждые три метра, на душе Галки цвела весна, журчали ручейки, цвели ландыши, а в животе трепыхались бабочки.
-Я никому тебя не отдам, почти хором сказали они друг другу, и расхохотались. А Лева так и не рассказал ей, что если бы не план Наташи, возможно, Галка еще долго бы не понимала, что любит Леву.
Но план сработал! И они оба были счастливы.
Автор: Сольвейг
Поделиться с друзьями:
Ольга Берггольц, фрагмент из книги «Говорит Ленинград»
В январе 1943 года одна ленинградка, Зинаида Епифановна Карякина, слегла. Соседка по квартире зашла к ней в комнату, поглядела на нее и сказала:
— А ведь ты умираешь, Зинаида Епифановна.
— Умираю, — согласилась Карякина. — и знаешь, Аннушка, чего мне хочется, так хочется — предсмертное желание, наверное, последнее: сахарного песочку мне хочется. Даже смешно, так ужасно хочется.
Соседка постояла над Зинаидой Епифановной, подумала. Вышла и вернулась через пять минут с маленьким стаканчиком сахарного песку.
— На, Зинаида Епифановна, — сказала она. — Раз твое такое желание перед смертью — нельзя тебе отказать. Это когда нам по шестьсот граммов давали, так я сберегла. На, скушай.
Зинаида Епифановна только глазами поблагодарила соседку и медленно, с наслаждением стала есть. Съела, закрыла глаза, сказала: «Вот и полегче на душе», и уснула. Проснулась утром и… встала.
Верно, еле-еле, но ходила.
А на другой день вечером вдруг раздался в дверь стук.
— Кто там? — спросила Карякина.
— Свои, — сказал за дверью чужой голос. — Свои, откройте.
Она открыла. Перед ней стоял совсем незнакомый летчик с пакетом в руках.
— Возьмите, — сказал он и сунул пакет ей в руки.- Вот, возьмите, пожалуйста.
— Да что это? От кого? Вам кого надо, товарищ?
Лицо у летчика было страшное, и говорил он с трудом.
— Ну, что тут объяснять… Ну, приехал к родным, к семье, привез вот, а их уже нет никого… Они уже… они умерли! Я стучался тут в доме в разные квартиры — не отпирает никто, пусто там. Что ли, — наверное, тоже…как мои… Вот вы открыли. Возьмите. Мне не надо, я обратно на фронт.
В пакете была мука, хлеб, банка консервов. Огромное богатство свалилось в руки Зинаиды Епифановны. На неделю хватит одной, на целую неделю!.. Но подумала она: съесть это одной — нехорошо. Жалко, конечно, муки, но нехорошо есть одной, грех. Вот именно грех — по-новому, как-то впервые прозвучало для нее это почти забытое слово. И позвала она Анну Федоровну, и мальчика из другой комнаты, сироту, и еще одну старушку, ютившуюся в той же квартире, и устроили они целый пир — суп, лепешки и хлеб. Всем хватило, на один раз, правда, но порядочно на каждого. И так бодро себя все после этого ужина почувствовали.
— А ведь я не умру, — сказала Зинаида Епифановна. — Зря твой песок съела, уж ты извини, Анна Федоровна.
— Ну и живи! Живи! — сказала соседка. — Чего ты… извиняешься! Может, это мой песок тебя на ноги-то и поставил. Полезный он: сладкий.
И выжили и Зинаида Епифановна, и Анна Федоровна, и мальчик. Всю зиму делились — и все выжили.
Ольга Берггольц, фрагмент из книги «Говорит Ленинград»
Поделиться с друзьями:
Людмила Марковна Гурченко
Сегодня исполнилось бы 86 лет Людмиле Марковне Гурченко… Невыносимая, взбалмошная, сумасбродная, манерная, прелестная, харизматичная, очаровательная! Как бы вы не относились к Людмиле Гурченко, никогда это не будет равнодушием! Великая актриса, певица, режиссёр, композитор.. Женщина — легенда..
Родилась: 12 ноября 1935 г., Харьков, СССР
Умерла: 30 марта 2011 г. (75 лет), Москва, Россия
Она никогда не стеснялась возраста, хотя, как любая актриса, ему сопротивлялась: физическая форма — часть ее профессии. Бросала возрасту вызов: «Как видите, я еще жива!» — так начинала свои концерты, приветствуя публику.
Свою первую старуху сыграла — смешно и точно — в 42 года в «Бенефисе», но на амплуа «комической старухи» не перешла, хотя и там была бы гениальна. Ее дар был всеобъемлющим — казалось, она может все. Вспоминаешь ее фильмы — и перед глазами встают целые человеческие галактики, созданные одной актрисой. Она феноменальна в любимых ею музыкальных жанрах, с равным блеском пела и танцевала в оперетте («Табачный капитан», «Цирк зажигает огни»), водевиле («Соломенная шляпка», «Красавец-мужчина») и в мюзикле («Рецепт ее молодости», «Небесные ласточки»).
Остро чувствовала эксцентриаду в комедии («Женитьба Бальзаминова», «Старые клячи»). Цепко подмечала характеры и повадки современниц и любовно их коллекционировала в своих ролях («Любовь и голуби», «Любимая женщина механика Гаврилова», «Семейная мелодрама»).
Она незабываема в жанре кинодрамы («Пять вечеров», «Двадцать дней без войны», «Вокзал для двоих», «Балтийское небо»).
Горько смеялась над собой в почти автобиографических «Аплодисментах, аплодисментах…» и «Послушай, Феллини!». Сама писала музыку для своих фильмов («Пестрые сумерки»), придумывала и шила сотни костюмов, теперь их можно видеть в ее музее-квартире. С успехом играла на сцене — в «Современнике», Театре-студии киноактера, в антрепризных спектаклях («Чествование», «Бюро счастья»).
И все свои книги написала сама, без «литературных негров», ручкой по бумаге — чувство слова у нее изумительное. Но постоянно ощущала тоску по работе — ей казалось, что главное еще не сыграно, не сказано, не спето.
Это был тот редкий случай, когда творчество заполнило всю жизнь, не оставляя ни для чего иного ни сил, ни времени. Стопроцентная, если хотите — жертвенная самоотдача. Это стоило ей дорого: такая требовательность к себе и к другим казалась чрезмерной, неудобной, приводила к конфликтам, становилась источником душевных ран.
Из неопубликованного дневника 2003 года: «Жить на виду непросто, ибо пресса день ото дня становится все более вульгарной и ненасытной…
Никогда не следует слушать чужих советов, в работе надо быть смелым. Есть собаки большие, и есть маленькие, но маленькие не должны зависеть от существования больших — все обязаны лаять тем голосом, какой дал господь бог… Клятвы не стоят вообще ничего, обязательства — пустой звук, обещания даются для того, чтобы их нарушить. Ах, как бы устроить так, чтобы слова обрели былое значение и мощь!» Эти строки продиктованы горечью, каким-то тотальным разочарованием в людях.
Но при этом: «Я не сохранила бы веру в людей, если бы не Юрий Владимирович Никулин. Один клоун сломал мне ногу, оставил на всю жизнь боль, недомогания — и бесследно исчез. Другой — помогал, спасал…».
Здесь — эхо драмы, которая едва не закончилась трагедией: на съемках фильма «Мама» — мюзикла с танцами на льду — партнер расшалился, лихо наехал в шутку, все кончилось множественным переломом ноги, можно было лишиться профессии, без которой жизнь — не жизнь. И только искусство врачей, тепло друзей и невероятное мужество актрисы помогло ей вернуться на экран.
В том самом бравурном «Бенефисе», где она танцует, бьет чечетку и садится на шпагат, Гурченко снималась с металлическими скрепками в ноге, преодолевая немыслимую боль, — подвиг, о котором не подозревали зрители.
Свои роли она проживала, в самом буквальном смысле слова воплощаясь в своих героинь: «Кино не театр, здесь не обманешь. Надо не играть другого человека — надо им стать».
Прожив столько разнообразных жизней, она не оставила уголка для жизни собственной и вне работы чувствовала себя не в своей тарелке.
«С момента, когда начинаешь работать, мозг делается живее и чувствительнее: работа рождает работу, идеи рождают идеи.
Когда я не работаю — становлюсь внутренне негибкой. Актера делают препятствия. Если их нет — значит, идешь чужой, уже хоженой дорогой. Живешь в предельных состояниях, и тоска: зачем эти мгновения пределов, когда потом всегда обыденка!»
Женщина-праздник для других, для себя она была вечным экзаменатором, не прощавшим компромиссов, не делавшим уступок на усталость, нездоровье, хандру.
Поделиться с друзьями: