Раньше она не покупала себе красную икру просто так. Только 2 раза в год — летом, на день рождения и 31 декабря. А всё остальное время тратой необоснованной считала. Хотя любила её до одури. Особенно когда икринки во рту лопались и появлялся этот потрясающий вкус. Шашлыки, колбаски, котлеты — ко всему была равнодушна. А вот икру бы ела ложками. Но ограничивала себя. А зачем, получается? Надо было захотеть и купить. Выкроить денежку-то. Потому что надо себя баловать. Не только по праздникам. Никогда же не знаешь, какой из дней — последний…

С такими невеселыми думами, но с веселым настроем от скорого поедания любимого лакомства, Люсечкин еще раз взглянула на тарелку. Она целых две баночки купила. Представляла, как возьмет сейчас бутербродики, пойдет смотреть любимое кино. И не станет переживать, что дней впереди так мало осталось.

Сходила в коридор, свет выключить. По пути глянула на себя в тетино еще трюмо, старенькое. Лицо простое совсем, как говорит соседка Светка — деревенское. Все в веснушках. Облако чуть рыжеватых вьющихся волос. Про таких еще говорят — кровь с молоком. Люсечкин одернула платье. Ее любимого цвета, зеленое. И все в больших розах.

— Ты в нем на ожившую клумбу похожа! Вот реально! Словно газон встал с земли и идет навстречу! При твоей комплекции надо бы что-то темное носить. Не кричащее. Зачем 120 кг живого веса запихивать в эти цветочные яркие мотивы? Еще удивляешься, что одна. Нет в тебе ни стиля, ни вкуса! Еще и плюшки эти вечно трескаешь да шоколадки, — качала головой Светлана.

Сама она была худой до такой степени, что казалось, косточки через ткань вылезут. Это по мнению Люсечкина. Она на соседку не обижалась. И советам ее не спешила следовать. Что нравится, то и надевала. И ела. Ну, кроме разве икры. На ту все как-то денег не хватало.

Вообще-то «Люсечкин» — это прозвище. Люся ее имя было. А потом с чьей-то легкой руки прозвали вот.
Еще Люсечкин топать любила. И ходила почему-то преимущественно на пятках. Случалось, засидится в гостях и пешком по ночному городу топает.
— Да тебе можно так передвигаться. Это у меня вечно отбоя нет от пристающих мужчин. Даже днем. А тебя ночью увидят — сами спрячутся. Еще зашибешь ненароком! — шутила Светлана.

Люсечкин не обижалась. По характеру — веселая, добродушная. Только вот по тете сильно скучала. Той полгода назад не стало. Неожиданно. Два месяца болела — и все. Люсечкин одна осталась. Тетка ее и воспитывала. Мать когда-то бросила, отца вообще не знала.

Одиноко было. 35 лет. Никто дома не ждет. Уже думала кошку завести. Даже присмотрела одну на улице. Серенькую такую. Подкармливала ее. А как голова болеть сильно начала — передумала. Поняла, что с ней. У тетки-то также начиналось. И куда потом кошку? Только привыкнет к дому, вмиг на улице окажется, когда Люсечкина не станет.

Люсечкин вздохнула и приготовилась к трапезе. К поеданию «ништяков». Это слово от мальчика Тимоши с первого этажа услышала и почему-то оно ей понравилось.

Люсечкин уже тарелку взяла. Как вдруг услышала крики с улицы. Пошла в комнату, поглядеть. Смотрит, а там толпа. Ну, она восьмерых насчитала. Нетрезвые, орут. Среди них и с ее дома парочка была. Один с матерью жил, тетей Леной. Та все вздыхала, тяжко с таким сыночком-то. Миша вроде бы его зовут, подумала Люсечкин. Однажды на пузырь просил, совсем белый стоял. Дала, пожалела. Вдруг бы прихватило?

— И чего разорались? От их ора голова пухнет! — в сердцах подумала она.

Уже приготовилась уйти, чтобы включить телевизор. Но тут разглядела — любители горячительного к какому-то мужику привязались. Высокий такой, тощий. С портфелем и в шляпе. Все к себе его прижимал. На улице — никого.

Ну да, 22.30. Люди добрые по домам сидят. А с этими желающих связываться точно не будет. Люсечкин еще раз вздохнула. Тоскливо глянула на бутерброды с икрой. И стала поверх платья куртку натягивать.

Потом на кухню шагнула и сковороду решительно взяла. Пошла вниз. Была у нее одна черта — обостренное чувство справедливости. Люсечкин вмешивалась во все. И всегда защищала тех, кого обижают.

Вовремя она появилась. Жаждущие разборок перешли в наступление. Когда услышали ее грозный крик, остановились. Люсечкин решительно растолкала всех могучим плечом и оказалась возле мужчины в шляпе. Загородила собой.

— Ну-ка, граждане миряне, давайте расходиться! Кино хотела посмотреть, так орете, спасу никакого нет. К человеку зачем привязались? Не стыдно? Вас много, он один. Тут на первом этаже Оксана живет. У нее сыну всего годик, засыпает плохо. Уходите, а то ведь и навалять могу! А мне терять нечего! Меня через два месяца вообще не будет! Хоть получу напоследок удовольствие! — выпалила Люсечкин. И подумала: зачем про удовольствие-то ляпнула?

— Это что за бабища? Вот наглая! Да я ей щас! — начал было один.

Но его остановили. Тот самый Михаил из дома Люсечкина.

— Это Люсечкин. Наша она, своя. Живет тут. Пошли, мужики, правда. Люсечкин — хорошая. Она мне тогда 200 рублей дала. Когда совсем плохо было. Мать и то не дала. А Люсечкин — добрая.

Видимо, для остальных это стало весомым аргументом. Компания моментально рассосалась. Люсечкин посмотрела на спасенного ею. Лицо тонкое, интеллигентное такое.

— Спасибо вам, милая дама. Шел, никого себе не трогал. И вот тут-то они и привязались. Со своим «огоньку не найдется?». Я им начал говорить о том, что легкие беречь надо. Ну и понеслось. Меня, кстати, Вольдемаром зовут, — откликнулся мужчина.

— Нашли кому говорить. Вы бы им еще про балет рассказали, — хмыкнула Люсечкин.

И тут же спохватилась:

— Да у вас плащ порван! Пошли ко мне, зашью. Не идти же вам домой в таком виде. Да не бойтесь вы меня!

— А я и не боюсь. Впервые вижу такую решительную девушку! — улыбнулся Вольдемар.

Люсечкина девушкой никогда не называли. Сколько себя помнила. Она даже смутилась немного.

Пока она плащ зашивала, гость чай пил.

— Праздник у вас какой? Не вовремя я, наверное, — протянул он, окинув взглядом тарелку с бутербродами.

— Да я их так хотела поесть. Все раньше денег жалела на икру-то. По праздникам, вы правы, и покупала. Сейчас какой ближайший? Новый год. А я и не доживу! Берите плащ, супруга-то заждалась вас. И давайте такси вам вызову. Или сама провожу. Не переживайте, меня когда увидят, никто не пристанет! — И Люсечкин снова принялась натягивать куртку.

— Подождите, не спешите. Во-первых, я не женат. А во-вторых, насчет того… Что осталось два месяца, не доживете и прочее. Можно поподробнее? — и Вольдемар подошел к Люсечкину вплотную.

Она плечами пожала и рассказал. Про тетю. Про то, что это у них наследственное, наверное. И не лечится.

Вольдемар Люсечкину в глаза посмотрел. Голову потрогал. Потом стал подробно так спрашивать.

— У вас, милая дама, похоже просто переутомление сильное. Не вижу я симптомов того, о чем вы мне только что сказали! — улыбнулся он.

— Не видит он. Как же. Вы что, врач? — усмехнулась Люсечкин.

— Да, — последовал краткий ответ.

— Обалдеть! — только и смогла ответить Люсечкин.

На следующий день Вольдемар ее на работу к себе позвал. И Люсечкин долго думала, в чем пойти. Потом махнула рукой и втиснулась в очередное платье. На этот раз красное, с пионами.

Ее встретили приветливо.

— Вы, наверное, Людмила? Вольдемар Сергеевич предупредил, что к нему придет девушка Людмила. Проходите, пожалуйста, — обратилась к ней блондинка в белом халате.

И Вольдемару белый халат очень шел. Импозантный он такой стал. Пронеслись такие мысли у Люсечкина.

— Итак, я был прав. До чего у нас некоторые люди любят порой себе несуществующее придумывать, да себя накручивать, к докторам надо идти. Здоровы Bы совершенно, Людмила! Поздравляю! — вынес вердикт Вольдемар после обследования.

Люсечкин ему на шею от порыва чувств кинулась. Обниматься. Потом смущенно отстранилась. Покраснела.

— Спасибо. Пойду я, — и тяжелой поступью направилась к двери.

— Людмила! Постойте! Вы куда это так быстро? Я собственно, еще хотел сказать. Как вы смотрите на то, чтобы вместе поужинать? — спросил Вольдемар.

Через три месяца они поженились. Серенькую кошку Люсечкин в тот день, как ее Вольдемар на ужин пригласил, домой взяла. А что? Жить она до ста лет теперь планирует.

Кстати, Михаил и компания теперь, когда их встречают, в унисон приветствуют: «Здравствуйте, Вольдемар Сергеевич! Здравствуй, Люсечкин!». Просили на них зла не держать, мол, всякое бывает. А Люсечкин не держит. Смеется, что благодаря всей этой истории и нашла она своё счастье.

Автор: #ТатьянаПахоменко

СОЛНЫШКО НЕЗАКАТНОЕ…
– Ну вот скажи мне, пожалуйста, Гришин, чему ты улыбаешься? Мне плакать хочется, а он всё улыбается, – сказала Ольга своему мужу.
– А почему это, интересно, я должен плакать?
– Потому, Гришин, потому. Сам не догадываешься?
– Нет, – ответил Ольге муж.
– Хорошо, объясняю для…
Ольга на секунду замолчала, подбирая из всех обидных прилагательных самое необидное.
– Объясняю, – повторила она, – для особенно недогадливых. Твоя жена, Гришин, то есть я, была сегодня у врача-гинеколога. И врач этот констатировал у меня беременность. Пять недель.
– Хорошо, – ответил Ольге муж. – Это я уже слышал. И что из этого?
– А то, Гришин, из этого. Ужас просто из этого.
– Никакого ужаса я лично не вижу, Оль. У тебя что, мужа нет? Вон сколько одиноких женщин рожают себе спокойно детей – и никакого ужаса. А у тебя законный муж есть. Какие проблемы?
– Гришин, ты что, совсем забыл? Или тебе паспорт мой показать, чтобы ты вспомнил?
– Что я должен вспомнить, Оль?
– А то, сколько мне лет. Среди молоденьких двадцатилетних девочек я буду выглядеть в роддоме как динозавр. Все сбегутся на меня посмотреть. Старушенция пришла рожать.
– Ну какая ты старушенция, Оль? Женщины вон рожают и в более позднем возрасте. А тебе всего тридцать девять лет. И потом, для меня ты всегда молодая, – муж обнял Ольгу за плечи и прижал к себе.
– Так стыдно, Гришин. Это ты во всём виноват, – сказала Ольга и теснее прижалась к любимому мужу.
– Конечно я, солнышко ты моё незакатное. А кто же ещё? – ответил Ольге муж.
– И потом… – Ольга отстранилась от мужа, – что мы Сашке нашему скажем? Аист ему братика или сестрёнку принёс? Или в капусте нашли?
– Ну, про аиста и про капусту рассказывают детям в три годика. А в пять они уже всё знают со всеми подробностями. А нашему детинушке уже почти девятнадцать лет. Нога вон больше моей. Сам уже жених.
Сын Сашка принял новость о том, что у него скоро будет братик или сестрёнка, очень спокойно. Только сказал:
– Ну, родители, вы даёте!
Намного сложнее приняли новость обе бабушки. Они примчались с разных концов Москвы со скоростью света.
– Я всегда знала, что ваша семейка ненормальная. Но не до такой же степени! Вы в гроб меня загнать хотите?! – возмущалась Гришина мама и хваталась за сердце. – Какие дети в вашем возрасте?! Пятый десяток обоим скоро. Пенсия вон уже не за горами, а они в роддом собрались.
– Да и потом, это же очень опасно, рожать в таком возрасте, – поддакивала сватье мама Ольги. – Здоровье у тебя, Оль, слабенькое. Одного ребёнка подняли – и хватит. Поживите для себя. В Москве столько возможностей. Театры, выставки, музеи. А тут опять пойдут пелёнки, бессонные ночи.
Обе мамы были похожи на неожиданно встревоженных наседок. У мамы Гришина шляпка съехала набекрень и смешно покачивалась от каждого поворота головы. Гришин и Ольга одновременно рассмеялись, глядя на неё.
– Они ещё и смеются! – всплеснула руками мама Ольги. – Плакать надо горькими слезами, а они смеются.
Обиженные мамы уходили от Гришиных под ручку.
– И не провожайте нас.
– И не звоните!
– И на нашу помощь даже не рассчитывайте!
– Крутитесь тут сами как хотите.
Мамы громко хлопнули на прощанье входной дверью.
Ночью Ольга и Гришин не спали.
– Ты о чём думаешь? – спросил Гришин у Ольги.
– А помнишь, когда меня в роддом увезли, я Сашку нашего целых три дня никак родить не могла, пока мне кесарево не сделали. А ты все эти три дня под окнами роддома простоял. Тебя тогда ещё все называли сумасшедшим папашей. Другие мужчины приходили и уходили, а ты всё время стоял…
Утром с разных концов Москвы примчались обе мамы. Не сговариваясь, они привезли Ольге свежевыжатый морковный сок и заставили тут же его выпить. С новостью о том, что они во второй раз скоро станут бабушками, они переспали и за прошедшую бессонную ночь примирились с ней. И даже решили, что одну свою квартиру они оставят Сашке, а другую внуку или внучке – смотря кто родится.
Ровно в срок Ольга родила чудесную девочку с такими красивыми ресницами, что на неё приходил полюбоваться весь медицинский персонал роддома.
На второй день после родов Ольге разрешили вставать. Она подошла к окну и с высоты четвёртого этажа посмотрела вниз. Под окнами роддома, задрав голову вверх, стоял и смотрел на неё любимый муж Гришин. Он улыбался.
– Ну и что ты тут, Гришин, стоишь и улыбаешься? – спросила его Ольга беззвучно.
– А я всегда улыбаюсь, когда смотрю на солнце, – ответил ей Гришин так же беззвучно.
Но Ольга его услышала.
Автор Лариса Гладких