Это история про куклу

размещено в: О войне | 0
Это история про куклу


Это история про куклу. Про довольно уродливую куклу с нарисованными глазами.

Вы бы и в руки побрезговали такую куклу взять. А одна девочка не выпускала ее из рук.

Во время блокады эту маленькую девочку эвакуировали из Ленинграда. Леночка ее звали. А фамилию свою она забыла, такая она была маленькая и измученная. Она потеряла всю семью; маму, бабушку, старшего братика… А ее нашла специальная бригада истощенных девушек – тогда ходили по квартирам страшной блокадной зимой, искали детей, у которых погибли родители или при смерти были…

Вот Леночку нашли и смогли отправить в эвакуацию. Она не помнила, как детей везли в тряском грузовике по льду, не помнила, как попала в детский дом; она маленькая была. Как истощённый гномик с большой головой на тонкой шейке…
И она уже не хотела кушать. Такое бывает при дистрофии. Она лежала в постельке или сидела на стульчике у печки. Грелась. И молчала.

Думали, что Леночка умрет. Много детей умерло уже в эвакуации; сильное истощение, и нет сил жить и кушать. И играть. И дышать…
И одноногий истопник, фронтовик дядя Коля лет двадцати от роду, свернул из старого полотенца куклу. Как-то подрезал, свернул, пришил, – получилась уродливая кукла. Он химическим карандашом нарисовал кукле глазки и ротик. И носик-закорючку.

Дал куклу Леночке и сказал серьезно: "ты, Леночка, баюкай куклу. И учи ее кушать хорошо! Ты теперь кукле мама. И уж позаботься о ней получше. А то она болеет и слабая такая. Даже не плачет!".
И эта Леночка вдруг вцепилась в куклу и прижала ее к себе. И стала баюкать и гладить тонкими ручками. А за обедом кормила куклу кашей, что-то шептала ей ласковое. И сама поела кашу и кусочек хлебца, – кормили не разносолами в эвакуации…

Ну вот, Леночка и спала с куклой, и у печки ее грела, обнимала ее и хлопотала о кукле. Об уродливой кукле из старого полотенца с нарисованными глазами…

…Девочка выжила. Потому что ей нельзя было умереть; надо заботиться о кукле, понимаете? Когда надо о ком-то заботиться, – это огромная сила жизни для некоторых людей.
Для таких, как эта девочка. Которая стала медсестрой потом и прожила долгую жизнь. И руки ее были всегда заняты. А сердце – наполнено…

Анна Кирьянова
по мотивам реальной истории

0
Поделиться с друзьями:

Тётя Нина и тётя Зина. Автор: Софья Милютинская

размещено в: О войне | 0
Тётя Нина и тётя Зина. Автор: Софья Милютинская

Историю, о которой пойдёт речь, рассказала мне коренная ленинградка Антонина Александровна Карпова, в девичестве – Елисеева. Сегодня речь пойдёт о знакомых Антонины Александровны – тёте Нине и тёте Зине. Эти две пожилые женщины были подругами, соседками и, можно сказать, добровольными бабушками ребятишек одного большого ленинградского двора. Оттого их все так и звали – без отчеств, по-домашнему.

…Шли тяжелые блокадные дни. Ещё в первое время голода тётя Нина и тётя Зина почти каждый день собирали у себя детвору. Своих детей у них не было, так они для чужих варили большую кастрюлю «витаминного» супа, в котором изредка попадалась сушеная петрушка и тщательно вываренная и превращённая в кисель картошка с кожурой. Понимали женщины, что тяжелее всего придётся детям.

И старались помочь им, как могли. Ребятишки тоже любили приёмных бабушек. Кто открытку нарисует, что стихи прочитает. Мамы, правда, старались лишний раз не пускать к бабушкам, чтобы не отбирать последнее. Но старушки в этом деле тверды были. «Нам много ли надо, а им жить!»

Когда закончили припасы, были оторваны обои и выварен весь клейстер, а карточные нормы сократились, тётя Нина и тётя Зина не сдались. От своих скудных пайков они отрезали примерно треть (отчего там отрезать-то…). Вымачивали в воде, растирали – получалась тарелка этакого супа.

Каждая женщина делила эту тарелку пополам и приглашала к себе двух ребятишек – строго по очереди. Надо сказать, двор был большой, ребятни до войны здесь жило много. Многих, правда, смогли эвакуировать, но всё-таки осталось примерно пятнадцать человек. Кто рос у мамы один, кто – в большой семье. Подмога была каждому. И она приходила в лице двух старушек, которые, еле волоча ноги, пытались помочь детям не попасться в лапы смерти.

Но голод и старость брали своё. Труднее приходить тёте Зине, она была семью годами старше подруги и носила в сердце большой груз – потерю единственного сына, который погиб ещё мальчиком, попав под машину. С каждым днём тётя Зина всё тяжелее передвигалась. Её палка уже не бойко стучала, а неразборчиво шаркала по асфальту.

В один из дней женщина возвращалась домой, отоварив карточки. Путь её, как всегда, лежал мимо хлебозавода. Здесь и настигла тётю Зину большая слабость. Она тяжело опустилась на асфальт и закрыла глаза. Смерти тётя Зина не боялась, нет. Но ребятишек было жалко. Вот же они, прежде крепыши, а сейчас – словно скелетики. Кто поможет им, кто даст лишнюю тарелочку супа из блокадного хлеба?

 

— Бабусь, а бабусь! – сквозь шум в ушах услышала женщина голос.

С трудом открыла глаза. Перед ней стоял мальчишка, участливо заглядывая в лицо.

— Бабусь! У вас хлеб взяли, пока вы лежали, я видел. Какой-то мальчишка взял. Думал, вы померли.

— Да я, наверное, и померла, внучек, — сказала тётя Зина. – Или сегодня помру. Встать не могу.

— Может, вам помочь?

Тётя Зина взглянула на своего собеседника. Такой же худющий, как и её ребятишки-соседи. Только глаза поживее. Это хорошо, это добрая примета.

— Не поможешь тут, — сказала тётя Зина. – Ступай, мальчик, спасибо тебе. Знаешь, чего перед смертью хочется?

— Яблок? – почему-то спросил мальчик.

— Нет. Кусок сахару. Ну, ступай…

И тут случилось то, о чём тётя Зина впоследствии не могла рассказывать без слёз. Мальчишка улыбнулся и достал из-за пазухи грязный платочек. Развернул – и прямо в рот женщине сунул кусок сахару!

— Надо было сразу сказать, бабусь! Я его для мамы берёг, но она в больнице умерла.

Словно не сахар оказался во рту тёти Зины, а какое-то чудодейственное лекарство. Она хотела было выплюнуть драгоценный кусочек – у ребёнка отняла, у парнишки! – но не смогла. Зубы сжались сами собой, не послушались. Хотела было спросить, как зовут мальчишку, где живёт, но того уже и след простыл. И она, придя в себя, заплакала, как умеет плакать только тот, кто пережил много трудностей и вдруг увидел настоящее доброе чудо.

  •  
Домой тётя Зина вернулась с пустыми руками. В тот день ей нечем было накормить ребятишек, и она очень переживала из-за этого. Но радовалась тому, что завтра снова придёт им на помощь.

 

Прошло какое-то время – может, несколько недель, а может, месяцев. Всё смешалось, перепуталось в тяжёлой, голодной жизни тёти Нины и тёти Зины. Им казалось – длится один-единственный бесконечный, трудный день.

Однажды к тёте Нине постучали. На пороге стоял солдат, в руках держал два больших вещмешка.

— Тебе кого, сынок?

— Возьмите, мамаша, — солдат протянул женщине мешки. – Думал, своих навещу, обрадую, да вот ещё приятель тоже попросил его родных разыскать. А нет никого, дома пустые… Умерли, стало быть… Ну, берите, берите…

И наскоро вышел, почти выбежал.

Тётя Нина развязала верёвки – и даже ахнула. Такого богатства ей и не снилось: несколько банок консервов, хлеб, сухари и небольшой кусок сала! Нет, женщина не радовалась чужим бедам. Но ей стало спокойнее оттого, что теперь больше недели ребятишки её двора будут почти сыты.

Она позвала тётю Зину, вместе держали совет, как растянуть продукты, что приготовить. А тётя Зина попросила банку тушёнки и пошла к хлебозаводу. Она надеялась встретить того самого мальчишку, который когда-то спас её.

Удивительная история должна и заканчиваться удивительно. Не сразу, но всё-таки тётя Зина встретила своего спасителя. Она уже боялась, что мальчишка умер от голода – а он был жив!..

Прошло ещё время, осталась позади блокада. Перед самой Победой умерла тётя Нина. А подруга её жила ещё около десяти лет. Да не одна, а вместе с приёмным внучком – Ванечкой. И всё виделось ей, что это не мальчишка, который когда-то склонится над ней у хлебозавода и сунул в рот кусок сахару, а родная её кровь, сын погибшего сыночка.

Оттого и любила она его без памяти. Да и Ванька её – тоже. И было у тёти Зины ещё пятнадцать внуков. Они не жили вместе с ней, но часто приходили в гости и приносили разные вкусные вещи. Так и происходит в хороших крепких семьях.

Автор: Софья Милютинская

Тётя Нина и тётя Зина. Автор: Софья Милютинская
0
Поделиться с друзьями:

Память о войне. Рассказ Юрия Суходольского

размещено в: О войне | 0
Память о войне. Рассказ Юрия Суходольского

Моя бабка до конца жизни чистила картошку так, что через шелуху читать было можно. Вот вам и вся война. Хотя, конечно, далеко не вся.

Есть такая статистика – из ста человек 1924 года рождения к концу 40-х годов в живых оставалось трое. Трое!

Но становясь старше, я всё чаще думаю не только о них, но и о людях 1904 года рождения. Об отцах и матерях этого военного поколения. Нет, наверное, горя горше, чем пережить своих детей.

Ровесникам двадцатого века выпало этого на долю с лихвой. Ведь жизнь была совершенно такая же, как и сейчас. Горел электрический свет, ездили троллейбусы, шли в школу дети.

Они даже учились почти по тем же учебникам, что и мы, эти десятиклассники сорок первого года. Читали те же книги, играли в те же игры.

Их отцы и матери так же не чаяли в них души. Как и мы сейчас в наших детях.

Когда я представляю себя на месте этих родителей военной поры, у меня просто ноги подкашиваются от ужаса.

Что они ощущали, провожая на фронт эти свои теплые комочки, которые только что смотрели ясными глазами на них снизу вверх, держась за руку? Что такое эти восемнадцать лет? Эти цыплячьи шеи, эти мальчишеские неокрепшие души, дурачки эти чудесные, неосторожные, не знающие ни жизни ни людей…

И куда же его сейчас увезут?! Потом он и она возвращались с вокзала. Пытались в этот день спокойно говорить о посторонних вещах. Как-то жили дальше. А потом похоронки…

В пятую квартиру, седьмую, одиннадцатую, девятую… И ты видишь, как всякий раз замирает от ужаса твоя жена при виде почтальона, и знаешь, что не сможешь защитить её, не сможешь от страшного того горя.

А потом всё-таки приползает оно жёлтым клочком бумаги. Где-то там в ржевских лесах, в грязище, месяц тому назад, кричал твой мальчик, разорванный железом, слово «мама»…

И всё бы ты отдал, чтобы тебя там убили, а не его. И остаются вещи, фотографии на стене. Почернеет от горя жена. И ты словно виноват перед ней виной, страшной – это же ваш мир, мальчики… Вояки мы, да…

Ночью слышишь детский голос сына. Кажется, вот протопает он сейчас ножонками по стылой зимней комнате и залезет со смехом к маме и папе под одеяло.Но его нет и никогда не будет. Остаются только воспоминания.

Смешные его детские словечки, ветрянка, первый букет маме, девчонки, книги, успехи, которым ты радовался гораздо больше своих. Сначала вспышка радости от этого узнавания прошлого, потом сразу боль. И так навсегда.

Великое это чудо – жизнь, лирики и физики, совершеннейшая архитектура мозга, море, вёсны – и вот во всё это они железом.

Вернувшись в Ленинград в 1946 году, Евгений Шварц написал в своём дневнике, что город был просто отравлен горем. И все люди, приезжавшего в него, покрывались нарывами – так велико и физически ощутимо оно было. Война – гадина. А ребяткам, отразившим нашествие, светлая память…

Автор:  Юрий Суходольский

Память о войне. Рассказ Юрия Суходольского
0
Поделиться с друзьями:

Мой муж Фёдор построил дом. Автор: Борис Ганаго

размещено в: О войне | 0
Мой муж Фёдор построил дом. Автор: Борис Ганаго

Мой муж Фёдор построил дом, настоящий дворец, в два этажа, с верандой, балконами и даже двумя входами. Я тогда удивлялась, зачем разные входы, а он объяснил, что для сыновей — у нас их двое было, Иван и Костя. Но всё сложилось по-другому.

Началась война. Сначала ушёл Фёдор, потом один за другим два сына, а через несколько месяцев пришла из части похоронка — погибли оба… Я сходила с ума. Хожу по пустому дому-дворцу и думаю — как жить? Работала я в это время в райкоме, мне сочувствовали, успокаивали, как могли.

Однажды иду я около вокзала, и вдруг летят три самолёта. Люди как закричат: Немцы! — и рассыпались в разные стороны. Я тоже в какой-то подъезд забежала. Вижу — бежит по площади женщина с девочкой на руках. Я ей кричу: Сюда! И тут один из самолётов сбросил бомбы. Женщина упала и ребёнка собой прикрыла. Я, ничего не помня, бросилась к ней. Вижу, она мёртвая. Тут милиция подоспела, женщину забрали, хотели и девочку взять.

Я прижала её к себе, думаю, ни за что не отдам, и сую им удостоверение райкомовского работника. Они говорят — иди. Я — в райком: Девчата, оформляйте мне ребёнка! Мать на глазах у меня убили… Они стали отговаривать: Как же ты работать будешь? Малышку в ясли не устроишь — они забиты.

А я взяла лист бумаги и написала заявление об увольнении: Не пропаду, — говорю, — буду гимнастёрки солдатам шить. Унесла я домой мою первую дочку — Катю. Уж как я любила её, как баловала… Ну, думаю, испорчу ребёнка, надо что-то делать. Зашла я как-то на свою бывшую работу, а они двух девчушек двойняшек, лет трёх, в детдом оформляют.

Я к ним: Отдайте их мне, а то я Катю совсем избалую. Так появились у меня Маша и Настя. Тут соседка парнишку привела шести лет, Петей звать. Его мать беженка, в поезде умерла, — объяснила она, — возьми и этого, а то у тебя — одни девки. Взяла и его. Живу с четырьмя малютками. Тяжело стало: и еду надо приготовить, и постирать, и за детьми приглядеть, да и для шитья гимнастёрок тоже нужно время — ночами их шила.

И вот, развешиваю как-то во дворе бельё, входит мальчик лет десяти, худенький такой, бледный, и говорит: — Тётенька, это ты детей в сыновья берёшь? Я молчу и смотрю на него. А он продолжает: — Возьми меня, я тебе во всём помогать буду, — и, помолчав, добавил: — И буду тебя любить. Как сказал он эти слова, слёзы у меня из глаз и полились. Обняла его: — Сыночек, а как звать тебя? — Ваня, — отвечает. — Ванюша, так у меня ещё четверо: трое девчонок да парнишка. Их-то будешь любить? А он так серьёзно отвечает: — Ну так, если сестры и брат, как не любить? Я его за руку, и в дом. Отмыла, одела, накормила и повела знакомить с малышами. — Вот, — говорю, — ваш старший брат Ваня. Слушайтесь его во всём и любите его.

И началась у меня с приходом Вани другая жизнь. Он мне как награда от Бога был. Взял Ваня на себя заботу о малышах, и так у него складно всё получалось: и умоет, и накормит, и спать уложит, да и сказку почитает. А осенью, когда я хотела оформить его в пятый класс, он воспротивился, решил заниматься самостоятельно, сказал: — В школу пойду, когда подрастут младшие. Пошла я к директору школы, всё рассказала, и он согласился попробовать. И Ваня справился.

Война закончилась. Я запрос о Фёдоре несколько раз посылала, ответ был один: пропал без вести. И вот однажды получаю письмо из какого-то госпиталя, расположенного под Москвой: "Здравствуй, Лиза! Пишет незнакомая тебе Дуся. Твой муж был доставлен в наш госпиталь в плохом состоянии: ему сделали две операции и отняли руку и ногу. Придя в себя, он заявил, что у него нет ни родственников, ни жены, а два сына погибли на войне. Но когда я его переодевала, то нашла у него в гимнастёрке зашитую молитву и адрес города, где он жил с женой Лизой. Так вот, — писала Дуся, — если ты ещё помнишь и ждёшь своего мужа, то приезжай, если не ждёшь, или замуж вышла, не езди и не пиши". Как же я обрадовалась, хоть и обидно мне было, что Фёдор усомнился во мне.

Прочитала я письмо Ване. Он сразу сказал: — Поезжай, мама, ни о чём не беспокойся. Поехала я к мужу… Ну, как встретились? Плакали оба, а когда рассказала ему о новых детях, обрадовался. Я всю обратную дорогу о них говорила, а больше всего о Ванюше. Когда зашли в дом, вся малышня облепила его: — Папа, папа приехал! — хором кричали.

Всех перецеловал Фёдор, а потом подошёл к Ване, обнял его со слезами и сказал: — Спасибо, сын, спасибо за всё. Ну, стали жить. Ваня с отличием закончил школу, пошёл работать на стройку, где когда-то начинал Фёдор, и одновременно поступил на заочное отделение в Московский строительный институт. Окончив его, женился на Кате. Двойняшки Маша и Настя вышли замуж за военных и уехали. А через пару лет женился и Пётр. И все дети своих дочек называли Лизами — в честь бабушки.

Борис Ганаго

Мой муж Фёдор построил дом. Автор: Борис Ганаго
0
Поделиться с друзьями:

Блокадная собака Трезор. Рассказ Александра Смирнова

размещено в: О войне | 0
Блокадная собака Трезор. Рассказ Александра Смирнова

НЕВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ.                    

В середине 1960-х годов в Ленинграде в районе Парголово сносили деревянные дома, освобождали место для нового жилого строительства.

Во дворе расселённого дома рабочие обнаружили удивительный объект – могилку, над которой возвышался обелиск с прикреплённой фотографией. С фотографии смотрел пёс с большими умными глазами – помесь "двортерьера" с гончей.

Подпись гласила: "Дорогому другу Трезору (1939 – 1945 гг.) от спасённых им хозяев". Было понятно, что памятник как-то связан с событиями блокады, и сносить его не стали, а через паспортный стол начали искать бывших жильцов дома.

Через неделю в тот двор пришёл седой мужчина и бережно снял фотографию собаки с обелиска. Сказал обступившим его строителям:

– Это наш Трезорка! Он спас нас и наших детей от голода. Я его фотографию повешу в новой квартире.

Мужчина рассказал удивительную историю.

Осенью 1941 года окраины северных районов города сравнительно мало страдали от обстрелов и бомбёжек, основные удары немцев приходились на центральную часть Ленинграда. Но голод пришёл и сюда, в том числе и в деревянный дом на четыре семьи, в каждой из которых были дети.

Общим любимцем двора был Трезорка – игривый и смышлёный пёс. Но в одно октябрьское утро в собачью миску, кроме воды, налить было нечего. Пёс постоял, видно, подумал. И исчез. Жители вздохнули с облегчением – не нужно смотреть в голодные собачьи глаза. Но Трезорка не пропал без вести. К обеду он вернулся домой, неся в зубах пойманного зайца. Его хватило на обед для всех четырёх семей. Требуху, лапы и голову отдали главному добытчику…

С тех пор Трезорка начал приносить зайцев почти ежедневно. Пригородные поля опустевших совхозов были заполнены неубранным урожаем – в сентябре к городу подступил фронт. Капуста, морковка, картофель, свёкла остались в грядах. Зайцам раздолье. Их расплодилось очень много.

В семьях двора регулярно варили бульоны из зайчатины. Женщины научились шить из шкурок тёплые зимние варежки, меняли их на табак у некурящих, а табак обменивали на еду.

Охотничьи походы Трезора подсказали ещё один спасительный маршрут: дети с саночками ходили на засыпанные снегом поля и выкапывали картофель, капусту, свёклу. Пусть подмороженные, но продукты.

Во время блокады в этом доме никто не умер. В новогодний вечер 31 декабря детям даже установили ёлку, и на ветках вместе с игрушками висели настоящие шоколадные конфеты, которые выменяли у армейских тыловиков на пойманного Трезором зайца.

Так и пережили блокаду. Уже после Победы, в июне 1945 года Трезор, как обычно, с утра отправился на охоту. А через час пришёл во двор, оставляя за собой кровавый след. Он подорвался на мине. Умный пёс, видимо, что-то почуял, успел отскочить, поэтому не погиб сразу. Умер уже в родном дворе.

Жители дома плакали над ним, как над ушедшим из жизни близким человеком. Похоронили его во дворе, поставили памятник. А когда переезжали в новое жильё – в суматохе забыли о нём.

Тот мужчина попросил строителей:

– Если сможете, не застраивайте могилу Трезора. Посадите на этом месте ель. Пусть у ребятишек-новосёлов зимой будет ёлка. Как тогда, 31 декабря 1941 года. В память о Трезорке.

Жители высотной новостройки уже привыкли, что возле одного из подъездов растёт большая красивая ель. И не многие знают, что она посажена в память о блокадной собаке. Спасшей от голода шестнадцать ленинградцев.

(С) Александр Смирнов, г. Санкт-Петербург

Блокадная собака Трезор. Рассказ Александра Смирнова
Блокадная собака Трезор. Рассказ Александра Смирнова
0
Поделиться с друзьями: