Боже, счастье, Вере сделали предложение. Игорь так и сказал: «Может, ты выйдешь за меня?». Без цветов, правда, безо всяких колечек. Но то был конец 80-х, наши люди еще к церемониям приучены не были. Вера тут же ответила «Конечно, пора уже».
То есть стоило ответить бы по-другому, и лучше не сразу, уклончиво, но Вера была прямодушна, словно ребенок. Хотя ей было уже тридцать шесть.
Вера совсем не была красавицей, носила очки, на работу в Ленинскую библиотеку ходила в трех кофтах, меняя их поочередно. Строго говоря, роман с Игорем был первым в ее жизни, если не считать… Да нет, можно не считать.
Поэтому Вера была очень счастлива. Пришла на кладбище к маме, сказала с улыбкой серому памятнику: «Мамуль, ну поздравь меня! Скоро у тебя и внуки появятся».

Вера от руки написала сорок приглашений, сама рассылала. Позвала даже начальницу, которая ее недолюбливала. Свидетель? О, это Вера решила в первую очередь.

Свидетелем она позвала Васю, лучшего друга. С ним они познакомились в Университете, в столовой. Тощий Вася учился на последнем курсе, Вера на первом. Их пару даже назвали ВВ, они вечно ходили вместе, говорили о трудной судьбе Данте, сонетах Шекспира и французских импрессионистах.

Вася был для Веры не просто друг, а еще и «скорая помощь». Если что не так, если просто хандра – Вера звонила ему.
Нет, никакого романа. У Васи была невеста, однокурсница, сразу после университета они поженились. Жена Васи относилась к Вере по-доброму, за глаза называла «нашей милой балдой» и «вечной девочкой».
Короче, все было к свадьбе готово. Включая платье и банкетный зал.

А за четыре дня до загса Игорь сказал: «Верк, тут мне хорошую работу предложили, очень денежную. В Магадане, на два года. Надо срочно лететь, послезавтра».
«Так я с тобой!» – улыбнулась Вера.
«Не, куда? Там жилье на одного, суровые условия…»
«Я не боюсь!»
Игорь внезапно стал говорить раздраженно. И в конце концов сообщил, что всю свадьбу мутил ради московской прописки и большой квартиры Веры.
Вера потом неделю не могла приходить на работу, благо суровая начальница ее поняла, сказала – прикроет.

А через месяц от инфаркта умер Вася. Ее милый, надежный Вася. Прямо в автобусе, возвращался домой. Остались сын и дочка, пяти и семи.
Вера ощутила – даже не скорбь, не одиночество, не боль – Вере показалось, что мир вокруг просто стерся, остались мутные силуэты. Где она бродила, не понимая, что делает, и зачем.
И тогда Вера решила, что смысла все это продолжать больше нет. Надо исчезнуть. Уйти навсегда. Придумала как.
Написала заявление об увольнении, начальница погладила ее по голове: «Может, передумаешь, Верунь?»
Та ответила кратко и жестко: «Нет. Я всё решила».
Вера шла домой от метро поздней осенью, думая лишь о том, что спустя час все для нее закончится.
Когда услышала из мусорного бака сдавленный «мяу». Остановилась. Да, точно мяу.

Заглянула в бак. На самом дне, среди очисток и хлама, сидел котенок. Серый, всклокоченный. Глядел на Веру.
«Вот ты какой дуралей!» ­– сказала Вера.
Перегнулась, схватила котенка, засунула под шерстяную кофту.
Дома котенок быстро освоился, стал носиться как сумасшедший, забрался на шторы, на самый верх. Оттуда глядел на Веру: ну как, ловко я?
Вера улыбнулась: «Ну что мне с тобой делать?»

И она стала жить дальше. Ради этого Улисса, как она назвала кота.
Спустя неделю Вера позвонила жене Васи: «Прости за нахальство, я подумала – может, с твоими ребятами надо заниматься языками? Я ведь знаю английский, итальянский, французский. Нет, пойми верно, это бесплатно!»

И та согласилась. Вера стала не просто учительницей, она теперь была старшей подругой для сына и дочки своего любимого Васи. Водила их по музеям, в театры, просто по улицам, где рассказывала о домах и знаменитых жильцах. Дети ее называли «мама Вера». Да, она была им как вторая мама.

Нет, она не вышла замуж, никакого личного хэппи-энда. Она просто стала жить ради этих детей, ради других, радоваться тому, что есть новый день, что завтра будет еще один.
И тайно благодарила за это помоечного Улисса, который стал очень пушистым, важным, упитанным, по шторам больше не лазил.
«Ты мой спаситель», – иногда шептала Вера коту.

…Прошло больше тридцати лет. Те дети выросли. Они много раз ездили с Верой в Европу, водили по тем музеям, о которых она лишь мечтала.

Они заботятся о своей «маме Вере», водят к лучшим врачам, даже наняли бойкую домработницу, ибо Вера так и остается девушкой непрактичной, готовить не научилась. Ей уже семьдесят, говорит, что очень счастлива.

Улисс прожил долгую жизнь рядом с Верой. Конечно, его давно нет. Вера потом завела еще котика, и еще.
Но она совершенно уверена, что тот серый котенок был послан ей свыше, в последний момент. А что нашелся в помойке? Какая разница, откуда придет спасение?

Алексей' БЕЛЯКОВ

ВЕСЁЛЫЙ ВАГОН

Поезд тронулся. В смысле, поехал. Застучали колёса, и вагоны стали тихонько покачиваться. Народ начал раскладываться. А проводница пошла по вагону, предлагая постельное бельё и чай. Народ расслабился и стал усиленно смотреть в окна, ожидая новых впечатлений и находясь в предвкушении долгой поездки.

А ехать было далеко. Несколько дней. Так что никто не удивился, когда в одном из отсеков плацкартного вагона наскоро перезнакомившиеся люди решили пообедать.

Полкурицы, копченая колбаска и картошка в мундирах с яйцами вкрутую требовали чего-то для души и разговора. Поэтому из недр больших сумок появились горячительные напитки разного градуса и названия. И через пару часов во всём вагоне уже кипела бурная деятельность по поглощению заранее приготовленных закусок и напитков.

Запахи разносились такие, что любой бы не отказался закусить. Народ доставал карты, шахматы и включал магнитофоны. Но плацкарт – это такое место, где нет возможности закрыться от других.

А поэтому, возникновение первого конфликта было только вопросом времени. Пьяненький мужчина, решивший проследовать в сторону туалета, споткнулся и упал на жену одного из пассажиров, и понеслось…

До рукоприкладства дело пока не дошло, но было на подходе. И весь вагон принял активное участие в обсуждении возникшей ситуации. А поскольку значительная часть уже успела опустошить первый запас спиртного, то перспективы намечались не очень.

Один из особо разгорячившихся мужиков с красной физиономией размахивал руками в проходе и доказывал кому-то, что тот не прав, а этот как раз даже очень. Он распалялся, хотя никто ему не возражал, и уже пару раз ударившись руками и головой о переборки между лежачими местами, готов был ко всему.

Именно он и сбросил на пол большую сумку, которая раскрылась, не выдержав напор негодования, скрывавшегося внутри.

Из раскрывшегося отверстия вывалился на пол огромный черный кот с оранжевыми глазами. Красавец сел и, обернув себя длинным пушистым хвостом, уставился на кричащего мужика.

— Ой! — сказал скандалист, когда его глаза уткнулись в оранжевую прелесть, бесконечную и полную любопытства, — Это что за красота такая? Как тебя зовут?
Красноносый мужик сразу забыл о скандале и, усевшись на скамейку, сложил руки на коленях.

— Извините, — сказала ему маленькая девушка, сидевшая рядом.

— Переезжаю я, вот и его везу.
— Не бросила, значит, — вдруг подобрел пьяный мужик.

— Молодец какая!
Он поднялся и, оторвав от курицы ножку, положил её на пол на тарелочке перед черным красавцем. Тот посмотрел на мужика, понюхал ножку и вопросительно уставился на девушку.

— Кушай, лапочка, кушай, — сказала ему девушка, и кот осторожно приступил.
— Нет, ну вы видали такое, — изумился краснолицый мужик.

— Какой кот культурный!
Тут в самом дальнем углу вагона раздалось громкое тявканье.

— Ой, ой! Держите её, держите! — кричала маленькая девочка.
Но собачонка самого субтильного вида, на маленьких худых кривых лапках летела на всех парах к огромному черному коту, заливаясь отчаянным лаем. Тот даже не повернулся.

Подбежав и уткнувшись мордой в необъятную кошачью спину, пёсик в растерянности остановился. Кот обернулся и, ткнувшись носом в собачью физиономию, подвинулся и посмотрел сперва на собачку, а потом на тарелку с курицей.

Он как будто приглашал пёсика разделить с ним обед. Собачка потянула носом воздух и, осторожно подойдя к тарелке, стала грызть куриную ножку.

— Нет, вы видали?! — восхитился мужик с пьяным лицом, — Сколько живу, но первый раз с таким сталкиваюсь.
Народ со всего вагона стал подтягиваться и обсуждать происходящее.

Наевшись, кот и собачонка затеяли игру в догонялки. Они носились по вагону друг за другом, стукались о переборки и ноги пассажиров и радостно оглашали всё вокруг лаем и мяуканьем. И, самое странное, что это никого не раздражало. Наоборот.

Люди, усевшиеся на места, чтобы не мешать кошачье-собачьим развлечениям, выглядывали в проход и улыбались. Вскоре все достали телефоны, кошельки с фотографиями, и стали показывать друг другу своих питомцев и рассказывать забавные истории.

И через час можно было увидеть, как из одного места к другому ходят улыбающиеся пассажиры и несут тарелки с угощением, бутылки со сладкой водичкой и ещё более крепкими напитками. И музыка почему-то больше никого не раздражала.

А женщина, на которую упал пьяненький мужичок, обнимала его и объясняла, что после выпивки надо закусывать. Её муж согласно кивал и выкладывал на стол закуску и выпивку.

А вечером на стоянке все вывалили из вагона и покупали у бабулек, продающих на перроне всякие вкусности, сладкие пирожки и прочую снедь.

Вечером был чай с пирожками. И проводница сбивалась с ног, разнося горячие стаканы. Она с удивлением смотрела на весело галдящих людей, и даже не сердилась на хозяек большого черного кота и маленькой собачки самого субтильного вида.

А те давно успокоились и тихонько лежали на своих местах. Они смотрели на людей и думали свои мысли. Им было хорошо. Все гладили их и улыбались.

А что ещё надо для хорошей поездки в плацкартном вагоне?

Автор Олег Бондаренко

РАЗГОВОР С ОТЦОМ

– Всё, пап, не могу больше… Уйду я от Лариски!.. – это он почти уже кричит, близко придвинувшись к отцу лицом.

А сидят они на кухне, и за окном – зима. Обычная, городская, почти сразу же после снегопада становящаяся опять старенькой, как бабка деревенская, донашивающая платки из серенького ситца.

Матери дома нет – к сестре старшей, прихворнувшей, поехала. Сказала, что у той, скорее всего, и заночует. Вот и пришёл он к отцу, чтобы поговорить. Без женщин, без их слезливых наставлений и горестных всхлипываний на тему «а как же семья… дети… квартира…».

Сидят с отцом, значит, уже второй час на кухне, водку по-взрослому пьют. И беседуют, как кажется сыну, на равных. Но так только ему и кажется.
Старик, да не старик, конечно, ещё, а немолодой мужчина, больше всё курит, прищурив от едкого дыма глаз, и слушает, слушает пока, чтобы понять, как же он сыну помогать будет.

Сыну и жене его Ларисе, которая сердце его всегда радовала, как только в первый раз её увидел. И из себя девка ладная – с большими серыми глазами и тяжёлыми светлыми волосами, которые как солнце всегда обрамляли её лик, словно на обложку журнала сфотографированный. А уж как она сына его любила, старик это тоже сразу заметил.

И потерять такую жену замечательную ну никак нельзя было…

– Уходи, конечно, сынок, если силы кончились. И любовь тоже. Ты – кровь моя, будущее моё. Неужели же я позволю, чтобы ты в свои 35 чахнуть от тяжёлой семейной жизни начал!

А жена – она, как известно, не стена, можно и отодвинуть. Баб на свете полно. Другую найдёшь. А нет, так не велика беда: в родительском доме для тебя всегда место есть.
– Чё… прям вот так вот сразу уходить, что ли, папа?.. – спрашивает слегка осовевший сын.
– Так а чё тянуть-то и себя надрывать? Вот прямо завтра и перебирайся. Комната твоя всё равно пустая стоит. Мать, думаю, только рада будет, ведь Лариска-то твоя ей, признаться, никогда особо и не нравилась…. Да и мне тоже…
Но квартиру ты, всё же, с ней не дели. Куда делить-то? С ней дитё остаётся. Ваше с нею дитё. Сына и внука моего не обкрадывай.

Вернёшься к нам с матерью, и заживём мы как прежде. Или даже лучше прежнего. Утром просыпаемся, а мать уже завтрак сготовила. И всухомятку на работу тебе идти не придётся.

Только уж попрошу тебя: вечером, после работы, – сразу домой, а то мать места себе находить не будет и спать не ляжет, пока ты не вернёшься.
С деньгами так решим. Ну, половину ты, естественно, сыну отдавать будешь. Так я говорю, сынок?..

– Коне-е-ечно… так, батя, – не совсем уверенно отвечает сын.
Старик смотрит на него, потом наливает ещё по маленькой обоим и спрашивает:

– Или хватит, может быть? А то на хмельную-то голову говорить тяжело…

И сын, было потянувшийся за рюмкой, руку на колени опускает. А отец продолжает рисовать перед ним перспективу тихого семейного счастья в родительском доме:
– … Вот я и говорю: хватит… хватит тебе и нескольких рублей из оставшейся половины. Ну, на проезд там, на сигареты. Остальное будешь матери отдавать. Сам же понимаешь – доход у нас нею небольшой, ещё один рот мы вдвоём не прокормим. А она, мама наша, хозяйственная, что ты! Из этих денег она тебе и на одежду выкроит…

– Погоди, пап! Так ведь одежду я сам себе покупать могу…

– Что ты, сынок! Неужели мать обидеть хочешь? Мне она всю одежду покупает: от трусов и маек до куртки. Привыкла уже. Будет и за тобой следить…

Во-о-от, значит, а придёт лето, мы все втроём на дачу. Там работы – невпроворот. Утречком встанем с тобой, быстренько что-нибудь в огороде поделаем, и ты – на электричку. Час какой-нибудь – и ты на работе. А вечером приедешь – опять в огороде отдыхать будем…

– Погоди, пап… – пытается возразить сын. Отец отмахивается от него, словно знает наперёд, что тот ничего путного не скажет, и продолжает:

– Нет, это ты погоди! Я же тебе перспективу жизненную рисую…
Та-а-ак, стало быть. Что же касается Лариски твоей, так поначалу, думаю, она тебя доставать будет: то то ей с сыном надо, то это. Но это, полагаю, с годик продлится. Потом она замуж снова выскочит…

Опять сын перебивает, теперь уже настойчиво:
– Какой там замуж, батя! У неё же сын на руках останется…
– Как какой замуж, сынок? Бабе одной, без мужика да ещё с ребёнком на руках, никак нельзя. А твоя-то, твоя, предвижу, и год не выдержит. Такую сразу подхватят и ещё тебя же благодарить будут, что бросил её. Ты посмотри только: красавица?..

Старик опять хитро прищуривается и бросает взгляд на сына. Но сказать тому ничего не даёт, сам тут же отвечает:
– Краса-а-авица! Таких поискать только. Как стрельнёт глазищами своими туманными, так наш брат мужик сам пойдёт добровольно штабелями у её ног укладываться.

Хозяйка? Ещё какая! Вот мама наша, даром, что уже почти сорок лет замужем, а такого вкусного борща, как твоя Лариска, так и не научилась готовить. А холодец какой у неё? А «Наполеон»? Ты спроси баб в её возрасте, так уверен, многие даже не знают, что так торт называется.
А чисто как у вас в доме? Я иногда даже, когда к вам приходим с мамой, стесняюсь: будто в больнице.
А за тобою как следит? Каждый день рубашка чистая, поглаженная…
Сын увлёкся и потому встрял в разговор:
– … и трусы с носками – каждый день!
Отец «искренне» так удивляется:
– И трусы с носками каждый день?!. Ну, брат, эт она тебя балует. Мне мать выдаёт их раз в неделю чистые-то!..

И далее старик, всё более и более воодушевляясь, продолжает:
– А мальчишка какой у вас растёт? Это ж тоже Ларискина заслуга! Да, а как ты хотел? Помнишь, сколько раз ты ночью к нему вставал, пока он грудным был?..

Во-о-от: ни разу. Берегла тебя она, чтобы выспался перед работой. А болел ребёнок у вас, помнишь, когда? Не по-о-омнишь… Тоже – Ларискина заслуга. Она ведь за ним следила, как курица за цыплёнком. А пошёл он как рано, помнишь? А заговорил так сразу, что и не остановить!..

Ну, теперь ты его пореже видеть-то будешь, не станет он тебе надоедать своей детской болтовнёй. А когда Лариска снова замуж выйдет, так и вообще не будет нужды встречаться: он другого мужика папой называть будет. Ты только до 18 его полных лет денежками его снабжай – и всех делов-то!..
Так что, уходи, сынок, не томи себе душу. А то ведь она же тебя заездила совсем своими мелочными придирками!..
Стой! Ты куда? Не допили же ещё и не договорили…

А сын в это время уже одевается в прихожей и звонит по мобильному телефону, не слушая отца:
– Мам! Я тебя так и не дождался. Да… с отцом посидели… Что? Накормил, конечно… Чё звоню? Да просто хотел сказать, что я люблю тебя, моя ты дорогая Галина Петровна! Ладно, пока, а то мне Ларисе ещё позвонить надо, спросить, что купить по дороге. Да и малому обещал почитать перед сном…

Старик стоит, прислонившись к притолоке и, уже не пряча улыбки, смотрит на сына.

– Ох, и хитрован ты у меня, батя! – говорит тот, подходя к отцу, чтобы проститься. Жмёт старику руку. Потом секунду стоит в нерешительности… и обнимает отца. Да крепко так. И как-то радостно и благодарно. А сам в ухо, чтобы никто больше не услышал, шепчет старику:

– Я всегда знал, что лучше моего папы не сыскать… Пока… Я… то есть, мы с Ларисой позвоним вам с мамой…

Автор: Олег Букач

Первая жена

«Ну что ж она трубку не берет?!»

Этот недостаток Ани, пожалуй, больше всего раздражал Павла. И эти беспомощные отговорки:

-Прости, я не слышала, в лаборатории оставила телефон. Прости, звук забыла включить, не услышала вибрацию. Прости, не могла отойти от «объекта».

Прости…прости.. Бесконечное прости.

-Алло, привет!- прозвучал в трубке мелодичный спокойный женский голос.

— Ну, где ты опять ходишь?! До тебя вечно невозможно дозвониться! — вскипел Павел,- Ты дома? Никуда не уходи! Скоро буду.

Город в предновогодней суете практически стоял: пробки в 9 баллов. Всюду мерцают разноцветные огоньки витрин, мигалки, фары машин. Люди в каком-то нервном угаре пытаются завершить все свои дела, чтоб завтра, как положено проводить Старый Год.

Отовсюду несется возбужденный гул: сигналят машины, громко звучит музыка, орут спешащие люди. Суета-никому по сути не нужная; придуманная когда-то кем-то совковая традиция.

Павел не любил этот праздник. Он не понимал, отчего люди радуются очередному ушедшему году — доказательству, что время идет, и мы все постареем. Но, как человек воспитанный и ответственный, каждый год покупал подарки и старался радовать близких.

Из багажника отдавало мерзлым сосновым духом. Это он Ане везет по традиции. Дважды в год он поздравляет Аню и ее маму с праздниками. На восьмое марта в обед с букетами забегает ненадолго.

Раиса Дмитриевна-мама Ани — угощает его своей фирменной уткой в тесте. Нигде больше Павел не ел такую утку. Тесто за несколько часов запекания вытягивает из утки весь жир. Мясо становится нежным, пропитывается ароматом чернослива, цедры и тает во рту.

А 30-го декабря Павел везет им живую сосну и устанавливает ее на деревянную подставку, которую когда-то еще отец Ани смастерил. И пока они на кухне пьют чай с еще не остывшим пирогом с брусникой, сосна оттаивает, расправляет пушистые ветки, источая вокруг хвойный аромат.

Нет, Аня, конечно же, не просит его ни о сосне, ни о букете на Восьмое. Это он сам, добровольно: от чистого сердца. Ему кажется, что так правильно, по мужски.

Прошло 7 лет, как они расстались, но Павел все равно чувствует некую ответственность за Аню. Ему хочется как-то порадовать ее и Раису Дмитриевну, ведь живут они вдвоем довольно аскетично, даже – скучно. В глубине души Павел не простил Ане ее ребячество, но обиду сумел проглотить. Он почти забыл об их общем прошлом, лишь изредка выскакивали из памяти короткие фрагменты.

 

Они тогда были совсем молодые, неопытные. Влюбились, как сумасшедшие, с первого взгляда. Через месяц поженились: никаких сомнений, что ЭТО на всю жизнь! Ане – 20, Павел чуть старше. Пробирались по жизни, как котята с только раскрывшимися глазками.

Он уже во всю работал. Смог для них двоих снять маленькую квартирку. Правда, на жизнь денег оставалось немного, и Аня подрабатывала на рефератах для младшекурсников, принося в бюджет свою копейку.

Пешком ходили на оптовый рынок, покупали там самые недорогие продукты и были абсолютно довольны собой и счастливы. Спали на односпальной старой тахте, единственном предмете из мебели. Окна занавесили простынями. Павел откуда то притащил старый магнитофон и они устраивали в пустой комнате бальный зал. Дурачились, много смеялись и жили.

Проживали каждую минуту, каждый вдох вместе и порознь — с мечтами друг о друге. Им вместе не было тесно, им не было скучно. Приходили друзья Павла, часто кто-то оставался жить на неделю. Ему стелили на полу на тоненьком спальнике. И Павел в эти дни не мог ни о чем другом думать, как найти место для уединения с женой. Он начинал капризничать, раздражаться и ворчать на Аню. Она понимала его и не обижалась.

Детей не родили. В первые два года Аня заканчивала учебу. Потом ей, как перспективной выпускнице, предложили очень хорошее место при одной известной лаборатории. А еще через пару лет уже Павел стал уходить от обсуждения темы.

Ему казалось, что еще слишком рано, что они еще слишком молоды и не успели пожить для себя. Да и жизнь начала играть несколько иными красками. У Павла на работе случился взлет по карьере. Аня так же неплохо зарабатывала. Сняли двухкомнатную квартиру с ремонтом. Павел осуществил свою мечту: купил себе горнолыжное снаряжение и ездил кататься.

Острота ощущений в семейной жизни ушла через пару лет после свадьбы. Отношения все еще были теплыми, дружескими, они по прежнему скучали в разлуке, но все чаще Павлу хотелось уединиться за телеком или компьютером. Явных претензий к Ане не было, но, глядя на разбитных жен и подруг своих друзей, в нем просыпался гнусный, мелкий, мерзкий чертенок и начинал щекотать где то в области солнечного сплетения и дергать за язык.

Со стороны все выглядело вполне себе весело: Павел мило подшучивал над супругой, поднимал им обоим настроение, разбавлял скучные вечера. Но на деле все было немного иначе: шутки изо-дня в день становились язвительнее, обиднее и циничнее, пока все не заканчивалось всплеском гнева у Ани.

Нет, она, конечно же, пыталась его вовремя угомонить, но разве можно остановить вошедшего в раж игрока? Дойдя до точки каления, Аня могла швырнуть в мужа тем, что под рукой, смести со стола все содержимое на пол, наорать от души, расплакаться и закрыться в комнате.

Павел неделю вымаливал прощения у обиженной супруги, театрально ползал на коленях, с напыщенным видом носил ей кофе в постель, пока инцидент не исчерпывал себя.

В тот год 7 марта Аня вечером после работы делала заготовки для праздничного стола. На 8-е пригласили сестру Павла с семьей и друзей. Скрип ножа по разделочной доске действовал на нервы. Огромный букет, который подарили Ане на работе, источал приторный запах. Даже букетик из бледно желтых с зеленой каймой роз, который Павел подарил супруге предварительно, поник от этого душного соседства. Раскрытые бледные розы уронили свои головы и представляли собой несчастное зрелище. Рядом лежала красная коробочка с посеребрённой бижутерией. Когда-то Ане нравились эти безделушки; она с восторгом принимала их от Павла на День Рождения. Сегодня даже не раскрыла коробочку, сославшись на грязные руки.

-Нам с Дашей за наши сверхурочные из лаборатории подарили путевки. В какой-то подшефный Подмосковный пансионат. Отвезешь нас на следующей неделе?

-Угу, — Павел ковырял вилкой в тарелке с ужином и наблюдал за привычными, скорыми, заученными движениями жены.

Он никак не мог понять, что его раздражает больше всего: вот эти механически точные движения, ее легкий вправо наклон головы? Согнутая ли правая нога, упершаяся ступней об колено левой, отчего Аня становилась похожа на маленького журавля с острым носиком.

Она вся такая хрупкая, изящная и… какая-то бесцветная в этой дурацкой косынке и со смытым макияжем. Да какой там макияж! Так, реснички накрасит слегка и губы блеском. Говорит, ей так на работе комфортнее. И ногти не может длинные носить — работа скрупулезная, порой весь день в перчатках.

На этот раз тот злобный и озорной «нечистый» в груди Павла подзузуживал настойчивее обычного. Мужчине захотелось покуражиться, придумать что- нибудь поострее, позубастее. Но в какой-то момент все пошло не так…

— Ты там в пансионате своем в старого ревматоика не влюбись! А то пропахнешь нафталином, как я с тобой спать буду в одной постели?! Хотя, у старичков зрение не очень, они тебя и не заметят. Ты же у меня серая, как мышь.

Ты хоть завтра перед гостями накраситься не забудь — это моя просьба личная, окей? У всех бабы как куколки яркие, глаз не оторвешь, а ты среди них как тень ходишь. Лучше бы молчала себе тихо, так нет же! Еще и пытаешься шутить и беседу поддержать, хихикаешь над каждой шуткой и лезешь в обзор. Ты смотри на жену Славика и учись!

-Чему мне учиться у жены Славика? Как рога тебе публично наставлять?

-При чем тут рога! Она ведет себя, как королева, а не лохушка. С ней заговорить порой страшно аж до дрожи в коленках. Знает себе цену и выглядит всегда на все сто.

У тебя даже работа какая-то не женская. Сидишь в лаборатории своей, мышами своими занимаешься и в ученую играешь. И вообще, тебе надо с ними поменьше общаться, а то родишь мне мышонка серого остроносого.

Кто же знал, что Аню в школе до выпускного класса дразнили Серой Мышью?

Она ловкими движениями смахнула все заготовки в мусорное ведро и пакет, развязала косынку и фартук и молча вышла из кухни.

-Дурa! — взбеленился Павел,- завтра сама пойдешь за продуктами. Я не намерен из-за тебя все утро в очереди проторчать! Psixопатка ненормальная…

В тот же вечер Аня собрала все свои вещи — их оказалось не так много- вызвала такси и уехала к матери, в другой конец города.

Павел напился и заснул, полагая, что к утру проблема сама рассосется. И все снова будет, как и прежде. Но Аня из-за этой глупой шутки сломала их брак, просто растоптала их отношения.

Павел проглотил обиду, но простить ее ребячество, конечно же, не смог…

А сегодня он везет Ане и ее маме пышную сосну с елочного базара, ругая себя на чем свет стоит: зачем ему все это надо?! Ведь никто не просил! Аня надеется на знак внимания, это-несомненно. Хотя и не подает виду. Гордячка, тоже мне! Ведь так и не вышла за эти годы замуж. Ясное дело, любит Пашу до сих пор, а ошибку свою признать не хочет, дурищa!

А он что? Он нормальный мужик, с него не убудет. Суета и лишние заботы, конечно же: тащить через весь город дерево. И кто только придумал этот праздник?! Но так отец его учил: что мужчина до последнего должен оставаться мужчиной, а не биться в эмоциях.

Хотя эмоции порой и шебуршали где-то там внутри. И не давал покоя этот вопрос: что такого сделал Павел, что Аня не захотела с ним даже поговорить, объясниться по человечески. Он, как некоторые его друзья не пропадал в баре, деньги зарабатывал, если и ходил налево, то крайне аккуратно. Аня о его подвигах знать не могла.

-Я тебе все уже объясняла, и не раз. Ты не захотел меня услышать тогда, так с чего бы тебе понять меня сейчас? — это были последние слова, сказанные ею в очереди перед разводом.

Вот так запросто она разрушила их любовь и семью. Павел рвал и метал, привлек всех друзей и родственников, чтоб повлияли на Аню. Утомил Раису Дмитриевну так, что она перестала отвечать на его звонки.

И на коленях стоял, и ругался последними словами. Idiот! Столько нервов себе попортил тогда. И ради кого? Живет вон с мамой своей, одинокая 32 летняя никому не нужная стареющая мышь.

Все! Пора прекращать эту благотворительность. Тем более, он так и не смог простить Аню за то, что бросила его. Он и не обязан ее прощать.

Обиду отпустил, но простить не смог. Да и не должен он разделять ответственность за инфантильное решение Ани. Пусть ее вина останется при ней.

Дверь открыла посвежевшая Раиса Дмитриевна — мать Ани.

-Вы все молодеете и хорошеете, — Павел чмокнул бывшую тещу в щеку и затащил в гостиную довольно высокую сосну.

-Привет! Не нужно было, Павел, так беспокоиться, правда. Давай договоримся, что эта сосна-последняя, хорошо? Я сама в состоянии решать свои проблемы и обеспечивать хотелки,- Аня как-то неловко подала ему подставку под елку.

«Нервничает,- подумал Павел, — глаза отводит в сторону. А она хорошенькая, что ни говори. И совсем не меняется: все такая же нежная, как в 20».

-Ты куда-то собралась идти? Смотрю — нарядная такая?

-Только вернулась. С коллегами в ресторане посидели.

-Красивое платье, тебе идет. И с волосами распущенными тебе хорошо.

-Спасибо! Я знаю. Ну, давай, заканчивай тут и иди пить чай.

Павел любил сидеть на этой кухне: здесь он всегда оттаивал душой. Он не понимал анекдоты про тещу — его бывшая теща самая интеллигентная и приятная женщина из всех взрослых дам, что знал Павел.

Даже сейчас, несмотря на годы в разводе с Аней, он довольно часто звонил Раисе Дмитриевне с мелкими просьбами: врача посоветовать для младшего сына, пожаловаться на начальство, да и просто поболтать иногда по душам.

Но сегодня разговор не клеился. Аня смотрела как-то мимо, отчужденно, будто ей неинтересна жизнь бывшего мужа. Все время отвлекалась на сообщения в телефоне. Потом резко встала, давая понять, что время, отпущенное ему, истекло.

-Паш, тебе пора домой, уже поздно. Семья заждалась, наверное.

— Раиса Дмитриевна! У Вашей дочери после разрыва со мной сломалась одна очень важная функция: она совсем перестала улыбаться. Как Вы с такой сурьезной барышней на одних квадратах живете?! Скажи Ань, а у мышей твоих от страха сердечный приступ не случается при виде тебя? Они сами в очередь на процедуры выстраиваются, да? Ааа, прикончите меня скорее, не могу больше на эту злую тетю смотреть, ааа…

Одинокий хохот раскрасневшегося, довольного и обласканного кухней гостя завис где-то под абажуром и стыдливо растаял.

-Я давно уже не при мышах. А тебе действительно пора домой.

Город и не думал разгружаться: машины, люди. Еще праздник этот, чтоб его! Лучше бы он на лыжах поехал кататься. Но нет, Дашка-жена его — сожрет с потрохами. Да и дети уже две недели только и говорят, что о подарках от Деда Мороза и петардах.

Дашка названивает через каждые полчаса. Павел перестал ей отвечать, поставил телефон на беззвучный. Дома ждал скандал, но ему как-то все равно. Покричит-покричит, потом ужином накормит, и начнет бесконечный монолог о детях, о противном парне сестры, о даче, которую присмотрела, о распродаже в магазинах, о соседях новых и их пяти мопсах, о новом фильме, который они непременно должны сегодня посмотреть.

И Павел будет сидеть с этим мусором, втекающим в одно ухо и вытекающим из другого. И будет думать, когда это он что-то упустил в Дашке важное, в какой момент она перестала быть собой: яркой, веселой, задорной, ироничной, фигуристой, интересной во всех смыслах?

За какие то 7 лет рядом с ним почему-то очутилась совершенно другая женщина. И ведь не отмахнешься теперь, не исправишь ничего: двое пацанят растут.

Паша знает, что значит расти без отца, и для своих детей такого не допустит. Он чуть раньше пытался как-то притормозить Дашу, чтоб не так быстро в клушу превращалась, но пару раз такое про себя услышал в красочных зарисовках: его аж судорогой скрутило. Больше не лез с критикой.

Так кто-же там сообщения Аньке отправлял? И какая-то она совсем другая стала: совсем чужая, холодная.

Павел, двигаясь в бесконечной пробке, зашел на Анину страничку в сети. Он знал поименно всех ее немногочисленных друзей в сети: 38 человек.

Появился новый-39-й. Мужчина. Этот суслик поставил лайки под все фото Ани, оставил любезные комментарии. Что за хлыщ? Павел пролистал его страницу: позер какой-то. И на байке мы катаемся, и на фореля мы ездим, и по Европам шастаем.

Так, надо Аньке позвонить срочно. Мутный какой-то тип, что она его в друзья то добавила?! Совершенно не разбирается в людях. Как была Тюней, так ею и осталась.

Аня оказалась вне доступа. Павел нервными пальцами набрал их домашний номер.

-Ани нет дома, Павел, — ответила бывшая теща,- ей что-то передать?

-Нет, спасибо! Хотя, да, передайте! Почему она вечно не берет трубку,а?! Почему я каждый раз должен до нее дозваниваться?! Что за манера идиотская! Вы не знаете, где я могу ее найти? Мне надо ей срочно одну вещь сказать.

-Завтра. Завтра с утра позвони. Она будет дома.

-Нет! Завтра будет слишком поздно, слышите?! Мне надо с ней поговорить срочно, сию же минуту! Вы же знаете где она? Она не одна, да? У нее кто-то есть?

-Павел, прости, но это не твое дело. У тебя есть своя семья, заботься о ней. А Ане я передам, что ты звонил. Спокойной ночи! Пип-пип-пип-пип…

Из сети

****