Радость может ждать на каждом повороте.
Не грусти. Не надо.
Посмотри в окно.
Осень, в желтых листьях,
в нежной позолоте,
Медленно колдует. Что нам суждено..
Константин Бальмонт
Леонид Алексеевич Филатов — актёр театра и кино, режиссёр, поэт, писатель, сценарист, Народный артист РФ, автор и ведущий телепрограммы «Чтобы помнили»…
Яркий, талантливый, остроумный! Помимо актерского таланта природа наделила его редким поэтическим даром. В 1987 году вышел знаменитый филатовский «Сказ про Федота-стрельца», его мгновенно расхватали на цитаты!
Казалось, он может даже невозможное. Филатов занялся режиссурой, снял дебютный фильм «Сукины дети», с которым объездил весь мир. Помимо стихов, писал пьесы, рассказы, пародии. И все — легко, талантливо, блестяще. И вдруг — тяжелая болезнь. Он жил вопреки страшному диагнозу, череде реанимаций и бесконечных больничных палат…
О не лети так, жизнь, слегка замедли шаг.
Другие вон живут, неспешны и подробны.
А я живу — мосты, вокзалы, ипподромы.
Промахивая так, что только свист в ушах
О не лети так жизнь, уже мне много лет.
Позволь перекурить, хотя б вон с тем пьянчужкой.
Не мне, так хоть ему, бедняге, посочуствуй.
Ведь у него, поди, и курева то нет.
О не лети так жизнь, мне важен и пустяк.
Вот город, вот театр. Дай прочитать афишу.
И пусть я никогда спектакля не увижу,
Зато я буду знать, что был такой спектакль
О не лети так жизнь, я от ветров рябой.
Мне нужно этот мир как следует запомнить.
А если повезет, то даже и заполнить,
Хоть чьи-нибудь глаза хоть сколь-нибудь собой.
О не лети так жизнь, на миг хоть, задержись.
Уж лучше ты меня калечь, пытай, и мучай.
Пусть будет все — тюрьма, болезнь, несчастный случай.
Я все перенесу, но не лети так, жизнь.
Леонид Филатов, 1986 год.
Леонид Алексеевич Филатов наделен многими талантами. Замечательный артист театра и кино, он и незаурядный режиссер, поэт, рассказчик.
После роли бортинженера Скворцова в первом советском блокбастере «Экипаж» актер стал секс-символом отечественного кино. Но мало кто знает, что плейбой на экране в жизни был нерешительным и робким. 12 лет он разрывался между первой женой актрисой Лидией Савченко и любовью всей его жизни — звездой Театра на Таганке Ниной Шацкой. Леонид Филатов, который дважды был женат, не имел собственных детей, но сына Нины Шацкой от Валерия Золотухина он воспитал как родного
Леонид Филатов родился 24 декабря 1946 года в Казани. К окончанию школы главной мечтой Филатова стала кинорежиссура. Однако вступительный экзамен на соответствующий факультет ВГИК амбициозный провинциал провалил, так что друзья посоветовали ему поступить на актерский факультет «Щуки. Сразу же по окончании театрального училища в 1969 году фактурный молодой артист поступил в труппу Театра на Таганке. Там он и служил долгие годы с некоторым перерывом на работу в «Современнике».
В кино начал сниматься с 1970 года. Сыграл в фильмах «Город первой любви», «Экипаж», «Женщины шутят всерьёз», «Грачи», «Успех», «Чичерин», «Забытая мелодия для флейты», «Город Зеро»,«Ярослав Мудрый», «Благотворительный бал», «Из жизни начальника уголовного розыска».
В 1990 году снял по своему сценарию фильм «Сукины дети», сыграв там одну из ролей. Тяжёлая болезнь подтолкнула Филатова взяться за новую форму творчества.
С 1993 по 2003 год он вёл на телеканале ОРТ передачу «Чтобы помнили». Занимался литературным творчеством, писал стихи, пародии на известных советских поэтов, в дальнейшем были изданы его книги.
В 1993 году Филатов перенёс инсульт, в 1996 году — операцию по удалению одной почки, а в начале 1997 года — второй почки. Более двух лет он провёл на гемодиализе — аппарате «искусственная почка». В октябре 1997 года актёру была сделана операция по пересадке донорской почки. После пересадки почки актеру на время стало лучше, но потом он простыл и случилась двусторонняя пневмония. 10 дней врачи боролись за его жизнь, но 26 октября 2003 года Леонида Филатова не стало. Народному артисту России было 56 лет.
Из сети
У Леонида Филатова вообще всё в жизни было непросто.
Многое — даже вопреки. Это только со стороны казалось, что он любимчик режиссеров, первый секс-символ советского кино. И вообще весь в шоколаде.
Ранний развод родителей,
жизнь в разных городах — от Казани до Ашхабада транзитом через Пензу, вольная атмосфера приграничной Туркмении, где, говорят свободно можно было купить анашу и гагиш — всё это не смогло сбить с правильного пути одаренного ашхабадского паренька со сломанным носом и торчащими ушами, который в школе прочитал всего Пушкина (успевая драться со сверстниками).
Он рано начал сочинять стихи и даже публиковался в местной прессе. Но было ещё одно увлечение у Лёньки — любовь к кино. Обожание гениев — Тарковского и Вайды. Тогда он подражал им внешне: свитер, чёрные очки, кепка…
Но грезил-то о другом, о том, что высказал спустя много лет. Когда уже мог не стесняться собственных чувств и несбывшихся надежд.
«В пятнадцать лет, продутый на ветру
Газетных и товарищеских мнений,
Я думал: «Окажись, что я
не гений, — я в тот же миг
от ужаса умру!..»
Когда судьба пробила
тридцать семь
И брезжило бесславных
тридцать восемь,
Мне чудилось — трагическая
осень
Мне на чело накладывает
тень.
Но точно вызов в суд или собес
К стеклу прижался желтый
лист осенний,
И я прочёл на бланке:
«Ты — не гений! —
Коротенькую весточку с небес…»
Детские мечты и юношеский максимализм привели Филатова в Москву. Но на режиссёрском факультете его никто не ждал. Любимов не баловал начинающего актера. В упор не видели Леонида и кинорежиссеры. Пока не прошёл по городам и весям «Экипаж», после которого вся прекрасная половина страны влюбилась в «некиногеничного» плейбоя.
В это время сам Леонид ещё ждал разрешения личной ситуации. Жениться на Нине он смог только в 1982-ом.
До первого «звонка» из другого мира оставалось девять лет ( в 1990-ом, на съёмках своего фильма «Сукины дети», Филатов перенёс на ногах первый инсульт).
Однако неполная десятилетка оказалась гиперуспешной. Режиссеры наконец признали актера талантливым и даже киногеничным.
Филатов был нарасхват. Его разглядели Авербах, Зархи, Худяков, Рязанов, Шахназаров. Дневная ставка актера составляла 75 рублей в день, когда многие в стране получали 120 рублей в месяц. Он работал по 24 часа в сутки.
Конфликт с Эфросом, раскол Таганки не способствовали укреплению изношенного организма актера. Он не понимал, как это: пощадить себя, иногда нажав на тормоз, не выкуривать по три пачки сигарет в день. Нёсся с бешеной скоростью.
Даже когда остался без почки.
И через день — в течение десяти лет — лежал на гемодиализе. Кажется, в последние годы он стремился сделать даже больше, чем за всю прошедшую жизнь. Все силы актёр тратил на писательство и телепередачу
«Чтобы помнили» — тяжеленный моральный труд.
Бросить начатое он уже не мог. И наверняка не хотел, чтобы его постигла участь когда-то известных, но в последствии забытых всеми коллег.
«Любимый, солнышко моё сероглазое, золотоволосое, самый любимый в мире, сердечко моё нежное… Прости за обилие всяких безвкусных слов…
Ты самая добрая, самая ласковая. Не предавай меня, не остывай ко мне. Никаких испытаний я больше не выдержу. И облегчать ничего не надо. Легко живут многие, а любовь, к сожалению, посещает немногих. За неё надо держаться. Если есть на свете что-то, за что можно умереть, то только за любовь.
Любовь и есть наша с тобой жизнь, а всё остальное — пошлость. Жду тебя, приезжай скорей…», — писал Филатов жене из больницы.
К слову и месту «реанимация» он даже привык. Тем не менее…
«Я боюсь смерти, — признавался актёр. — Не могу похвастаться, что я вот так легко и лихо готов уйти… Хорошо бы знать день и час ухода, чтобы успеть что-то доделать…
Как человеку, много думающему о смерти, мне бы хотелось, чтобы она была внезапной и лёгкой по возможности. Ну и изящной со стороны, как говорил Чехов».
2003-й подарил надежду.
Ради мужа Нина построила дачу, лето за городом оздоровило актера. Казалось, к нему вернулись силы, энергия. Тихо, про себя, Нина мечтала, что они проживут вместе ещё много лет. Однако 16 октября скорая снова увезла Леонида. Десять дней врачи боролись за его жизнь.
Но в этот раз оказались бессильны.
Одним из самых важных дел, которому посвятил последние десять лет своей жизни Леонид Филатов, стала передача «Чтобы помнили…», которую ему предложили вести в 1994 году на телевидении и где он с необыкновенным тактом и самоотверженностью рассказывал об ушедших и незаслуженно забытых артистах.
Сам Филатов рассказывал в интервью о проекте «Чтобы помнили»:
«Началось новое время и появилось огромное количество оголтелых ребят, в основном молодых, которые — кто иносказательно, а кто и прямо — стали провозглашать: до нас в России не было никакой жизни, кроме идеологизированной, искусственной, неправдашной. Естественная на это реакция: нет, даже не обида — скорее недоумение. А как же Платонов? А как же Булгаков, Олеша? А Шостакович? Они откуда? Из воздуха? Из жизни, которой не было?
Да, они дышали идеологизированным воздухом той реальной, той трагической жизни, порой не соглашаясь с ней, порой идя на компромиссы. И нынешние полуграмотные нигилисты им судьи? Пусть сначала ответят на вопрос: а где те имена, те великие люди из их среды, которые как-то могут обозначить их время? Россия всегда была беспамятная страна. Но сегодня беспамятство беспрецедентное. Такого извращения, такой полярной перестановки черного и белого за свою, может быть, не очень большую жизнь я, честно говоря, не помню. И такой потери памяти.
Спроси сегодняшних гимназистов: кто такой Шукшин? Не каждый из знающих всех нынешних поп-звезд, до самых крохотных звездочек, ответит. Да что Шукшин! Гагарина не знают. Говорят, будто первым в космосе был американец. Из всего этого и возникла идея телепередачи «Чтобы помнили». Возникла она на полемической ноте: говорить не о гениях, а о людях «второго эшелона» (впоследствии, правда, появились главы и о великих актерах), которых забывают в первую очередь…"
Создание передачи «Чтобы помнили» было невероятно благим делом. И, учитывая состояние его здоровья, – гражданским подвигом, так как работать с историями чужих жизней и их забвением оказалось для Филатова невероятно тяжело. Он буквально плакал, узнавая подробности судеб успешных когда-то актеров.
«Исповедовать вдов и бродить по кладбищам — не лучший способ собственного бытия. Но что это так аукнется в моей личной судьбе, доведет буквально до грани жизни и смерти, конечно же, предположить не мог. Меня упрекают во многих письмах: зачем вы специально выискиваете и вытаскиваете на экран такие трагические судьбы? Так ведь не специально! Специально хочется, наоборот, вспомнить хорошего, светлого человека, а начинаешь поглубже погружаться в его жизнь, там, как магма под застывшей каменной коркой, — трагедия. Ну что поделаешь, что у нас куда ни ткни пальцем — такая судьба!"
Инет
Дыши, девочка!
Первым схваткам Иришка обрадовалась. Вот ведь интересно, она не представляла, какие они, эти самые схватки, а узнала сразу. И вместе с болью, ещё не острой, а скорее тянущей, нахлынуло счастливое и бестолковое: «Ну вот началось, ну вот, ну вот…».
Почему-то ухватилась за клубок, распущенный котёнком, принялась торопливо сматывать и всё улыбалась, улыбалась, улыбалась…Страх пришёл на пятой волне. Да, именно волне. Уж очень похоже – накатит вдруг мощная и торопливо – прочь. Можно выдохнуть.
Но клубок был смотан, скатерть аккуратно расправлена и даже нехитрый узелок в больницу собран. И что было собирать? Тапочки, халат, ночную рубашку? Иришка достала сорочку. Вообще-то просили старенькую, но она купила новую, с неброской вышивкой по вырезу. Вспомнила, как долго искала именно такую – с пуговками впереди. И как раз когда пальцем обводила незабудки, выписанные по бейке, накатила пятая волна. Очень резкая, даже злая.
Иришка от неожиданности опустилась на стул. Внутри отчаянно забился малыш. Провела ладошкой по животу, чуть придавив то место, где упиралась, точно пыталась достучаться до матери, крохотная пяточка
— Тихо, маленький, тихо, тихо… – прошептала.
За эти месяцы женщина привыкла разговаривать с ребёнком. С кем ещё можно болтать в четырёх стенах старого деревенского дома? С котёнком? Сверчком, страдающим бессонницей? Дятлом, ежедневно выбивающим «морзянку» на бревенчатых стыках?
Правда, первое время ещё приходила соседка – сухая рослая Люська. Иришка вспомнила, как её муж порой пьяно кричал по утрам:
-Люська-а-а-а! Люська-а-а-а!
Соседка с присущей старожилам хозяйской напористостью пыталась выпытать, что приволокло в Верх-Ключи молодайку? На какие деньги купила дом? На что девка жить собирается, если не работает и хозяйства не держит? А потом, когда живот уже бесполезно стало прятать, да Иришка и не прятала, поинтересовалась:
– Бросил твой что ли?
– Нет! – ответила, запахнув длинную жилетку.
– Жена-а-атик? – соседка так протянула это «а-а-а», что женщина не нашла что ответить.
Люська ответа не ждала. Покачала головой и хмыкнула:
-Вы, молодые, на чужое падкие! – Как приговор вынесла.
-Да пошла ты! – фыркнула Иришка.
С тех пор и беседовала то ли сама с собой, то ли с сыном. Она почему-то угадывала – под сердцем именно сын. Уверилась окончательно совсем недавно, когда в гудящем магазине, заменившем Верх-Ключам и проданный на вывоз клуб, и почту, какая-то бабуля сказала, ткнув кривым пальцем в живот:
– А ить пацана носишь! Ишь, пузо шильем торчит.
От беспардонности такой неловко уже не стало. Иришка давно поняла: в деревне её не любят. Да и зачем ей их нежность и привязанность? Все эти томительные месяцы она жила ожиданием короткого гудка машины за тяжёлыми воротами, торопливых жадных ласк и ещё тягуче-горького утреннего расставания, когда Роман на бегу закинет в себя любовно приготовленный завтрак и по темну рванёт в дорогу. А ей останется долгий-долгий клубок дней до следующей жаркой, и безнадёжно короткой ночи.
И Иришка придумала себе забаву – ждать. Сочиняя и рассказывая сыну, как приедет папка, как они его встретят, что скажут, каким рецептом поразят. Так было проще не думать, а где взять силы, чтоб не заплакать потом, закрывая за родной спиной чужого мужа тесовые ворота? И как не опустить упрямую голову под настороженными взглядами соседей – да! Женатик!… Да! Но вам то что?
Нет, ей не нужен был этот посёлок, а одиночество… Не его ли она искала, когда убегала сюда от многочисленных друзей, родных и враз опостылевшего мужа? Иришка даже наслаждалась этим деревенским остракизмом и презрением. И сама училась презирать и не доверять. Смеяться особенно громко, петь по утрам, подметая во дворе и высаживая цветы, танцевать под дождём, включать непонятный деревне рок так громко, что через пару минут в голове начинало шуметь. У неё всё было хорошо! Всё! До «пятой волны».
Только с ней Иришка вдруг впервые испугалась тяжёлых стен, воющей за воротами пурги, даже долбящего рока. Как будто музыка бесшабашной юности напомнила: «А ведь ты совсем одна.»
Но самое страшное – не это. И даже не боль, захватившая спину и низ живота так, что единственное, чего хотелось – лечь на пол, как в детстве, прижав коленки к подбородку. Нет! Маленькая пяточка, настойчиво упёршаяся в бок, крохотная и беззащитная до тоски, вдруг разом перевернула устоявшийся мир, наполняя его ещё не понятым ужасом потери. Впервые в жизни Иришка испугалась не за себя, не за Романа, за которого раньше не задумываясь прыгнула бы в огонь, а за того, кто был куда дороже. Этот комочек под сердцем, чьи имена менялись каждый день, требовательно заявил: «Мама! Мама! Помоги!»
Сквозь пелену боли она явственно услышала это. И ужас, какого никогда не знала, охватил так, что боль отступила.
Иришка торопливо вскочила. «Надо – к людям! К фельдшеру! Надо. Надо. Надо.» – застучало в висках.
-Сыночка, сыночка, – прошептала. – Потерпи.
Будто это не её, а его пару минут назад крючило от муки. Налегла на ворота, заметённые февральской метелью, они подались… Вывалилась на улицу. Темень. Пустота и долгий, на одной ноте, вой ветра.
Живот опять точно стянуло в горячий комок. Села у забора на корточки и закачалась, пытаясь хоть чуть-чуть успокоить острый шквал.
-Я сейчас, сейчас… Не бойся, маленький, – пробормотала.
Когда горячие злые пальцы уже не стискивали всё внутри, распрямилась. До ворот соседей шла, как во сне. И когда потянула на себя калитку вдруг спохватилась:
«Господи, что ж я скажу, и что Людмила мне скажет?»
Впервые она назвала соседку не презрительным «Люська», а полным, звучным и гордым именем, но удивиться не успела.
За забором отчаянно отозвались маленькие злобные шавки, разноголосые, как торговки на базаре.
«Ну, зачем ей столько псин, чего караулить-то?» – мелькнуло.
Соседка окликнула с крыльца:
-Кто там?
-Я – пролепетала.
Людмила услышала.
– Ты, чё ли? Чего так, на ночь глядя? – проворчала было, но осеклась. – Началось?
Иришка сжалась. Если прогонит сейчас, надо будет идти, ползти, катиться, стучаться во все ворота… Нельзя ей одной! Нельзя! Потому что она не одна теперь. Но соседка вдруг радостно засуетилась и озабоченно подхватила под руку:
-Не знобись, не знобись. Заходи!
И ещё в темных сенках прокричала:
-Машка! Машка! Вставай!
На крик вылетела заспанная Машка – двенадцатилетняя, крепкая, коренастая, круглолицая девчонка, с носиком вздёрнутым так, что, казалось, ноздри вывернуло наружу.
— Чё, ма?
-Не чёкай! На койку уложи. Чай дай с молоком. Я за фельшером. Отца буди, пусть трактор заводит. В район надо везти.
-На тракторе? – удивилась Иришка.
— Тю, дурная! Кто ж на тракторе рожениц-то? Растрясёт! Пурга ж, не проедут без Серёги. Ложись и не дёргайся. Сейчас я!
Людмила хлопнула дверью. И Иришке опять стало страшно, будто вместе с соседкой исчезла и появившаяся было защита.
Машка взбила подушку и робко поинтересовалась:
– Больно? Тётя Ира?
– Нет, смешно! – оборвал отец. – Ты делай, что мать велела, а пытать успеешь.
Заходил по дому, загрохотал, заговорил отрывисто и нарочито весело:
– А, соседка, соседика родишь, да? Ничего, это первый раз страшно, потом будешь как семечки щёлкать. Ничего.
– Мы проедем? – спросила Иришка и скривилась.
– А то! У меня, девка, не пупукалка, у меня – дэтэ. Это – зверь. Прогребусь. Тут только до трассы. Там-то дорожники чистят. Ничего, ты не думай, что прям сейчас рожать будешь. Людка моя первого часов двадцать рожала. Мы флягу самогона выпить успели. А она всё разродиться не могла. Успеем. Как люди родишь – на белых простынях, с врачами. А трактор у меня – зверь, соседка. Зверь! Считай, все уж лесхозовские тракторишки на запчасти раздербанили, я свой не да-а-ал. Наоборот, с соседних поснимал что мог. Вот знал, значит, что тебя. А?
Он так часто повторял «зверь», «а», «соседка», что Иришка поняла: он для неё это твердит – успокаивает. И с благодарностью подумала: наверное, мужчины в таких случаях всегда волнуются больше: они же не знают, как это – рожать.
Тётя Катя, сельский фельдшер, выглядела очень пожилой. Долго и старательно мыла руки, пытая Серёгу, что там с дорогой. Тот что-то шептал. От шёпота становилось жутковато. Иришка вдруг представила: ребёнок появится тут, в деревне. И как? И что?
Иди уже, иди! – услышала Людмилин голос. – Думаешь, она ждать будет пока ты растележишься?
Руки у тёти Кати оказались удивительно осторожными и тёплыми. Иришка даже подумала, что зря всё время моталась в районный центр, можно бы и здесь наблюдаться. Самое чудное, не испытывала стыда или стеснения, будто всегда позволяла осматривать себя в незнакомом доме чужому человеку. Она как-то сразу поверила и усталым глазам врача, и тихому голосу, и уверенным ладоням.
— Ты дыши, девочка, ровно. Вот так, – тётя Катя набрала воздуха и выдохнула. – Так легче схватки пережидать.
И совсем не по-докторски погладила Иришку по голове. Она ухватилась за её ладонь и зашептала:
– Я боюсь…, боюсь, что ребёнок…, ребёнок… умрёт?
– Не умрёт – улыбнулась фельдшер.– Хорошо сердечко слышно, сильный мальчик.
– Почему мальчик?
– Так подумалось. Правильно, что за него боишься, а не за себя, сейчас ты ему сильная нужна.
– Рома не знает! – вырвалось вдруг отчаянно.
– Ну что ж, узнает – приедет. Мужики – они такие, пока на руках не подержат – не привяжутся. А потом хоть дрыном гоняй, уже не оторвёшь. Приедет. Дыши, девочка, дыши. Всё у тебя хорошо будет.
И они задышали на пару, точно и у старого фельдшера начались схватки.
Теперь боль не так страшила. Новые беспощадные волны пережидались легче. Иришка даже успела оглядеться и удивиться огромному – во всю стену – вышитому ковру. На балконе взволнованная Джульетта помогала подняться пылкому Ромео. Видимо, у мастерицы не хватило нитей алого цвета, поэтому верхняя вздёрнутая губка шекспировской героини получилась чуть бледнее нижней. От этого казалось, что Джульетта улыбается.
-Это кто вышивал?
Маша в который раз поменяла остывший чай и ответила:
-Мама. И наволочку, и пододеяльник – тоже она.
Только сейчас Иришка заметила, что по углам покрывала разбегаются крохотные колокольчики. Точно такие же усыпно синели на подушке у стены и, видимо, на той, на которой лежала Иришка.
– Ну, кто тут у нас рожает? – В комнату вихрем ворвался рослый мужчина.
– Куда в куртке?! – рявкнула неожиданно громко тётя Катя – Иди, Андреич, в кухню! Тебя, значит, Людка подняла?
– А кого? У Рассохиных «шоха» – хрен пройдёт. У моей-то два моста. Серёга выехал давненько, смотрю.
– Да с час где то.
– Ну, девка, наделала шума…. Сижу, «Поле Чудес» смотрю, тут Людка визжит, как режут: вставай, соседка рожает. Я думаю: какая соседка? Уж не баба Тома ли сподобилась? А тут – вон что…
– Ну, уж и шума. – усмехнулась тётя Катя.
– А то! Людка ж сначала к Рассохиным, тот пьяный со вчерашнего, потом к Девятовым. А когда у Генки техника была в порядке? Нашла к кому. Уж потом ко мне. – сказал Андреич с явной гордостью.
До Иришки дошло, что пока она дышала тут и разглядывала Ромео и Джульетту, Людмила мчалась через всё село по хлещущей пурге, чтоб найти машину.
У сердца, там, где нетерпеливо ворочался сынуля, стало тепло, и впервые с той самой минуты, как привёз её в Верх-Ключи Роман, на глаза навернулись слёзы… Не удержавшись на длинных ресницах, одна за одной побежали по щекам.
– Схватка? – встревожилась фельдшер – Что там Сергей? С ним кто есть?
– Не первый год живём, Михайловна. Там Димка Рогов и дядя Костя Лисимчук. В три трактора расчистят. Добрый зимничек выйдет. Прокачу с ветерком.
Иришка подняла голову, стараясь разглядеть Андреича. А слёзы всё бежали, отчего виднелись лишь очертания рослой широкоплечей фигуры, а лицо только угадывалось. Но Иришка знала, что он улыбается. Она отёрла слёзы. Теперь думалось незаметно.
– Эх, – крякнул Андреич, – Больно? Терпи. Рожать надо. В Верх-Ключах давно маленьких не было.
– Господи! – всплеснула руками Екатерина Михайловна, – Ты в роддом всё собрала?
– На комоде там, дома. – вспомнила Иришка.
– Машка! – окликнула фельдшер, но Машка всё уже поняла и на ходу прыгнула в валенки.
– Давай потихоньку одеваться, дочка. Иди-ка, Андреич, машину прогрей, переднее опусти.
– Уже, – отозвался басовито.
– Всё равно, иди. Не пялься.
– Михайловна, а на что мне глаза? Ы?
Но всё же вышел к машине. Иришка запуталась в рукавах халата и никак не могла совладать с волнением.
-Давай валерьянки накапаю? – улыбнулась Екатерина Андреевна. – Не бойся. Всё – как с горки вниз. Уже утром кормить будешь и не вспомнишь, как рожала.
«Вспомню, вспомню!» – захотелось закричать. Но только выдохнула:
— Не надо валерьянки. Хорошие вы.
Тётя Катя на миг задумалась.
— Да нет, деревенские просто. Тут всякие есть, но в деревне легче жить. Не помрёшь, не дадут. Хорошо, что сюда приехала.
— Хорошо. – согласилась Иришка.Ей захотелось обнять врача. Не решилась. Только тихо ойкнула от новой схватки. И вскинула глаза:
— Не дадут умереть – повторила уверенно.
Издалека зарокотал трактор.
– Слава богу! Прочистили. Пошли, что ли, мамочка?
– Пойдёмте! – вздохнула Иришка и шагнула за порог, в сенки деревенского дома.
Навстречу бережно протянул руки Андреич, лица которого Иришка так и не успела ещё разглядеть.
Наталья Ковалёва
ЛИСТ БУМАГИ
— Тоха, вставай, надо уходить отсюда.
— С чего? Живём, никто не трогает. Ты лучше скажи – принёс что пожрать?
— Тоха, пожрать я принёс, подсобил одному с разгрузкой. Вот он и сказал – мороз будет. Антициклон идёт. Минус 30 обещают.
— Костер будем жечь. Первый раз что ли?
— Где ты столько дров найдёшь? Замёрзнем.
Антон выбрался из-под целой кучи старых шмоток. Они с приятелем всю осень собирали на помойках старые одеяла, пледы – всё, чем можно было укрыться. Натаскали кусков ДВП, фанеры. Сбили себе шалаш, чтобы было, где укрываться по ночам. Морозов сильных до сих пор не было и два бомжа довольно успешно выживали. Не гостиница, конечно, но зато наверняка. Не надо каждый раз искать, куда приткнуться на ночь.
— А куда пойдём? – спросил Антон.
— Есть одно место! Вон в тех домах, — и приятель показал на девятиэтажки.
— Подъезд? – выкинут среди ночи, — возразил Антон.
— Там чердак открыт. Если в подъезд проберёмся, то на чердаке пару дней просидеть можно – теплее, чем на улице. Пожрать с собой, можно вообще не выходить. Воды только надо взять.
Антон подумал. Такой мороз на их «вилле» на самом деле можно и не пережить.
— Ну, пошли, надо ещё в подъезд попасть.
Они взяли несколько пустых бутылок под воду и направились к большим домам.
Оба бомжа были на улице довольно давно. Антон не знал, как попал с такую ситуацию его приятель. Не спрашивал, а тот сам не говорил.
Сам Антон оставил квартиру бывшей жене. У него были кое-какие накопления, думал купить комнату в коммуналке. Но нарвался как-то вечером на веселящуюся подвыпившую толпу. Очнулся в больнице. Сначала даже не мог вспомнить кто он. Потом вспомнил имя – Антон. И – всё. Мелькали какие-то куски в памяти. Из больницы попал на улицу. Сначала то и дело влипал в неприятности. Потом приспособился. Встретил Вована. Вместе стало полегче.
Они подошли к одному из домов.
— Крайний подъезд, — сказал Вован.
В подъезде была железная дверь с домофоном. На самом деле, проникнуть внутрь было довольно просто. Жильцы часто не спрашивали, просто нажимали на кнопки и дверь открывалась. Но в этот раз им не везло. Им или никто не отвечал или начинал допрос – кто, к кому… и дверь оставалась закрытой.
Становилось совсем холодно. Антон предложил попробовать в другом подъезде, но Вован возразил, что чердак может быть закрыт и тогда им не удастся отсидеться несколько дней. Максимум одну ночь.
В конце концов, им повезло. К дому подъехала машина, из нее вышла женщина и, открыв дверь, стала вносить в подъезд вещи. Антону удалось подтолкнуть кусок льда и дверь закрылась неплотно.
Подождав пару минут, пока женщина поднимется на свой этаж, они зашли и быстро поднялись до чердака. Дверь на самом деле была приоткрыта.
Они осторожно поднялись на лифтовую площадку и зашли на чердак.
— Только тихо, сильно не топать, а то в квартирах услышат. Они осторожно пробрались в угол, где было потеплее.
Приятели устало уселись.
— Смотри – пока стояли – вода замерзла, — сказал Вован.
Воду они набрали из крана в знакомом киоске, где иногда помогали с разгрузкой товара.
— Живём, — облегченно сказал Антон, — а долго морозы будут? Не говорили тебе?
— Да, вроде, с неделю.
Антон с сомнением посмотрел на припасы.
— На неделю не хватит.
— Поживём, увидим. Пока есть и ладно.
Они поели. На чердаке было теплее, чем на улице и в их шалаше.
— Давай спать, — предложил Вован.
— Ага, — отозвался Антон, — кто спит, тот обедает.
— Кто сказал?
— Д'Артаньян сказал, — вздохнул Антон.
Они только собрались уснуть, как услышали в подъезде шум.
— Черт, — вздрогнул Антон, — неужели все зря…
— Да не могли нас увидеть, — тихо отозвался приятель, — ну, орут люди. Мало ли.
— Опять ты притащила эту блохастую дрянь! – орал мужчина, — убери его немедленно! Еще раз притащишь – я его с балкона выброшу. Спасительница хренова!!!
Потом послышался женский голос, но что говорила женщина, слышно не было.
Бомжи сидели тихо. Скоро вопли в подъезде прекратились. Громко хлопнула дверь.
— Пронесло, — решил Антон. — Давай все-таки спать.
***
Они заснули. Через некоторое время Антон почувствовал, как кто-то привалился к нему сбоку. Он открыл глаза и увидел рядом два светящихся глаза. Антон вздрогнул и тут же тихо засмеялся – кот.
— Напугал ты меня, приятель, — прошептал он пришельцу. Кот тихо мявкнул. – Это тебя недавно выгнали? Значит – ты тоже бомж. Давай, ложись, рядом теплее, ты верно решил.
Ночь прошла спокойно. Утром они поели. Вован недовольно посмотрел, как Антон скармливает коту дешёвую сосиску.
— Вот ещё, кормить всякого! — возмутился он.
— Он тоже бомж, — ответил Антон, это его вчера выгнал мужик. Своим помогать надо.
Вован буркнул что-то, но больше не возражал.
День они провели на чердаке, изредка вставая и разминаясь. Один раз Антон выглянул на крышу – воздух там просто звенел от мороза. Он закрыл дверь. Погрел руки над вытяжкой. Оттуда пахнуло чем-то вкусным, домашним, почти совсем забытым.
Ближе к вечеру они опять затаились в углу. Потолки были тонкие и их шаги непременно услышали бы. Кот так и сидел с Антоном рядом. К Вовану он не приближался, чувствовал отношение к себе.
Поздно вечером кот встрепенулся.
— Кис-кис-кис, — услышали они. Кот побежал на зов.
— Хороший мой, умница, Мишка, подожди немного. Вот поесть тебе принесла. Не обижайся на него. На работе не ладно, вот и злится. Что-то не получается, — продолжала говорить женщина, — Проект какой-то. Ты поживи тут пару дней. Я тебя кормить буду, только не уходи никуда. Успеешь ты к своим кошкам! А холодно как на улице!
Антон услышал, как кот грызет корм.
Женщина ещё поговорила с ним и ушла к себе домой.
Ещё день бомжи просидели на чердаке.
Кот Мишка сидел с ними. Днем он спустился в подъезд, но скоро вернулся. Вечером опять пришла женщина и насыпала ему корма.
На третий день у бомжей закончилась вода.
— Надо вылезать. Без водки плохо, без воды – никак, — сказал Вован.
— Давай вечером попросим воды у той, которая кота кормит? – предложил Антон.
— Ну и погонит она нас… а мороз зверский.
— А, может, и не погонит. Кота жалеет.
— Ты в коты не годишься, — отозвался приятель, — да и выпить охота. Пойду я, прогуляюсь.
Антон спорить не стал. Вован ушел. Антон выбрался на крышу, нашел снег почище. Кое-как натолкал немного в бутылку и поставил около вытяжки. Воды получилось мало. Немного воды было у кота в пластиковой коробке. Антон отхлебнул пару глотков. Кот Мишка недовольно посмотрел на него.
— Прости брат, — сказал Антон, — Вован принесет воды, я тебе налью. Пить сильно хочется.
Антон прождал Вована зря. Вспомнив про телефон, он позвонил пару раз, но Вован был вне зоны доступа.
» Ну – жизнь», подумал Антон, — «мобильники у всех. Может у него сел? И не зарядишь на улице».
Что случилось, он не знал, и так и не узнал позже, но приятель, с которым они делили добро и худо исчез из его жизни насовсем.
***
Антон просидел на чердаке ещё день. Уйти он конечно мог, но боялся потом не попасть назад. Еда закончилась, пить хотелось просто нестерпимо, и он решился.
Когда женщина пришла кормить кота Мишку, он подошел поближе. Предварительно он откашлялся, пытаясь сделать свой огрубевший и простуженный голос помягче.
— Девушка, — нерешительно сказал он. Женщина вздрогнула и с испугом посмотрела на заросшего бородой мужчину, который смотрел на нее из двери чердака. – Могу я у вас попросить воды?
Женщина нерешительно помедлила, но Антона выручил кот Мишка, который стоял рядом с ним и даже потерся об его ногу.
— Хорошо, я сейчас, — ответила она и спустилась на восьмой этаж. Минут через десять она вернулась и протянула ему бутылку минералки.
Кот Мишка хрустел кормом, а Антон за один прием выпил литр воды.
— Вот спасибо вам, — сказал он. – Огромное спасибо.
Он посмотрел на грызущего корм Мишку. Женщина проследила за его взглядом.
— Вы, наверно, есть хотите? – спросила она.
— Нет, спасибо, вот пить хотел сильно.
— Мне почему-то кажется, что вы врете, — усмехнулась женщина. – Мишка – врёт он?
Кот мявкнул.
— Вот видите, Мишка меня обманывать не будет. Подождите.
«Да куда я денусь!» – подумал Антон.
Женщина принесла ему пакет с хлебом и куском ветчины и ещё бутылку воды.
Антон взял.
— Спасибо большое, — сказал он, и спросил, — Как вас зовут? Вы меня очень выручили. Я вас прошу – не говорите никому, пожалуйста. Через пару дней будет теплее, и я уйду.
Женщина посмотрела на него.
— Меня зовут Ирина, — ответила она. — Хорошо, я не скажу мужу.
— Спасибо, — повторил Антон.
Ирина усмехнулась:
— Мишку благодарите, он очень хорошо чувствует людей. К плохому бы ни за что не подошел. Она посмотрела на часы. — Сейчас муж придёт. Вам что-нибудь ещё нужно?
— Книжку, — неожиданно сам для себя сказал Антон.
Ирина удивилась:
— Какую?
— Любую. Я люблю читать. Любил… раньше. Я осторожно буду, постараюсь не испачкать.
— Ну, хорошо, — ответила она, — я сейчас.
Ирина принесла ему Дюма «Три мушкетера».
— Не знаю, подойдёт ли — первое что попалось на столе, — сказала она.
Антон взял в руки томик.
— Первая книжка за пару лет, — сказал он. – Спасибо вам, Ирина.
Женщина кивнула и быстро спустилась на свой этаж. Антон отпрянул на чердак и услышал густой бас, который уже слышал несколько дней назад.
***
Он прокрался в угол. Уже было темно, и читать невозможно. Он отломил хлеба, откусил ветчины и стал медленно жевать. Кот Мишка принюхался к ветчине. Антон поделился с ним.
Половину хлеба и ветчины Антон оставил на потом. С наслаждением напился и лег спать.
«Что с Вованом? Куда делся? » – подумал он засыпая. Мишка урчал рядом.
На следующий день Антон снова вылез на крышу. Воду тратить ему было жалко и он как следует вытер руки снегом, прежде чем открыть Дюма.
Согревшись, он осторожно развернул книгу. Он хотел начать сначала, хотя когда-то знал содержание наизусть, но книжка открылась там, где в нее был вложен листок бумаги. Машинально Антон взял листок в руки и увидел формулы. Знакомые формулы. Расчеты для какого-то строительства.
Он отложил Дюма в сторону, стал проглядывать расчеты и нашёл ошибку!
«Откуда я это знаю?» – спросил он сам себя,
«Я был – кем? Инженером? Строителем? Кто бы это не писал – вот тут он не прав!»
Антон огляделся – вокруг него было полно всякого хлама. Банки, бутылки пустые, коробки. Он подошел к коробкам – ещё банки трехлитровые, тряпье. Не то. Ему нужен был карандаш.
Наконец в одной из коробок он нашел засохшие краски, старые высохшие шариковые ручки и огрызок карандаша.
Антон забыл про Дюма. Он смотрел на формулы. Надо пересчитать. Он порылся в коробке еще раз и откопал старую пожелтевшую тетрадь. Калькулятора у него не было, пришлось вспомнить детство и считать столбиком. Он даже зарычал от злости – не хватало ему калькулятора! Потом он вспомнил про свой старенький телефон. Калькулятор есть там!
Он вытащил старенькую мобилку из кармана. Заряда почти не было, но несколько расчетов Антон сделать смог.
Он вздохнул, сложил тетрадку, положил внутрь листок из книжки.
«Ну, вот теперь можно и почитать» – подумал он.
Вечером Ирина пришла кормить кота Мишку.
Антон поздоровался и передал ей тетрадь с расчетами.
Она недоуменно посмотрела на нее.
— В книге был листок. Я нашел там ошибку. Может поэтому у вашего мужа и не получается. Передайте ему.
— Хорошо, — сказала Ирина.
«Надо уходить» – подумал Антон, но идти на ночь глядя ему было некуда. И он отложил уход до утра. «Не будет же мужик ночью проверять тетрадь. У него молодая красивая жена. Ночью надо другим заниматься».
Он погладил Мишку.
— Если я прав, то тебя скоро назад пустят. А, может, и совсем оставят, Мишка.
Антон собрался спать, но вдруг услышал тяжелые шаги по лестнице. Темноту чердака прорезал луч света.
Антон поднялся. К нему шел могучий мужик с фонарем в руке. Человек подошел, опустил луч в пол и протянул Антону тетрадь.
— Ты считал? – спросил он басом.
— Я, — ответил Антон.
Мужик протянул ему руку.
— Борис.
— Антон.
— Пошли, если других дел нет. Вопросы у меня.
Антон посмотрел на сидящего на полу Мишку.
— Можно его взять?
— Да бери, — усмехнулся Борис, — чего уж там.
Они спустились на восьмой этаж. В двери квартиры стояла Ирина.
— Ванну набери, — скомандовал Борис.
— Уже, — ответила Ирина.
— Умница, — сказал Борис и мотнул Антону головой – купайся.
Антон зашел в ванную. Господи! – сколько он не мылся вот так, как нормальные люди. Борис зашел, сгреб его одежду и протянул спортивный костюм.
— Выброшу – завтра что-нибудь подберем.
Через час, разомлевший от чистоты, Антон вышел из ванной. Борис приглашающе махнул ему из кухни – иди сюда и показал на стоящие тарелки – ешь. Потом налил по стопке – за знакомство. Когда Антон поел и поблагодарил, Борис достал тетрадь.
— Вот тут – почему так?
Ночью Ирина встала. Мужа рядом не было. Она вышла в коридор и услышала негромкие голоса из кухни.
Ее муж и какой-то молодой мужчина сидели за столом и спорили. Ирина не сразу узнала этого человека. И только когда подошла поближе поняла, что это найденный на чердаке Антон.
Без бороды, чисто вымытый он выглядел на двадцать лет моложе.
— Мешаем тебе, да? – виновато спросил Борис. – Мы сейчас уже закончим. Ложись, Ирочка.
— Мать моя, — воскликнул он, взглянув на часы. – Время — два. Давай спать, Антон – вставать рано.
***
Антону постелили в зале. Он блаженно растянулся на диване. На чистой простыне.
Сказка. Просто сказка. Его расчеты были проверены и оказались правильными. На вопрос Бориса – как и откуда? Он честно все рассказал. Про больницу, про то, что помнил только имя. И про листок бумаги, которым была заложена страница в книге, и который что-то пробудил в нем.
— Если это вспомнил – значит и остальное всплывет, – решил Борис. — Будем искать. А пока поработаешь у меня. Грех терять такого специалиста.
Ночью к Антону пришел кот Мишка.
— Ты мне помог, — сказал ему Антон, — ну и я тебе немного. В расчете?
Мишка замурлыкал…
Автор: #Валерия_Шамсутдинова
