В воскресенье, рано утром, к Ивану Дегтяреву явился тесть, Наум Кречетов, нестарый еще, расторопный мужик, хитрый и обаятельный.
Иван не любил тестя; Наум, жалеючи дочь, терпел Ивана.
— Спишь? — живо заговорил Наум.
— Эхха!.. Эдак, Ванечка, можно все царство небесное проспать. Здравствуйте.
— Я туда не сильно хотел. Не устремляюсь.
— Зря. Вставай-ка… Поедем съездим за дровишками. Я у бригадира выпросил две подводы. Конечно, не за «здорово живешь», но черт с ним — дров надо. Иван полежал, подумал… И стал одеваться.
День был солнечный, ясный. Снег ослепительно блестел. В лесу тишина и нездешний покой. Ехать надо было далеко, верст двадцать: ближе рубить не разрешалось, Наум ехал впереди и все возмущался: — Черт те чего!.. Из лесу в лес — за дровами.
Иван дремал в санях. Мерная езда убаюкивала. Выехали на просеку, спустились в открытую логовину, стали подыматься в гору. Там, на горе, снова синей стеной вставал лес. Почти выехали в гору…
И тут увидели, недалеко от дороги, — пять штук. Вышли из леса, стоят, ждут. Волки. Наум остановил коня, негромко, нараспев заматерился: — Твою в душеньку ма-ать… Голубочки сизые. Выставились.
Конь Ивана, молодой, трусливый, попятился, заступил оглоблю. Иван задергал вожжами, разворачивая его. Конь храпел, бил ногами — не мог перешагнуть оглоблину. Волки двинулись с горы, Наум уже развернулся, крикнул: — Ну, што ты?! Иван выскочил из саней, насилу втолкал коня в оглобли… Упал в сани. Конь сам развернулся и с места взял в мах.
Наум был уже далеко.
— Грабю-ут! — заполошно орал он, нахлестывая коня. Волки серыми комками податливо катились с горы, наперерез подводам.
— Грабю-ут! — орал Наум. «Что он, с ума сходит? — невольно подумал Иван.
— Кто кого грабит?» Он испугался, но как-то странно: был и страх, и жгучее любопытство, и смех брал над тестем.
Скоро, однако, любопытство прошло. И смешно тоже уже не было. Волки достигли дороги метрах в ста позади саней и, вытянувшись цепочкой, стали легко нагонять. Иван крепко вцепился в передок саней и смотрел на волков.
Впереди отмахивал крупный, грудастый, с паленой мордой… Уже только метров пятнадцать — двадцать отделяло его от саней.
Ивана поразило несходство волка с овчаркой. Раньше он волков так близко не видел и считал, что это что-то вроде овчарки, только крупнее. Сейчас понял, что волк — это волк, зверь.
Самую лютую собаку еще может в последний миг что-то остановить: страх, ласка, неожиданный властный окрик человека. Этого, с паленой мордой, могла остановить только смерть. Он не рычал, не пугал…
Он догонял жертву. И взгляд его круглых желтых глаз был прям и прост. Иван оглядел сани — ничего, ни малого прутика. Оба топора в санях тестя. Только клок сена под боком да бич в руке.
— Грабю-ут! — кричал Наум. Ивана охватил настоящий страх.
Передний, очевидно вожак, стал обходить сани, примериваясь к лошади. Он был в каких-нибудь двух метрах… Иван привстал и, держась левой рукой за отводину саней, огрел вожака бичом. Тот не ждал этого, лязгнул зубами, прыгнул в сторону, сбился с маха…
Сзади налетели другие. Вся стая крутнулась с разгона вокруг вожака. Тот присел на задние лапы, ударил клыками одного, другого…
И снова, вырвавшись вперед, легко догнал сани. Иван привстал, ждал момента… Хотел еще раз достать вожака. Но тот стал обходить сани дальше. И еще один отвалил в сторону от своры и тоже начал обходить сани-с другой стороны. Иван стиснул зубы, сморщился…
«Конец. Смерть». Глянул вперед. Наум нахлестывал коня. Оглянулся, увидел, как обходят зятя волки, и быстро отвернулся.
— Грабю-ут!
— Придержи малость, отец!.. Дай топор! Мы отобьемся!..
— Грабю-ут! — Придержи, мы отобьемся!.. Придержи малость, гад такой!
— Кидай им чево-нибудь! — крикнул Наум. Вожак поравнялся с лошадью и выбирал момент, чтоб прыгнуть на нее. Волки, бежавшие сзади, были совсем близко: малейшая задержка, и они с ходу влетят в сани — и конец. Иван кинул клочок сена; волки не обратили на это внимания.
— Ты придержи! — Гляди, кидаю! — Наум бросил на обочину дороги топор.
Иван примерился… Прыгнул из саней, схватил топор… Прыгая, он пугнул трех задних волков, они отскочили в сторону, осадили бег, намереваясь броситься на человека. Но в то самое мгновение вожак, почувствовав под собой твердый наст, прыгнул. Конь шарахнулся в сторону, в сугроб…
Сани перевернулись: оглобли свернули хомут, он захлестнул коню горло. Конь захрипел, забился в оглоблях. Волк, настигавший жертву с другой стороны, прыгнул под коня и ударом когтистой лапы распустил ему брюхо повдоль.
Три отставших волка бросились тоже к жертве. В следующее мгновение все пять рвали мясо еще дрыгавшей лошади, растаскивали на ослепительно белом снегу дымящиеся клубки сизо-красных кишок, урчали, Вожак дважды прямо глянул своими желтыми круглыми глазами на человека…
Все случилось так чудовищно скоро и просто, что смахивало скорей на сон. Иван стоял с топором в руках, растерянно смотрел на жадное, торопливое пиршество. Вожак еще раз глянул на него…
И взгляд этот, торжествующий, наглый, обозлил Ивана. Он поднял топор, заорал что было силы и кинулся к волкам. Они нехотя отбежали несколько шагов и остановились, облизывая окровавленные рты. Делали они это так старательно и увлеченно, что, казалось, человек с топором нимало их не занимает.
Впрочем, вожак смотрел внимательно и прямо. Иван обругал его самыми страшными словами, какие знал, Взмахнул топором и шагнул к нему…
Вожак не двинулся с места. Иван тоже остановился.
— Ваша взяла, — сказал он.
— Жрите, сволочи. — И пошел в деревню. На растерзанного коня старался не смотреть. Но не выдержал, глянул… И сердце сжалось от жалости, и злость великая взяла на тестя. Он скорым шагом пошел по дороге.
— Ну погоди!.. Погоди у меня, змей ползучий. Ведь отбились бы и конь был бы целый. Шкура. Наум ждал зятя за поворотом. Увидев его живого и невредимого, искренне обрадовался: — Живой? Слава те господи! — На совести у него все-таки было нелегко.
— Живой — откликнулся Иван.
— А ты тоже живой? Наум почуял в голосе зятя недоброе. На всякий случай зашагнул в сани.
— Ну, что они там?..
— Поклон тебе передают. Шкура!..
— Чего ты? Лаешься-то?..
— Счас я тебя бить буду, а не лаяться. — Иван подходил к саням. Наум стегнул лошадь.
— Стой! — крикнул Иван и побежал за санями.
— Стой, паразит! Наум опять нахлестывал коня… Началась другая гонка: человек догонял человека.
— Стой, тебе говорят! — крикнул Иван.
— Заполошный! — кричал в ответ Наум.
— Чего ты взъелся-то? С ума, что ли, спятил? Я-то при чем здесь?
— Ни при чем?! Мы бы отбились, а ты предал!..
— Да где же отбились?! Где отбились-то, ты што!
— Предал, змей! Я тебя проучу малость. Не уйдешь ты от меня, остановись лучше, Одного отметелю — не так будет позорно. А то при людях отлуплю, И расскажу все… Остановись лучше!
— Сейчас — остановился, держи карман! — Наум нахлестывал коня.
— Оглоед чертов… откуда ты взялся на нашу голову!
— Послушай доброго совета — остановись! — Иван стал выдыхаться.
— Тебе же лучше: отметелю и никому не скажу.
— Тебя, дьявола, голого почесть в родню приняли, и ты же на меня с топором! Стыд-то есть или нету?
— Вот отметелю, потом про стыд поговорим. Остановись! — Иван бежал медленно, уже далеко отстал, И наконец вовсе бросил догонять. Пошел шагом.
— Найду, никуда не денешься! — крикнул он напоследок тестю. Дома у себя Иван никого не застал: на двери висел замок. Он отомкнул его, вошел в дом. Поискал в шкафу…
Нашел недопитую вчера бутылку водки, налил стакан, выпил и пошел к тестю. В ограде тестя стояла выпряженная лошадь.
— Дома, — удовлетворенно сказал Иван.
— Счас будем уроки учить. Толкнулся в дверь — не заперто. Он ждал, что будет заперто. Иван вошел в избу… Его ждали: в избе сидели тесть, жена Ивана и милиционер. Милиционер улыбался: — Ну что, Иван?
— Та-ак… Сбегал уже? — спросил Иван, глядя на тестя.
— Сбегал, сбегал, Налил шары-то, успел?
— Малость принял для… красноречия. — Иван сел на табуретку.
— Ты чего это, Иван? С ума, что ли, сошел? — поднялась Нюра.
— Ты што?
— Хотел папаню твоего поучить… Как надо человеком быть.
— Брось ты, Иван, — заговорил милиционер, — Ну, случилось несчастье, испугались оба… Кто же ждал, что так будет? Стихия.
— Мы бы легко отбились. Я потом один был с ними…
— Я же тебе бросил топор? Ты попросил, я бросил. Чего еще-то от меня требовалось?
— Самую малость: чтоб ты человеком был, А ты — шкура. Учить я тебя все равно буду.
— Учитель выискался! Сопля… Гол как сокол, пришел в дом на все на готовенькое да еще грозится. Да еще недовольный всем: водопроводов, видите ли, нету!
—Да не в этом дело, Наум, — сказал милиционер, — При чем тут водопровод?
— В деревне плохо!.. В городе лучше, — продолжал Наум.
— А чево приперся сюда? Недовольство свое показывать? Народ возбуждать против Советской власти?
— От сука! — изумился Иван. И встал. Милиционер тоже встал.
— Бросьте вы! Пошли, Иван…
— Таких взбудителев-то знаешь куда девают? — не унимался Наум.
— Знаю! — ответил Иван.
— В прорубь головой… — И шагнул к тестю. Милиционер взял Ивана под руки и повел из избы. На улице остановились, закурили.
— Ну не паразит ли! — все изумлялся Иван.
— И на меня же попер.
— Да брось ты его!
— Нет, отметелить я его должен.
— Ну и заработаешь! Из-за дерьма.
— Куда ты меня счас?!
— Пойдем, переночуешь у нас… Остынешь. А то себе хуже сделаешь. Не связывайся.
— Нет, это же… што ж это за человек?
— Нельзя, Иван, нельзя: кулаками ничего не докажешь. Пошли по улице по направлению к сельской кутузке.
— Там-то не мог? — спросил вдруг милиционер.
— Не догнал! — с досадой сказал Иван.
— Не мог догнать.
— Ну вот… Теперь — все, теперь нельзя.
— Коня жалко.
— Да…
Замолчали. Долго шли молча.
— Слушай: отпусти ты меня. — Иван остановился.
— Ну чего я в воскресенье там буду?! Не трону я его.
— Да нет, пойдем. А то потом не оберешься… Тебя жалеючи, говорю. Пойдем счас в шахматишки сыграем… Играешь в шахматы? Иван сплюнул на снег окурок и полез в карман за другой папироской.
М А Р Г А Р И Т К А Виктория смотрела в окно своей квартиры на двенадцатом этаже и не видела ничего, кроме белых метельных полос, то густых, то становившихся жиденькими, призрачными. Февраль выдался настоящим, вьюжным, снежным.
« Февраль – кривые дорожки»,- когда-то говорила её баба Паня. Бедные дворники сбились с ног, возводя толстые стены из сгребаемого снега и проклиная это белое великолепие.
Под свист метелей и вой злого ветра Виктория целыми днями лежала на диване, изредка заставляя себя сходить в магазин и приготовить какую-нибудь немудрёную еду. Не хотелось есть, не хотелось ничего делать, не хотелось никого видеть.
Иногда за окном что-то менялось. Светлело, снег прекращался. Тогда становились видны жучкИ машин, снующих по улицам, движущиеся фигурки людей, сверху похожих на маленьких ползущих букашек. Деревья не доросли до её этажа, остались внизу, а птицы иногда заглядывали в окошки, путая стекло с воздухом и удивляясь впечатлениям. Потом пролетали стаей мимо окон Виктории, садились на землю и отсюда казались маленькими движущимися точками.
Колорит не менялся, серое соседствовало с белым или чёрным. Только однажды в кухонном окне появилась забавная синичка, любопытно заглянувшая внутрь блестящим глазком. Её ярко-жёлтые перышки на грудке напомнили Виктории, что в мире ещё остались и другие цвета, кроме черного, белого и серого…
Она даже улыбнулась крошечной гостье, но птичка быстро улетела. А Виктория, вздохнув, опять побрела к дивану… Закрыв глаза, она вспоминала эпизоды своей жизни. Словно к калейдоскопе, мелькали разные картинки. …. Вот она маленькая девочка в нарядном пёстром платьице, крепко держится за руки молодых, улыбающихся родителей, которые, подняв повыше, переносят её через лужу. В луже плещется солнце, воздух пахнет прошедшим дождём, и в груди девочки застряла радость. Мир вокруг яркий, отмытый тёплым дождиком, в нём красота и доброта. …Школьница Вика идёт с подружками из школы. Нет, не идёт, а бежит вприпрыжку, размахивая портфелем, рассуждая о чём-то очень важном , успевая на ходу сорвать ветку сирени, насладиться её ароматом. Впереди – лето, каникулы, радость!… …Вот она уже студентка, с модной стрижкой, в короткой юбке. Под тонкими дугами бровей огромные карие глаза. Рядом однокурсник Витька, очкарик-паж при королеве, хвостом таскающийся за ней. Но ей, конечно же, нужен настоящий король или, в крайнем случае, принц. Пока на горизонте ни того, ни другого. …А вот уже её свадьба. Как хороша невеста Вика в длинном свадебном платье, в фате на замысловато уложенных волосах! С какой любовью смотрит на неё жених…
Нет, не король и не принц. Всё тот же Витька, по-прежнему глядящий на неё глазами преданного пажа, готовый для неё хоть луну с неба достать, хоть звезду снять. Яркий плакат « Виктор + Виктория= Победа!»…
Когда же всё успело так измениться?! Когда мир успел потерять былые яркие краски и чувства? Всё незаметно произошло. Жизнь перестала быть похожей на разноцветные картинки калейдоскопа. Радостей поубавилось, а тревог, забот и печалей становилось всё больше.
Друг за другом родились мальчишки, Славка и Федя. Росли трудно, часто болели. Вика разрывалась между работой и домом. Бабушки были ещё молодыми, работали, не могли много помогать с детьми.
А потом страна рухнула. Месяцами не платили зарплату, магазины тревожили пустыми прилавками и какими-то космическими ценами, китайская кофточка на рынке стоила триста тысяч, а куртка больше миллиона.
Витька из худенького пажа уже превратился в солидного дяденьку, пытающегося найти подработки, благо профессия архитектора стала востребованной, а «новые русские» вкладывали наворованные деньги в дворцы-усадьбы с башенками.
Он и по вечерам раскладывал бесконечные чертежи на большом столе, и Вика, уложив мальчишек, тоже ему помогала. Так и выжили. Часть заработанного Виктор брал дефицитными продуктами, так что семья не голодала. И после денежной реформы можно было откладывать понемногу деньги, предпочитая, правда, всё же доллары, а не рубли, называвшиеся теперь презрительно «деревянными». Вроде бы самое трудное было позади.
Мальчишки уже превратились в подростков – крепышей. Квартира – трёшка. Дачка за городом. Потом роскошный загородный дом. Куплено две квартиры в новых высотках, это называлось « вложить деньги в недвижимость». Но, но, но…
В глазах Виктора Виктория читала теперь не любовь, восхищение и пажескую верность, а всё чаще усталость и равнодушие. А потом случайно увидела его с незнакомой красивой женщиной. Они шли по улице в обнимку и о чём-то оживлённо разговаривали. Больше всего Викторию поразила улыбка Виктора, прежняя, юношеская. Она давно не видела его таким счастливым.
Разговор, состоявшийся тем же вечером, обозначил дальнейшее существование их семьи. Оказывается, Виктор всё уже решил. У сыновей опасный переходный возраст, поэтому он останется в семье до того времени, пока они не вырастут и не станут жить самостоятельно. У его новой пассии, как поняла Вика, ситуация была такая же и семью рушить она тоже пока не собиралась.
Вика не спала всю ночь, думала, представляла другие варианты. Но решила, что муж прав. С сыновьями ей одной не справиться, это главный факт. Так и стали жить – чужие наедине, дружная семья напоказ.
Наверное, тогда и начались у Вики проблемы с мировосприятием. Лицемерие во спасение? Бывает ли такое? Часто она была готова всё это мнимое благополучие разрушить…
Но видела счастливые глаза мальчишек, серьёзный взгляд из-под очков Виктора – и крик отчаяния, готовый вырваться, затихал в горле. Тогда она подсела на снотворные и успокоительные и потом без них уже не могла обойтись, слишком сильной была душевная боль. Завела себе любовника, женатика, но её это не тревожило, он просто входил в схему её лекарственной терапии. Так и шла жизнь.
Мальчишки друг за другом окончили школу, потом институты. Женились оба рано, ещё когда были студентами. Оба получили строительные специальности, уехали по приглашению на перспективные стройки области (тут уж отец посодействовал, знакомства в ход пустил).
Наконец-то состоялся их официальный развод. Имущество поделили без суда. На загородный дом, где прошли самые горькие годы жизни, Виктория не претендовала. Для себя попросила квартиру в одной из высоток, машину. Старая дачка тоже отошла к ней, она давно никому не была нужна.
Кроме того, у неё появился солидный счёт в банке. Виктор, бывший её паж, сохранил-таки благородство в память о юношеской любви. Да и за прошедшие годы его любовь к новой пассии, видимо, несколько уменьшилась, он даже предложил Вике вовсе не разводиться, но тут она была непреклонна. Уж если пажи изменяют…нет…
В общем, расстались друзьями, иногда встречались у сыновей на праздниках, навещали внуков. Вика ушла с работы, денег на жизнь ей вполне хватало. У сыновей тоже мальчишки родились, у Славки – Саша, у Феди – Илюша.
А Виктории так внучку хотелось! Чтоб косички плести, платьишки красивые покупать… Часто ездила на помощь, если внуки болели, помогала быт налаживать.
А в одно «прекрасное» время поняла, что в её помощи больше не нуждаются. В гости сыновья зовут уже скорее из вежливости, внуки выросли и находят с бабушкой очень мало тем для общения, они давно переросли их совместные шумные игры. Все сказки прочитаны, все конструкторы собраны.
«В общем, Вика, никому ты не нужна», — сделала Виктория горький вывод и поселилась на двенадцатом этаже двадцатиэтажной высотки. Отделилась от суетного мира тишиной. Зимой. Белесым небом. Визитами птичек.
Неизвестно, сколько бы продолжалось это затворничество, если бы не Лариска. Лариска – подружка с детства, вместе и в сад ходили, и в школу, полжизни в одном дворе прожили. Из всех подруг и приятельниц только она как-то умудрилась остаться для Виктории близким человеком.
Лариска, очень деятельная по натуре, была для неё в последнее время окошечком в мир. Виктория общалась по телефону только с сыновьями и с ней. Причём понимала, что если она не будет отвечать, то Лариска со свойственной ей энергией тайфуна разнесёт их двадцатиэтажку на мелкие кусочки.
Отвечала. Но односложно и сухо. Подругу это не устроило, и она как-то под вечер начала штурм. Сначала трезвонила в дверь. Виктория не открывала. Потом стала телефонными звонками изводить. Пришлось открыть. — Таааак, — вбежав в квартиру, окинув пространство взглядом, угрожающе произнесла Лариска.
– Ты что, в спячку впала? Что за анабиоз? Я уже в МЧС звонить хотела! Подруга сбросила пальто, подбежала в окну, раздвинула тяжелые шторы. В комнату прорвался солнечный свет, осветил диван со скомканным пледом, тарелку с чем-то уже засохшим, кружку с остатками кофе на столе, огрызок яблока. — Ага, и не обедала, конечно, — бурчала под нос Лариска, унося на кухню грязные тарелки. Оценила содержимое холодильника, вздохнула. — Алё, гараж! – села на диван рядом с подругой, взяв её руку в свою.
– Давай рассказывай, что приключилось? Зима кончается, медведи проснулись… Я торт принесла, чай будем пить. Одевайся! Пижаму долой! Виктория понимала, что Лариска не отстанет, вздохнула и отправилась в ванную. Вышла оттуда освежённая, причёсанная, в домашнем симпатичном костюме. — Ну вот, хоть на человека стала похожа, а не на привидение лохматое с двенадцатого этажа! – довольно констатировала подруга.
– Садись, чаёвничать будем. За чаем Виктория оживилась. Общение с подругой не стало, на удивление, обременительным для неё. Наверное, устала всё-таки сама от своего отшельничества. Даже улыбалась, слушая рассказы Лариски об общих знакомых, заряжаясь энергией подружки.
Лариска глянула на часы, о чем-то вспомнила, вскочила и стала собираться, на ходу давая ценные указания: — Шторы в стирку! Влажная уборка! Завтра к вечеру ужин готовь, я приду! Ты, мать, не забыла, что у тебя завтра день рождения? Что, правда забыла? Во до чего дожила! И таблетки свои выброси, хватить спать!
Дверь захлопнулась. Виктория опять по привычке побрела к дивану, но передумала и подошла к окну. Пришлось зажмуриться: заходящее солнце слепило глаза. Не было снега и метели, небо чистое, ярко-голубое.
Она инстинктивно открыла окно. В комнату ворвался совсем весенний воздух, пахнущий непередаваемо, проталинами и свежестью первых луж. Вверху отчаянно громко верещали воробьи. Внизу белый цвет снега сменился на серый с тёмными чёрточками освободившейся земли. Только машины-жучкИ и люди-букашки мельтешили по-прежнему.
Виктория с наслаждением вдохнула воздух. Неужели уже весна? Утром проснулась рано. Попила кофе, осмотрелась. Фу, сколько пыли, по углам аж в шарики скатывается. Провела пальцем по зеркалу – осталась на серой пыльной поверхности блестящая полоска.
Принялась за работу. Через три часа квартира блестела. Окна сияли чистотой. Вместо тяжёлых тёмных штор повесила светлые голубенькие. Виктория взглянула на часы, бегом помчалась в магазин.
К вечеру праздничный ужин был готов. Она сходила в душ, надела своё любимое платье. Подвела глаза, губы подкрасила. А тут и Лариска подоспела, с цветами и красивой жемчужной брошью в подарок. Только ахнула, оглядевшись: — Ну, не ожидаааала…. Как ты за день столько успела… В прежнюю красотку превратилась! И салат мой любимый приготовила. Молодчина!
Отчего-то Виктории было очень приятно слышать похвалу. Наверное, потому, что её давно никто ни за что не хвалил. Вечер прошёл замечательно. Звонили сыновья, поздравляли. Внуки заявляли, что скучают и любят.
Даже Виктор вспомнил, в гости набивался, но Виктория отказала. Вспоминали с Лариской детство, молодые годы с кучей смешных историй. Винца выпили, вкусно поели. Перед уходом Лариска опять командирский тон включила: — Значит, так! Тебе срочно нужна перемена обстановки! Спускайся со своих небес на грешную землю! Я всё придумала. Ты уезжаешь на дачу. — На какую дачу, Лариса? Бог с тобой! Там, наверное, руины, никто лет восемь не был! — Никакие не руины! Мы с мужем недавно были в том районе, мимо проезжали, я ещё внимание обратила, что дом стоит себе крепенько. И немаленький домик-то!
Виктория вспомнила, как они с мужем эту дачу строили. На месте почти развалившегося домика бабы Пани, уже крыша была дырявая. В нём после бабушкиной смерти никто не жил. Вынесли иконы, альбомы с фотографиями, кое-какие дорогие сердцу, как память, вещи. Остальное бульдозером сгребли, домишко-то маленький был.
На его месте начали дачу возводить. Девяностые годы, магазины пустые, муж где-то доставал кирпич, цемент, доски. Не до выбора было, лепили из того, что есть. Достаточно убогонькое строение получилось, но и ему рады были. Мальчишек на лето вывозили. Виктория и сама все каникулы проводила раньше у бабы Пани, на свежем воздухе и парном молоке…
Позже муж обшил дачу сайдингом, сразу другой вид, благородный. Открытую террасу пристроил. Модный в то время камин соорудил. А потом, когда появился загородный дом, необходимость в даче отпала. Продавать как-то не хотелось, хотя звонили из деревни и спрашивали. Но идея Лариски её не вдохновила. — Лар, это идея фикс! Какая дача? Там же печка, нужно топить, дров нет. На улице снег ещё лежит. Ты куда меня отправить хочешь? На погибель? — Вика, не паникуй! Ты засиделась на своих небесах, от безделья с ума сходишь. По земле походишь, воздухом подышишь, мозги просветлеют. В общем, всё решено! На сборы тебе две недели. А я своего Андрюшку отправлю на разведку, пусть наладит всё, печку проверит, дров привезёт. Водопровод подключит. Да, и машину твою в гараже посмотрит. Ищи ключи, завтра заеду! И Лариска хлопнула дверью. Виктория покачала головой, улыбнулась. Нет, не отстанет ведь. А, может, и вправду поехать? Там бор такой шикарный, речка. Гулять будет, воздухом дышать, книжки читать.
Скоро тепло, птички, цветочки. И Виктория начала сборы. Купила новые шторы, скатерти, пледы. Подушки и одеяла. Вёдра и тазики. Кое-что из одежды. Книжек новеньких. Посуду отобрала. Всё упаковала по коробкам. За неделю управилась.
Лариска заехала, сказала, что муж печку наладил,камин, забор поправил. А дров много, в сарае и под навесом. Виктория вспомнила, что, когда бабушкин дом сносили, сарай не трогали. Он почти новый тогда был.
Переезжала в конце марта. Весна оказалась ранней, снега не было уже даже в лесу. Лариска трещала о чём-то рядом, а Виктория не могла глаз отвести от мелькающих видов.
Как здесь всё поменялось! Вместо грязной ухабистой дороги – асфальт. Новые яркие автобусные остановки радовали взгляд. Возле деревни, где они в детстве на полянке с подружками играли, теперь вырос молодой сосновый лес…
Машина довольно урчала, Виктория улыбалась. Она уже больше года не садилась за руль, теперь поняла, как соскучилась по своей машине, вот этому чувству единения с ней.
Пока доехали, разгрузили вещи, перекусили, уже стало темнеть. Лариска не осталась ночевать, на завтра у неё были свои, как всегда грандиозные, планы.
Виктория проводила её до автобуса, не спеша возвращалась. Отвыкла она от деревенской тишины, лишь изредка прерываемой лаем собак или шумом проезжающей одинокой машины. К вечеру заметно посвежело. Виктория зашла в дом, осмотрелась. Нет, уборка – это уже завтра, а сегодня – спать. Прилегла на широкую кровать, завернулась в пушистый плед .
Татьяна Тихомирова ( продолжение следует)
Маргаритка ( продолжение) О чём-то подумать хотела, но, едва голова коснулась подушки, сразу же заснула. Без всяких таблеток. Почти как в далёком детстве. Утром рано проснулась. Было уже светло. День заметно прибавился. Осмотрелась, лёжа определила фронт работ. Солнышко поднималось, пока ещё робко освещая двор. Виктория, закутавшись в плед, вышла на крыльцо.
Присела на скамейку, вспомнила, как маленький Славка однажды с этой скамейки упал, нос разбил. У забора ещё песочница сохранилась, правда, песка в ней уже не было, сухие былинки прошлогодней травы колыхались под утренним ветерком. Лужицы во льду, по ночам пока холодно. Виктория ощутила в душе какую-то давно забытую умиротворённость, лёгкость. Хорошо, что она сюда приехала.
И замелькали деньки её деревенской жизни. Очень быстро бежало время. Сначала в доме порядок наводила, всё отмыла, обиходила. А там и на улице потеплело, дни ясные, прозрачные стояли, такие только весной бывают. Мусор убрала, клумбы интересные придумала, даже грядки под зелень вскопала.
Дом их стоял немножко поодаль, на отшибе, ближе к лесу. Управившись с основными делами, Виктория стала ходить на прогулки в лес. Её всё удивляло и радовало: и шустрая белочка, уронившая сверху шишку, и проснувшиеся в своём лесном дворце хлопотливые муравьи, и первые робкие, но такие милые цветки мать-и-мачехи, тянущие свои лимонные головки к солнцу…
Телефон иногда целый день в руки не брала, а, опомнившись, искала: вдруг кто звонил и переживает за неё. Переживала в основном Лариска. Она приезжала по выходным, привозила вкусненького, ходила с Викторией гулять, завидовала ей, сокрушалась, что отпуск у неё самой только в августе.
Викторию нисколько не тяготило одиночество, занятий было хоть отбавляй. Примерно раз в неделю выбиралась « в центр», в магазин, расположенный в центре села, на площади с сохранившимся из прошлого памятником Ленину.
Общаясь со словоохотливой продавщицей и покупательницами, узнала нескольких девчонок из детства. Конечно, теперь это были уже бабушки, а не девочки, да и в ней, солидной дамочке, никто не признавал тонконогую светловолосую Вику из « крайнего дома».
Приглашала их на чай, « девчонки» охотно приходили со своими гостинцами: вареньем, молоком, настоечкой на травах. Устраивали девичники на открытой веранде, с воспоминаниями и песнями, иногда далеко за полночь расходились.
А свою лучшую деревенскую подружку Любашу Виктория сразу узнала по не потерявшим яркость голубым глазам и кудрявым, теперь уже седым, волосам. Любаша жила ближе всех и частенько приходила просто поболтать.
Вот и май яркими тюльпанами хвастается, черёмуховой метелью метёт, запахом сирени дурманит. Соловьи так громко пели у лесного прудика, что Виктория даже с закрытыми окнами спать не могла.
Однажды утром после такой бессонно – соловьиной ночи, зевая, отправилась погулять. День обещал быть погожим, солнце смело катилось по безоблачному небу. Росинки блестели на молоденькой травке.
Виктория шла по своей тропинке, у неё уже сложился маршрут утренней прогулки. Обогнула берёзовый перелесок и отправилась в обратный путь. И вдруг заметила неподалёку от тропки маленькую девочку.
Это было так неожиданно, что Виктория даже вздрогнула. Откуда в восемь утра здесь мог появиться ребёнок? Рядом пруд, дальше лес. А девочка в туфельках на босу ногу и лёгком платьице. Золотистые волосы не причёсаны, распущены по плечам.
Девочка что-то высматривала в траве и шептала под нос : — Ну, где же ты? Иди ко мне, я тебя унесу домой, там цветочки. Будешь там жить. А потом полетишь на небо. Виктория подошла поближе, осторожно, чтобы не напугать девочку. Присела рядышком на корточки: — Это что тут за утренняя фея по траве гуляет, с кем-то беседует? А? Девочка ничуть не испугалась, взглянула на Викторию большими серыми глазами и ответила: — Никакая не фея. Фея – это тётенька – волшебница, а я просто девочка. Вчера мы с дедом божьих коровок тут насобирали и возле дома на цветочки выпустили. А они улетели, вечером их уже не было. Вот я и пришла за ними опять. И девочка показала пустой спичечный коробок. — Но маленьким девочкам нельзя одним далеко от дома уходить. Разве тебя мама с папой не учили этому? Девочка, снова склонившись над травой и отводя рукой в сторону мешавшие ей волосы, ответила: — А у меня нет мамы и папы. Они на небе живут. И коровка может на небо улететь, нужно посадить её на пальчик и сказать: Божья коровка, улети на небо, Принеси мне хлеба, Чёрного и белого, Только не горелого! И она улетит. Маме и папе привет от меня передаст. Скажет, что я очень скучаю… — Так, может быть, вчера твои божьи коровки уже улетели на небо? И привет передали… — Нееет… Я же им ничего не говорила, не успела, они сами улетели. Значит, и не передадут привет.
И девочка продолжала внимательно вглядываться в траву. Потом вздохнула: — Нету. Наверное, спят ещё. Надо потом прийти. — Ну, а имя есть у тебя, отважная путешественница? — Есть, конечно. Я Рита. — Значит, Маргарита? – уточнила Виктория. — Нет, просто Рита, — нахмурила брови девочка. — Да, Рита. А полностью – Маргарита. Вырастешь большая, тебя все будут звать Маргарита. Меня, когда я маленькая была, звали Вика. А теперь давно уже – Виктория.
Девочка недоверчиво улыбнулась, не поверив, что такая большая тётенька была девочкой Викой. Сорвав маленький бело-розовый цветок маргаритки, Виктория протянула его девочке: — Вот это твой цветок, маргариткой называется. Видишь, их здесь целая полянка.
Рита, улыбаясь, тоже сорвала несколько цветков, понюхала их. — Мой сын, когда был такой же, как ты, стишок знал про этот цветок: — Две подружки, две улитки Увидали маргаритки. Очень нежные цветочки Невысокого росточка. Словно солнышки цветные, Маргаритки полевые.
Рита разглядела цветочки, согласилась: — Да, похожи на солнышки… А где ваш сын? — У меня два сына. Они выросли и уехали, — вздохнула Виктория, опять присев на корточки.
И вдруг девчоночка порывисто обняла Викторию, прошептала на ухо: — Ты не плачь! Они приедут! – и погладила её холодной ручкой по голове.
Виктория от неожиданности и вправду чуть не заплакала. Прижала к себе худенькое тельце, погладила по волосам, пахнущим смесью душистых травок и молочка. — Конечно, приедут! – бодро сказала, вставая.
– А ты вся ледяная. Замёрзла? — Да, немножко, — призналась Рита.
— А ты можешь звать меня Маргаритка? — С удовольствием, — улыбнулась Виктория.
– Маргаритка, шагом марш отсюда! Пусть твои коровки — бурёнки сны свои досмотрят, потом к ним придёшь. И, взявшись за руки, они весело зашагали по направлению к деревне. По дороге Вика узнала, что живёт девочка с дедом. В городе у них квартира, а здесь дом, они летом здесь живут, дед рыбу ловит, а она рисует, буквы учит. — Сколько же лет тебе? – поинтересовалась Виктория. — Скоро целых пять! — ответила девочка.
– В конце лета будет. Дошли до дома Виктории. Она решила напоить девочку чаем, та в своем легком платьице вся дрожала. Укутала её в тёплый плед. Пока чайник кипел, заплела волосы в красивую косичку, перевязала атласным бантиком от какой-то подарочной коробки.
Маргаритка с удовольствием попила чаю с бутербродом, покрутилась у большого зеркала, любуясь косичкой. Засобиралась домой: — Дед с утра на рыбалке, а я ушла без спросу. Ругаться будет. Виктория провожала её, вела Маргаритку за руку, а та рассказывала, какие они с дедом буквы выучили, какие слова из них можно составить. — Вон дедуля идёт! – показала пальчиком на появившегося на дороге мужчину и побежала ему навстречу. — Вы уж не ругайте её!- подойдя к ним, попросила Виктория.
– Это я девочку задержала, она замёрзла, мы чай пили. Что-то неуловимо знакомое мелькнуло в глазах высокого седого мужчины. Он внимательно смотрел на Викторию и молчал. Потом поблагодарил и быстрым шагом, крепко держа внучку за руку, пошёл по дороге. — Странный какой! – подумалось.
– Бука! В обед забежала Любаша. Лукаво улыбаясь, спросила: — Ну что, встретилась с Серёжкой? Видела я, как вы разговаривали на дороге. — С каким Серёжкой? – не поняла Виктория. — Как с каким? Неужто забыла? У вас же любовь была. Скажешь, нет?
И только теперь Виктория поняла, почему дедушка Маргариты показался ей знакомым… Сказали бы ей шестнадцатилетней, что однажды спустя годы она не узнает Сергея, Серёжку, Серьгу… Она, правда, и не разглядывала его, но всё же… — Не повезло мужику в жизни, — вздыхала Любаша.
— Жена болезненная попалась, врачи запрещали ей рожать, а она не послушалась, дочку родила. Но не выдержало сердце, умерла, когда дочке полгодика только было. Мать растить помогала.
Красивая дочка была, в деревню приезжала с отцом. Замуж долго не выходила, потом явилась с мужем и с девчушкой маленькой. Такая приятная была, приветливая…
А через год Серёжка один с девочкой, внучкой, приехал. Весь седой. Сказал, погибли и дочь, и зять. На машине разбились. Вот и растит теперь девчоночку один. Такая судьба горькая.
После того, как Любаша ушла, Виктория достала старые фотографии. Дотемна сидела, разглядывала, вспоминала. Вот баба Паня, маленькая, шустрая, в белом платочке. Вот родители молодые, счастливые, мама хохочет, запрокинув голову…
Она, Виктория, от возраста голыша до взрослой барышни с распущенными волосами и в модной коротенькой юбочке. А вот и Сергей на двух фотках, на одной вполоборота с другом Вовкой, а на другой в футбольных воротах стоит, вратарь. Виктория улыбнулась.
И ещё его фотография, « визитка» из фотоателье. Серьёзный такой, причёсанный, а непослушные волосы всё равно торчат. На обороте дата и жирные точки, десять штук, по ним легко прочитать: «Я тебя люблю»….
Виктория вспомнила их встречи. Он сюда к родственникам приезжал, вроде к тётке, тоже каждое лето. Большая компания городских ребят собиралась, их так и звали всегда дачниками. На речке целыми днями пропадали, на велосипедах гоняли, играли в « колечко», «испорченный телефон», « ручеёк»… да во что только ни играли!
Серёжка всегда на неё поглядывал, и в играх рядом был, в бадминтон играть учил… А после девятого класса, в последнее свободное лето, у них прям роман разгорелся, со свиданиями и даже поцелуями…
На речке ива была у самой воды, они там встречались. Виктория улыбнулась. Увы, жил он в другом городе, разъехались, сначала письма писали, потом заглохло всё… Взрослая жизнь началась. Больше она ничего не знала о его жизни.
На следующее утро в дверь постучали. « Открыто!» — крикнула Виктория. И сердце вдруг трепыхнулось. Это был он, Сергей. Теперь-то она его сразу узнала, та же улыбка, те же непослушные волосы, только седые. И глаза те же, серые, только будто пеплом бедЫ подёрнуты, никогда больше не станут весёлыми и лукавыми, как когда-то давно. — Ну, здравствуй, Вика! – выдохнул Сергей.
– Прости, что я вчера повёл себя по-дурацки, как мальчишка. Не ожидал встретить. А ты ведь не узнала меня, правда? — Не узнала, — грустно призналась Вика.
– Целая жизнь прошла… Мне потом Любаша вкратце о тебе рассказала. Нелёгкая доля тебе выпала, ты держись, Серёж. Внучка у тебя просто прелестная! — Да, ты ей тоже понравилась, — грустно улыбнулся Сергей.
– Все разговоры про Вику. — Серёж, я бы с удовольствием с ней возилась. Я здесь одна скучаю, дел особо нет. Гулять с ней могу. А? — Вик, мне завтра уехать надо на весь день. Может быть, ты с Ритой побудешь? Не хочется тащить с собой, — вопросительно взглянул на неё Сергей. — Да я с удовольствием! Мне только в радость! — Ну спасибо тебе, — выдохнул Сергей.
– А то по жаре ребёнка мучить… Меня обычно соседка выручала, а нынче приболела, не может… — Не переживай, всё хорошо будет! – Виктория дотронулась до его руки. — А, забыл совсем! – смутился Сергей.
– Вот рыбы утром поймал, возьми. Два судачка маленьких. Да бери, бери, я уже на рыбу смотреть не могу, и Ритулька не очень любит её.
Чем только ни занимались они с Маргариткой в этот длинный летний день! С утра пошли по лесочку погулять, нарвали на поляне яркий букет полевых цветов. Неожиданно нашли целую семейку лисичек. Грибочки яркими жёлтыми пуговицами выглядывали из мха.
« И правда, как рыжие лисички!» — хлопала в ладоши девочка. Целая детская панамка – хорошая добыча для июня. Обед готовили. Маргаритка сама из огорода принесла несколько тонких хвостиков морковки, укропа нащипала.
« Хозяюшка!» — похвалила её Виктория. После обеда книжку читали, буквы в слова складывать учились. А вопросы так и сыпались! Какой это цветок? Почему птичка жёлтая, а называется синичка? Зачем гадают на ромашке, а не на другом цветке? Потом Маргаритка прилегла на диван да так и заснула с книжкой в руках.
А Виктория с давно не испытываемым удовольствием до блеска намыла окна, постирала простенькие шторки, вымыла полы. Дом был старый, доски на полу широкие, стены бревенчатые.
« Как хорошо!» — подумала Вика. – Ни обоев тебе, ни ламината. И дышится даже по-другому». Долго смотрела на абажур. Похож на такой, какой у бабы Пани раньше висел, матерчатый, с бахромой. Потолки высокие, не достать. А пыли на нём целый воз.
Нашла на террасе стремянку, полезла. В голове одна мысль: только б не свалиться с высоты. Обошлось. Вместе с занавесками постирала и бельё, трусишки – платьишки маргариткины, рубашки мужские. На летней жаре бельё быстро высохло. Погладила.
А тут и Маргаритка проснулась, помощница. Вместе занавески повесили, пуговицы к дедовым рубашкам пришили. Осталось только абажур повесить. — Нет, очень высоко! – вздохнула Маргаритка.
– Дед приедет, сам повесит. На том и порешили. Стали ужин готовить. Картошка жареная, да с лисичками, свежий салатик — вкуснее ничего быть не может! — Мы молодцы, правда, Вика!? – очень утвердительно спросила девочка, оглядываясь вокруг.
– Всё так красиво и чисто. И цветочки надо сюда принести, а то в террасе жарко, завянут быстро. Виктория улыбалась, глядя на Маргаритку. Хозяюшка маленькая… Уселись на диван деда ждать. — Расскажи о себе, — попросила Маргаритка. — А что рассказать? — Ну, кто есть у тебя. — Два сына у меня есть. Но они уже большие, дяденьки. А когда были маленькие, как ты, летом тоже тут, в деревне, жили. И звали их все Славкой и Федей. — Я знаю, Федя – это Фёдор. А Славка как ? — А Славка – это Вячеслав. — Смешное имя! – рассмеялась Маргаритка.- А ещё кто у тебя есть? — Ещё? Ещё два внука. Сашка и Илюша. Сашке двенадцать лет, а Илюше тринадцать. — Большие…- вздохнула Маргаритка.
– А девочки у тебя есть? — Нет, — теперь и Виктория вздохнула.
– А я так хотела. Сначала дочку. Потом внучку. — Не грусти, — прижалась к Виктории девочка.
– Теперь я есть. А я тебе кто буду? — Не знаю, — озадачилась Виктория.
– По возрасту бабушка. — Да нет, — рассмеялась Маргаритка, — бабушка у меня есть. Бабушка Оля. Она папина мама. Живёт только далеко, и к нам не может ездить, потому что дедушка Коля болеет. Но дедуля иногда меня возит к ним, только редко, потому что живут далеко. — Ну вот, — грустно сказала Виктория,- в бабушки я не гожусь. — Ну и что? –удивилась Маргаритка, взглянув на неё серыми ( серёжиными!) глазами.
– Ты мне будешь подружка. Хочешь? — Очень хочу! – улыбнулась Виктория.
– А ничего, что я уже старушка? Старушки бывают подружками? -Ты не старушка! Ты просто Вика, моя подружка. Так может быть? — Конечно, может! Ведь дружба от возраста не зависит, да? Так и сидели они, две подружки. Им было вместе легко и хорошо. Ждали деда. Сейчас он приедет и повесит абажур. Он тоже жёлтый, как лисички. Как солнышко. И в доме станет светло, как днём. А потом они будут ужинать. Разговаривать. Улыбаться. Это и есть счастье… А больше ничего и придумывать не надо.
ОЛОВЯННОЕ СЕРДЦЕ — А про любовь-то, про любовь расскажи! Про вас с дедушкой! — я сижу в старом желтом кресле, поджав ноги под себя, как в детстве. Внимательно слушаю, как бы что интересное не пропустить. В бабушкиной квартире по всем подоконникам стоят разноцветные горшки с геранью. Ее ароматом пропахло все вокруг.
Весеннее солнце осторожно заглядывает сквозь тюль, высвечивая пылинки, летающие в воздухе, а потом смело бросает лучи на пол, где, словно разноцветная мозаика, лежат круглые вязаные половички.
Бабушка сидит передо мной на кровати, в сером платье с накрахмаленным воротником, на голове цветной платок, прикрывающий короткие седые волосы.
Она откладывает вязание, поправляет кружевную накидку на подушках, чтобы не было складок, а потом поворачивается ко мне лицом. — Что тебе рассказать, ласточка моя, мы с дедушкой о любви вслух не говорили, как будто и не было ее, — бабушка смущенно улыбается.
Лицо ее покрыто сеточкой глубоких морщин. Они пересекаются, сплетаются друг с другом, словно солнечные лучи. Кажется, что в каждой морщинке — свой свет и своя история. Бабушка любит рассказывать истории о своем прошлом, чаще всего драматичные. Взгляд ее в это время темнеет, становится серьезным, строгим.
Она рассказывает, как раньше все в селе жили "единолично", а потом приехали люди и все "единоличное", нажитое кровью и потом, отобрали, сделали общим. За один страшный день зажиточные жители села превратились в бедняков. Самых несговорчивых расстреляли, других сослали в Сибирь на каторгу. Отец бабушки все отдал тогда, бабушка со слезами провожала свою любимую Зорьку, корову с умными карими глазами. Еще она рассказывает о войне: о том, как они, обычные деревенские женщины, тащили на себе хозяйство, пока мужья, отцы и братья воевали. Вязали носки, выращивали общими силами урожай, чтобы потом все переправить на фронт. Сами же ели траву: перемалывали ее в муку и пекли лепешки, почти несъедобные…
Этой осенью бабушке исполнится восемьдесят четыре. И много, и мало. Кажется, что много, ведь мне всего шестнадцать. А ей кажется, что мало, и еще хочется пожить, посмотреть, как правнуки растут. Время мирное, почему бы не жить?
Я встаю на кресло коленями, упираюсь локтями в широкий деревянный подоконник. Аромат герани здесь еще более терпкий, насыщенный.
Смотрю на улицу, там майский день в разгаре: зеленый, свежий, немного пыльный. Дождика бы, тогда и листья зазеленеют, и пыль осядет. Воздух станет прозрачным и свежим. Поднимаю глаза вверх: от яркой синевы неба кружит голову. А еще от ощущения первой любви.
Когда еще влюбляться, как не весной. Сашка Соловьев — самый красивый мальчишка в школе. И в последние три недели все мои мысли — только о нем. И он, вроде бы, тоже ко мне неравнодушен.
Это любовь. Большая, светлая, может быть, на всю жизнь. А бабушка говорит, что нет любви. Как это нет, ведь было ей тоже когда-то шестнадцать лет? — А мальчишки-то за тобой в молодости бегали? — смотрю на нее через плечо, хихикаю. — Бегали, еще как бегали. Думаешь, у тебя одной женихи есть? Косы у меня были длинные, каждая толщиной с кулак. Плечи широкие, и сама я была красивая, высокая, полная. — Толстая что ли? — смеюсь и, не поправив за собой тюль, снова плюхаюсь в кресло и подтягиваю к себе коленки. — Тебе бы только хихикать! Раньше, чем крупнее девка, тем лучше было: работать такая пуще будет, детей здоровых сможет родить. Вот куда с вашей болезненной худобой? Дунешь и улетите по ветру. — И что, многие бегали за тобой, толстушечка? — Многие, — бабушка не обращает внимания на мой смех, встает с кровати, охает, хватается за поясницу. Потом шаркающим шагом подходит к окну и поправляет за мной тюль на окне, чтобы не было складок. От ее платья пахнет нафталином, который разложен по всем шкафам от моли. — А тебе кто-нибудь из них нравился? — уже не смеюсь, а то обидится, не станет дальше рассказывать. — Нравился один. Ильей звали. Серьезный был парень, умный. Стихи мне читал, цветы рвал, на окошко клал рано утром. Проснусь, а у меня новый букет. Пока гоню в стадо козу — весь букет ей скормлю. Знаю, что завтра все равно он мне новый принесет. Сначала мы с ним все в "гляделки" играли, а потом дружить стали. — Целовались? — я снова хитро улыбаюсь, и мне кажется, что бабушка слегка краснеет от моего вопроса. Но она неожиданно резко поворачивается ко мне и без тени стеснения говорит: — Целовались, а как без этого. Клялись друг другу, что всю жизнь будем вместе. — Что же ты за него замуж не вышла? — Вышла бы, если бы не дед твой, Алексей. Взялся откуда ни возьмись! Приехал из соседней деревни: шумный, дерзкий, веселый. На первой же вечерке с тремя нашими парнями подрался. О нем только и говорили на селе с тех пор. Все девки наши краснели, когда он мимо проходил, и я тоже.
Приглянулась я ему тогда. И некуда мне стало от него деться. Сказал всем: "Моя девка!" И с тех пор я стала считаться его невестой. И гордилась этим, и боялась его одновременно. Илью он близко ко мне не подпускал, а один раз сильно поколотил его на заднем дворе колхозной фермы.
Илья тогда поговорить хотел, объясниться со мной, цветы принес. Я на тот момент уже грезила Алексеем, лестно мне было, что он из всех выбрал меня, что все сельские девушки мне завидовали черной завистью.
А Илью тогда мне стало жалко, я и взяла у него цветы. Алексей все это увидел, и словно озверел от ревности, затеял страшную драку. Сильно поколотил его. Вот такой был…
Бабушка закрывает глаза, и вид у нее вдруг становится такой, словно она очень устала от разговора. Я молчу, и представляю, что я — это бабушка. Илья — это Паша Измайлов из параллельного класса, который пишет мне валентинки в день влюбленных.
А Сашка Соловьев — это мой дед Алексей. Мне хочется, чтобы Сашка тоже не давал мне прохода, как мой дед — бабушке. Я бы тоже гордилась этим. Всем девчонкам в школе он нравится. Бабушка тем временем берет с полки толстый фотоальбом в бархатной обложке, листает толстые потрепанные страницы, щурится, всматривается в молодые лица на фото, гладит некоторые из них морщинистыми пальцами. — Быстро у нас с Алексеем все случилось. Вскоре пришли к моему отцу сваты, а он и рад был лишний рот в другую семью спровадить. Сыграли свадьбу. Я как во сне то время пережила.
Праздник отец устроил большой, все село собралось за столом перед нашим домом: ели, пили и кричали "горько". Ильи на свадьбе не было. Я его после драки в селе больше и не видала. Поговаривали, что он уехал.
Но его сестра мне перед застольем тихонько в руку сверток сунула и убежала. Я развернула сверток, и что-то внутри екнуло: на моей ладони лежало маленькое оловянное сердце… Его сердце, которое я разбила. Держала его в крепко сжатом кулаке весь праздник. Бабушка молчит какое-то время, я тоже молчу, боюсь спугнуть ту атмосферу, которая наполнила комнату. Помолчав, продолжает: — Семейная жизнь после свадьбы не была сладкой. В молодости совсем не хочется верить в то, что счастье иногда только кажется счастьем. Пока ты к нему не прикасаешься — оно манит, а когда задеваешь — оно лопается, словно мыльный пузырь. Алексей оказался строгим, требовательным и совсем не ласковым мужем. Он часто ругал меня за то, что я плохо веду хозяйство, плохо пеку хлеб, плохо штопаю его белье. Я все делала плохо, по его мнению, а свекровь все время поддакивала, подливала масла в огонь.
Бабушка снова молчит, смотрит перед собой, не мигая. Какие картинки проносятся сейчас перед ее глазами? Я не выдерживаю и тихо спрашиваю: — А что потом? — А потом началась война. Мы даже привыкнуть толком друг к другу не успели. Алексей, как все, ушел на фронт. К своему стыду, я почти не плакала при прощании на сельской площади, в то время, как другие жены обливались слезами и громко причитали, обнимая своих мужей в последний раз. Письма от Алексея я получала редко: несколько сухих строк о том, что жив и здоров. К бабушке на кровать прыгает пушистый кот Тихон. Она гладит его, а он трется головой о ее бок. — Спит со мной рядом, как человек, даже голову на подушку кладет! Вот какой беспутый кот, лучше бы мышей по ночам ловил. — А Илья тоже ушел на фронт? — спрашиваю я, даже не посмотрев на кота. Все мое внимание устремлено на старые фотокарточки в бабушкином альбоме. Лица живых, улыбающихся людей смотрят на меня. Дедушка, бабушка, тети, дяди. Их жизни и судьбы — это и моя история. — И Илья ушел, — бабушка подняла на меня глаза и сказала с вызовом, — и тоже писал мне письма с фронта… И это были совсем другие письма, ласточка моя. — Какие? Бабушка долго смотрит на кота, который, устроившись рядом с ней, начинает тщательно вылизывать шерсть. — Про любовь. Ты ведь об этом просила рассказать. Что ж, слушай, чай, не маленькая уже. Илья посылал мне длинные письма, он по-прежнему любил меня, вот и писал об этом. А еще о фронте, о тех, местах, где стояли их войска, о боях, в которых участвовал, о смерти, которую видел своими глазами, о страхе, похожем на паралич… А потом снова про любовь и страсть. Наверное, война так влияла на людей. Хотелось жить, любить и верить в полную силу. Зачем что-то скрывать, если каждый день может стать последним? Его слова, как стрелы, попадали прямо в мое истосковавшееся по нежности сердце.
Женское сердце только и ждет, чтобы чьи-то любовные стрелы его пронзили насквозь. Это была сладкая боль — получать письма от мужчины и знать, что ты — любовь всей его жизни. Душа замирала от волнения, пальцы дрожали, слезы сами лились из глаз, когда я читала: "Дождись меня. Я не погибну, пока ты ждешь"… Я читала и перечитывала до дыр каждое письмо. Жила от письма до письма. Учила слова наизусть. Илья снился мне ночами, а утром я ругала себя за эти мысли и сны. Но снова и снова думала о нем, носила у сердца его оловянное сердечко. Я написала только один-единственный ответ. Что люблю и жду его… Не смотри на меня так, ласточка моя. Я сделала это только для того, чтобы он не погиб.
Бабушка встает, снова охает и шаркающими шагами идет на кухню, держась за стенку. Ставит на плиту чайник. Я достаю из буфета две голубенькие чашки и вазочку с малиновым вареньем.
Наливаю чай себе и бабушке. От чашек поднимается, струится вверх легкий дымок. Из головы вылетают собственные любовные переживания по поводу Сашки Соловьева, но вот на Пашу Измайлова с его стихами я смотрю сейчас другими глазами. Странные параллели с бабушкиной историей. — Его тяжело ранили в сорок четвертом. — Кого, деда? — слегка вздрагиваю и роняю ложку на блюдце, она громко звякает. — Нет, Илью. После выписки из госпиталя он заехал на пару дней в родное село. Был август, ночи стояли темные, звездные. В такие ночи душа томится. Август, как бабья молодость: короткий и терпко пахнущий несбыточным счастьем…
Сестра его прибежала ко мне с запиской. Он просил встретиться с ним в перелеске за церковью на закате. Я возмутилась его наглости и сказала ей: "Передай, что не приду!" Я же замужняя женщина, что он о себе возомнил? Но как только начали сгущаться сумерки, я накинула шаль на плечи и, словно безумная, побежала в перелесок. Увидела его издалека, остановилась, как вкопанная: грудь вздымается от быстрого бега, щеки пылают от стыда.
А он стоит, прислонившись к березе, улыбается, как победитель: красивый, в военной форме с медалями на груди. Совсем не тот робкий паренек, который рвал для меня полевые ромашки. Бабушка замолчала, отхлебнула остывший чай. — А что потом? — мне не терпелось узнать продолжение. — А потом он подошел ко мне, ласточка моя, и поцеловал. Никогда меня так не целовал Алексей, даже на свадьбе. — Правда? — я открываю рот от удивления. Моя, такая правильная по своей натуре, бабушка, говорит о том, что будучи замужем, целовалась с другим мужчиной. Разве можно в такое поверить? — Правда, — отвечает она и делает вид, что не замечает моего возмущения, — мы целовались, а на небе зажигались первые звезды, в траве щелкали кузнечики. А мы видели только те огни, которые горели в глазах друг друга. Он говорил о том, что приедет за мной, как только закончится война. Что ему безразлично, что скажут люди. Выкрадет, если будет нужно.
Перед моими глазами проносились картинки нашего будущего. Вот мы сбегаем из села, женимся, вот стоим у ворот своего дома с детьми на руках. В этих мечтах не было Алексея. В ту ночь для меня его совсем не существовало. Я была возлюбленной Ильи, готова была идти за ним на край света.
Я молчу, густо краснею, смотрю в пол. Передо мной в эту самую минуту рушится то, что я всегда считала семейной ценностью — жизнь бабушки и дедушки, которые родили и воспитали после войны пятерых детей, в том числе и моего отца. Как такое может оказаться фальшивкой? А бабушка краем цветного платка утирает маленькие слезинки, выкатившиеся из глаз. — Илью убили… Осенью сорок четвертого пришла похоронка родным, — голос ее становится хриплым, наполненным тоской, — Я день и ночь плакала, рвала на себе волосы, как будто лишилась самого дорогого в жизни. А через несколько дней от него пришло письмо. По злой иронии судьбы, оно шло дольше, чем похоронка. Он писал: "Помни меня. Я буду жить, пока ты помнишь".
После этого я перестала ждать. И жить тоже перестала: просто вставала по утрам, работала весь день, а вечером ложилась спать. Это было тяжелое время. Я ходила бледная, больная — так мучила меня тоска по несбывшимся мечтам. А потом оказалось, что я не больна, а жду ребенка. Твой отец родился в аккурат перед Победой. Тоже весна стояла на улице, птицы пели, яблони цвели…
Сколько осуждений в свой адрес я тогда наслушалась! Весть о Победе русской армии отвлекла ненадолго злых баб от сплетен обо мне. Было очень тяжело, но все же я была счастлива от того, что у моей любви есть на земле продолжение. Бабушка молчит, и я молчу. Я знаю, что осудить человека легко, но иногда лучше не осуждать. Она, кажется, рада моему молчанию, потому продолжает: — До сих пор Илья ко мне во сне приходит: красивый, молодой, в военной форме и с медалями на груди. Улыбается, целует меня. Ждет на том свете, наверное…
Сердце его оловянное храню, как сокровище, его он навсегда оставил со мной. Лежит в шкатулке в серванте. Помру — найди его и прибери, сохрани на память. Дорого оно мне. — Как же все это грустно, — у меня на глазах слезы, и бабушка тоже утирает кончиком платка слезинки одну за другой. — Восемьдесят четыре мне исполнится осенью. Старая развалина, скоро помирать. Надо гроб присматривать, а не о любви сказки рассказывать, — она пытается улыбнуться, но у нее это плохо получается. Я сижу, пытаюсь переварить то, что только что услышала. Непредсказуемая весна, непредсказуемая жизнь! — А дедушка что? — с надеждой в голосе спрашиваю я, — вы же так долго прожили потом вместе. — Дед вернулся с фронта живой и невредимый. Я ему сразу призналась во всем. Он ушел, не жил с нами первое время. Но потом простил, вернулся.
Увез меня подальше от злых языков, в другую область. Принял ребенка Ильи, а потом и полюбил всем сердцем, как родного. Время притупляет острые углы, учит терпению и пониманию.
Мы с Алексеем родили и вырастили четверых своих детей. И никогда он не выделял твоего отца, как чужого. Был строг, но справедлив со всеми одинаково. Он был хорошим мужем, примерным семьянином. Отец-то твой вон как на него сейчас похож! Я пытаюсь сдержать слезы, проглатываю комок в горле, голос дрожит, но я все же спрашиваю: — Бабушка, а как же любовь? — Любовь-любовь! Заладила все об одном. Не всегда она такая, какой ты ее себе представляешь, ласточка моя.
Ждешь звезду с неба, а получаешь оловянное сердце на ладошке. Мы с дедушкой о любви вслух не говорили, как будто и не было ее. А, может быть, просто боялись ее спугнуть…
Я вытираю тыльной стороной ладони предательски капнувшую слезу, снова отдергиваю тюль и смотрю в окно, за которым меня ждет май, жизнь и такая противоречивая, сложная и непредсказуемая любовь.
На речку Спировку мы с мамой и сестрой Милой ходили стирать половички.Там был плотик, куда хозяйки носили свое белье. Плот был большим, стиркой на нем занимались сразу несколько женщин. Белье для стирки носили в корзинах. Половики сначала намачивали в воде, потом хорошенько намыливали хозяйственным мылом и старательно шоркали (другого, более точного слова, подобрать не могу) щеткой.
Процесс довольно трудоемкий, но тяжелее всего было нести корзины с мокрым бельем в гору, да и дальше, до пожарной части, напротив которой мы жили, дорога была неблизкой. Точно так же на речку носили мыть валенки.
Однажды я попросила своих подружек помочь мне. Корзину с сухими валенками мы с мамой донесли сами, а на обратном пути мама всем девчонкам выдала по мокрому валенку, и мы без труда донесли их домой. Мама всем объявила благодарность за оказанную помощь и дала нам 20 копеек на конфеты. И мы с девчонками купили 150 г карамелек со сливовой начинкой в магазине.
Белье мама развешивала на подволоке (еще одно старое словечко, обозначающее чердак) нашего старинного дома. Подволока была на двух хозяев, с одной стороны были натянуты наши веревки, с другой стороны – соседей.
На подволоке пахло пылью, там хранилось много интересных давнишних забытых вещей, стоял большой старый сундук со всякой всячиной. Туда же попал старинный утюг, который разогревался, как самовар, угольками. Угольками заполнялась полость утюга. Затем, чтобы разогреть его, нужно было помахать утюгом, угольки начинали тлеть ярче.
Позже были тяжеленные утюги, которые можно было разогревать на печке, на шестке, или на плитке. И электрические утюги без терморегуляторов помню, их приходилось часто выключать из розетки. Мощность у них была огромная, постоянно пробки перегорали.
А в деревне Минчаки у папиных тетушек было старинное приспособление для глажки белья, такой деревянный валик, который катался по белью рифленой дощечкой с ручкой, может быть, кто-то помнит, как это все называлось? Кажется, каток и валёк, может быть, ошибаюсь.
Бедные наши мамы и бабушки, как же трудоемко было домашнее хозяйство! Проще было государством управлять! А ведь наши мамы не были домохозяйками, весь домашний труд нужно было сделать после работы, или в свой единственный воскресный день!
Я помню накрахмаленные белоснежные кружевные подзоры на кроватях, подсиненные отглаженные шторы, которые мы меняли перед праздниками. Стиральная машина у нас появилась где-то в 60-е годы.
Для стирки использовалось хозяйственное мыло, которое мама натирала на терке. Позже появился стиральный порошок «Новость» с нарисованными на коробке разноцветными мыльными пузырями.
В те годы в журнале «Крокодил» на первой странице был напечатан рисунок в виде рога изобилия. На нем было крупно написано «Химия», а из рога изобилия сыпались всякие разные товары народного потребления.
Слово «Химия» тогда имело совсем другое значение, чем сейчас, на эту область возлагались большие надежды. И мы все мечтали о светлом будущем, когда будет все, что пожелаешь. А для того, чтобы пообедать, достаточно будет проглотить пару таблеточек, так писали в научной фантастике о 21 веке…
А пока, в ожидании светлого будущего, маме надо было и стирать, и стряпать обеды и ужины для всей семьи. Мама готовила на плитке с открытой спиралью, которая часто перегорала. Спираль скручивали (соединяли) вновь, и плитка снова была готова к работе.
Плитка раскалялась докрасна, для регулирования жара ее периодически выключали из розетки. Зимой топили печи, их у нас было две, ужин готовили на них. Холодильника не было. Бидон с молоком в жаркий день мы опускали в ведро с холодной водой, на ночь выносили в сени.
А еще находилась работа в огороде. У мамы была легкая рука, хорошо росли и помидоры, и огурцы, и другие овощи. На зиму заготавливали соленые помидоры, огурчики, капусту квасили. Солили и мариновали грибочки, папа был заядлый грибник.
А какие вкусные пирожки и шанежки умела печь моя мама! В основном питание было очень простым, чаще всего – картошка с овощами и молочные продукты.
Мыли полы, вытряхивали домотканые половички каждую субботу на крылечке…. Наша половина дома на 2-м этаже была большой, три комнаты и кухня. Перед маминым приходом с работы мы старались навести дома порядок, веничек в руки – и пыль коромыслом, в доме к вечеру должно быть чисто. О пылесосе мы и не мечтали. …Вспоминаю простой быт начала 60-х и удивляюсь, как же успевали все наши мамочки! Как у них хватало терпения и сил и хозяйство домашнее вести, и работать, и детей воспитывать, каждому доброе слово сказать, подсказать, убедить, никого при этом не обидеть и не огорчить. Милые русские женщины! Сколько трудолюбия, мастерства, терпения было у наших мам и бабушек! И простота, и суровость, и доверчивость, порой излишняя, — всего и не перескажешь. А главное – доброта сердечная.
