Приз

Наташка с Егором и Олегом лучшие друзья.
Все об этом знают.
Футбол? Да, пожалуйста, уже почти пол команды есть.
По гаражам бегать? Эта троица уже там.
Если в прятки играть, нашёл одного, остальные рядом где-то сидят..
В школу вместе, в школе , со школы, после школы.

Единственное различие, Наташка в музыкальную школу ходила, Олег в художественную, а Егор спортсмен, тот в спортивном ориентировании награды получал.

Неразлучная троица, когда подросла, многие с интересом наблюдали, как же дальше будут развиваться события.

Наташка выбрала Егора, всё произошло так, как и предполагало большинство друзей, что Наташка выберет спортивного, сильного, напористого Егора.

Олег был лишь бледной тенью друга…

В молодости мы любим глазами, а во взрослом возрасте сердцем. Наташка ещё так молода, стоит ли осуждать её, что выбрала она самоуверенного, немного нагловатого Егора.

Ничего не видела счастливая Наташка, ничего не замечала…

Егора в армию призвали, он не бегал от армии, не собирал справки, не ложился в больницу.

Сказал Наташке, как отрезал

-Отслужу, год отработаю и женимся. Как раз отучишься

Счастливая Наташка плакала на плече лучшего друга, Олега, когда автобус с призывниками тронулся в направлении взрослой жизни ребят.

Почему счастливая? Потому что Егор при всех сделал предложение Наташке, и подарил колечко, чтобы уж наверняка ждала любимая своего солдата. Да она и так собиралась ждать, а тут уже официально.

Егор писал письма, от которых так и веяло боевым духом, говорил что армия Олежку сделает человеком, если того туда возьмут.

А Наташке в каждом письме слал стихи про армию, и спрашивал строго, ждёт ли она своего солдата…

Олег в армию ушёл через год, Егор был старше ребят на год.

Олега провожали тоже весело, но любимой девушки, которая будет ждать его, так как Наташка ждёт Егора, у него не было. Просто было много друзей, было весело, Олежку все любили за лёгкий и весёлый нрав.

Уже два солдата пишут Наташке письма. Один со стихами, о том, как коварная невеста не дождалась жениха -солдата, о Родине, которую защищает пацан, пока мирное население ходит на танцы и обнимает их, пацанских девчонок. Наташка плакала над каждым письмом от Егора.

А вот письма Олега заставляли её хохотать до упаду.

Он присылал ей смешные зарисовки из своей солдатской жизни. Писал, что потолстел, потому что режим, описывал смешные ситуации, в которые попадал он и его товарищи.

Наташка ждала Егора с армии, писала ему чуть ли не каждый день, как прошёл её день, что она делала.

Встала, умылась, позавтракала, сходила в институт, потом в библиотеку. Пришла домой, поучила, посмотрела телевизор, почитала немного и легла спать

Вот так примерно описывала свой день Наташа.

Когда писала Олегу, она ему могла написать, как смешно воробьи купаются в первых мартовских лужах, а их отгоняет заботливая ворона, наверное, боится, чтобы малыши — воробушки не простыли.

Или о том, как прочитала книгу про эльфов и гномов, про странных маленьких существ, живущих в земляных норках, теперь едет на учёбу и представляет себе, что вон сидит гордая эльфийка, а вон зашёл гном с большим мешком, там видно драгоценные камни…

Олег же в ответ присылал ей картинки эльфиек, в которых просматривались её, Наташкины черты. Только она этого не замечала, ей было легко и весело от писем Олега, и тяжело и грустно от писем Егора.

Как будто служили ребята в разных армиях.

Егор в мрачной и тяжёлой, где, как одна, изменяют девчонки солдатам, бросают их обезноженных, где злые командиры и угроза из под каждого куста. Где изматывающие тренировки и марш — броски, но они мужики, это их долг.

Олег же служил в какой-то весёлой армии.

Там не было злых командиров, там был батя, сослуживцы все, как один были весельчаками и балагурами.

Служба была лёгкой и весёлой, вокруг горы, красота.

Наташке бы здесь понравилось, он прям представляет, как стоит она, Наташка, на горе, на самом верху, в серебряном развивающемся наряде, волосы ветер треплет, а в волосах обруч серебряный с молочного цвета камнем, и играет Наташка на скрипке какую — то невозможную мелодию, космическую.

Такую, что люди плачут, делаются добрее их сердца и прекращаются всякие войны на земле, и наступает мир и братство…

Егор пришёл с армии весь в аксельбантах, со значками разными, фуражка на затылке, ремень чуть ли не на коленях, сапоги, начищенные до блеска и смяты в гармошку…

Уезжают в родные края
Дембеля, дембеля, дембеля
И куда не взгляни
В эти майские дни
Всюду пьяные ходят они(с)

Только и слышно было целый месяц эту песню везде, где бы ни появился Егор.

Сначала он пришёл к Наташке, взрослый, возмужавший

-Ну что…ждала солдата? А?

-Ждала, — прошелестела Наташка

-А если узнаю, а? Не боишься? А если спрошу?

-Чего мне бояться?

-Ладно, ладно. Знаю что ждала, ребята писали

-Вот как, моего слова тебе не достаточно?

-Ладно, не ерепенься, я так, для порядка… Знаю, что ждала, Наташка… Дай мне месяц, с друзьями отдохнуть, пожить холостяцкой жизнью, повеселиться, покуражиться. а потом уже на работу устроюсь, ну и к свадебке будем готовиться.

А месяц ты меня не трогай, у тебя мужик с армии вернулся, Натаха… Два года гражданских не видел, вот где у меня эта казёнщина, — рубанул себе рукой по подбородку, наелся я дерьма, милллааая, отдохнуть хочу, развеяться… Эээх, Натаха, заживём с тобой… Ну всё, я пошёл, не теряй меня.

И пошёл — то с друзьями — товарищами погулять, то к одному сослуживцу поехать, то к другому. Так месяц затянулся на три.

А Наташка? А что Наташка, она ждала… Для неё ничего не поменялось, так же учёба, библиотека, дом

-Наташ, ты считаешь это нормальным? То есть ты два года носа из дома не показывала, а теперь ещё и гулянки его терпишь, — спрашивала младшая сестрёнка Наташки, Тонечка…

-Ой, Тонечка, ну маленькая ты ещё

-Угу, маленькая…Мне, между прочим, четырнадцать…

А Олег продолжал слать смешные и наивные письма, которых ждала Наташа, как глоточек свежего воздуха, которых врывается в дом, когда откроешь плотно запечатанную форточку…

-Вот кого выбирать надо было, вот кого любить, — настаивает Тонечка

-Ты что такое говоришь, глупая, я Егора люблю…

Егор, вдоволь нагулявшись, устроился на завод. Через пять лет ему обещали квартиру, если, конечно, у Егора будет семья. Поэтому со свадьбой долго не затягивали.

Горько плакала Тонечка на свадьбе у Наташки и Егора. Все думали что боится, что сестрёнка перестанет с ней общаться. Гости уговаривали, успокаивали девочку. а она перед тем, как ехать на регистрацию, успела шепнуть Наташке, что можно сбежать…

Наташа грустно посмотрела на неё и опустила глаза.

Мама Наташина была не в восторге от будущего зятя, но что поделаешь, появится мужчина в их женской семье. Жили они бабушка, мама и две дочки.

Олег прислал красивое поздравление ребятам. А Наташке Тоня передала лично для неё для Наташки написанное стихотворение, в котором будто парень прощается с любимой девушкой и говорит ей о своей любви.

Наташка сунула стих, завёрнутый в газету, в спрятанный на дне чемодана томик рассказов про революцию. Там были спрятаны важные для Наташки вещи. Рисунки Олега, где гордая эльфийка с лицом Наташки, играет на скрипке, его письма, ей почему- то хотелось спрятать их, чтобы никто не трогал. Напечатанные на машинке стихи Бродского. Не то, чтобы он ей нравился, этот поэт, но всё же… Видимо из духа противоречия, который проявлялся вот так, в хранении стихов… Ведь в жизни Наташка старалась никому не перечить…

Егор не мог понять, что это за работа у его жены такая, пиликать на скрипочке, и предлагал устроить её на завод, на хорошую зарплату.. Злился, что не может найти Наташка общий язык с женами его друзей, в основном, работниц того же завода.

-Вот пошла бы на нормальную работу, и были бы у тебя нормальные подруги. А не эти…флейтистки… Вон, Семёновы на сплав собираются, семьёй, а нам нельзя, у нас же ручки…

Олег пришёл из армии незаметно, без помпезности.

Наташа сидела у открытого окна, и читала книгу. Вернее делала вид, что читала, она смотрела на ту самую эльфийку.

Была весна, цвела черёмуха и сирень, окно было открыто и майский ветер задувал в комнату прозрачные занавески.

Почувствовав, что не одна, Наташа повернула голову.

В дверях стоял Олег, прислонился к косяку и стоит, молчит и улыбается. Вроде и не было этих двух лет, немного вытянулся, чуть в плечах раздался волосы выцвели будто…

-Олежка…

Наташа подбежала и остановилась перед парнем.

Прилично ли замужней женщине проявлять свою радость при виде чужого мужчины, пусть это и друг детства…

И Олег замер, любуясь девушкой, угловатость подростка прошла, перед ним стояла очаровательная молодая девушка…или женщина?

Что -то между, что Олегу захотелось взять карандаш и поймать это мгновение. Он постарался запечатлеть в памяти, чтобы, оказавшись наедине сам с собой, смакуя и наслаждаясь, перенести этот момент на бумагу…

Так и стояли друг возле друга, Наташка, вся поддавшись вперёд, вытянувшись, как струнка, и Олег, опустивший руки… чужая, не твоя, пронеслось в голове у парня…

Очарование момента нарушил голос Егора, идущего с работы. Наташа вмиг потускнела, засуетилась, начала готовить стол.

Друзья крепко обнялись, сели ужинать. Егор расспрашивал про службу, Олег отшутился, что работал при штабе, писарчуком и автомат видел только мимолётом.

Егор снисходительно посмотрел на друга и весь вечер рассказывал, как он прыгал с самолёта, какая трудная была у него служба, и как гоняли их дембеля, но и они потом на салажатах оторвались, а как, это закон такой…

-Не, -ответил Олег, — у нас дедовщины не было в таком смысле, так по приколу если только…

-Ну да, куда вам, чё могли вам деды сделать, заставить гусиными перьями писать? Ха-ха-ха

А ты сам- то что как? А то может к нам, на завод? Я могу устроить, вон зову свою музыкантшу, говорю зарплата хорошая, опять же ближе к мужу, к друзьям, нет упёрлась со своей скрипкой, рогом не сдвинешь. Это тёща её так настропалила, ну ничё, я скоро возьмусь за них, за всех…

Олег недолго побыл в родном городе, уехал куда-то, в Москву, писал письма, правда на адрес Наташиной маме, Тонечка их складывала всё туда же, в Наташин «сейф», в редкие приходы сестры, она отдавала их ей, и плакала, глядя на то, как тускнеет, растворяется её сестра…

Егор, как и обещал, «взялся» всерьёз за Наташу, заставил уволиться из местной филармонии, как раз накануне гастролей, ещё чего не хватало, и устроил на завод.

-Вот теперь заживём, Натаха, вот квартиру получим, машину купим, и тогда уже о ребёнке можно думать. Мы не будем, как эти Скворцовы, не успели жениться, уже двоих нарожали, и чё? Ну получили они квартиру, дак сидят сиднем дома. А мы с Семёновыми на сплав летом, на месяц, Натаха, в тайгу, на природу, ммм…

А чё, Наташка, Олег -то пишет? Да ладно тебе, а то я не видел, как он смотрел на тебя, ха-ха-ха. да только куда ему со мной тягаться, ты мой приз, Натаха, держись мужа, и всё у нас будет, чики-пуки…

-Какой приз? Егор, ты о чём?

-Ха-ха-ха, молодые были, чё считай пацаны, ты, блин, ходишь и тому улыбаешься и тому, ну я и решил сам поговорить с Олегом, уйди говорю в сторону, видишь она со мной хочет быть. А тот тоже же упрямый, ну… Не согласен, типа пусть дама выбирает, ну это типа ты, Натаха, ха-ха-ха, дама, млин..

Короче, мы с ним поспорили, он там чё-то пытался мне втирать про честность, да мне плевать. Выиграл смелый, умный, красивый, замечательный твой муж, Натаха…

А Олежка, ну что Олежка, он в сторону отошёл, думаешь не видел, как он на тебя смотрит, да куда ему…

Он даже в армии-то толком не служил, при штабе два года просидел…

Однажды к Наташке подошла тетя Клава, женщина хорошая, добродушная, жалела она Наташку, всё полегче пыталась работу ей подсунуть, хотя, как на заводе можно найти полегче работу, но тётя Клава находила. Все женщины сокрушались, зачем Егор свою музыкантшу привёл на завод…

Тётя Клава сказала Наташке, что её от завода выдвинули ехать в Москву, на какой-то слёт, и она берёт с собой её, Наташку. Мол, не умеет она тётя Клава эти разговоры вести, да и вообще…

Егор обрадовался конечно, но наказал голову там в столице не терять…

Наташка порхала, давно мама с бабушкой и сестрёнкой не видели её такой, такой весёлой и воздушной.

Славно они отдохнули с тётей Клавой, и на слёт, и по музеям, и на Красную Площадь, и в Мавзолей.

И даже с Олежкой встретились, он их в ресторан сводил, и как только узнал, что они в Москве? Встретил у гостиницы с двумя букетами цветов, чем очень смутил тётю Клаву, а уж Наташку и подавно.

Ей просто так только Олежка в детстве цветы дарил… давно, Егор скуп на эмоции для Наташки, так, на восьмое марта три гвоздички, вроде положено…

После поездки совсем захирела Наташка, а тут ещё донесли до неё, что путается Егор с Ольгой. Девушкой высокой, красивой, статной. Передовичка, под стать Егору.

Стал муженёк Наташкин в ночные смены часто ходить, попивать начал, и «учить» Наташку.

Однажды, сидя у матери, Егор был в ночную смену и милостиво разрешил жене пойти переночевать у мамы, мама увидела на руке Наташи синяки.

-Упала, — объяснила дочь.

В следующий раз ударилась о стол, о кровать, об угол дивана, упала с лестницы…

Егор чуть ли не в открытую начал гулять с Ольгой, та нагло и хамовито разговаривала с Наташей, смотрела на неё свысока. И отпуск у Наташи с Егором не совпал, зато говорят, совпал у Ольги…

-Ну ничего, Натах, не переживай. В следующий раз поедем на сплав, а сейчас я один, без тебя…

-Ох, девка, смотрю на тебя, ты как привидение, — говорила тётя Клава, — плохо тебе здесь, какой завод с такими ручками, бедная ты…

После отпуска Егор совсем распоясался, кто-то ему сказал, что виделась в Москве с Олегом, ну и что же, что с тёткой Клавой …

В тот вечер убежала Наташка, но не к маме, а к тёте Клаве, к маме побоялась…

Муж тёти Клавы, порывался пойти, поговорить с подлецом, да женщины не дали…

Всё хуже становилась жизнь Наташи и Егора, она раздражала его во всём, то ли дело Оля.

-Отпусти меня, Егорушка, — просила Наташа,- мне ничего не надо, приводи Олю, живите счастливо, только дай мне уйти…

-Ага, щааасс, чтобы ты к этому, к герою побежала, нееет, терпи, ты мой приз, захочу выгоню, захочу всю жизнь мучить буду. Ненавижу его….

-Кого? Егор?

-А ты будто не знаешь, дружок наш с тобой, писарчук, мля, вон орден ему прислали, ранен, мол, был, а товарища спас, командира к тому же, по горам где- то тащил, вывел к своим. Ещё разобраться надо, знаем мы их… награда нашла героя, — выплюнул он последние слова. Полгода в госпитале где-то провалялся, с@ка, а нам тут заливал, автомат два раза видел…

Наташу, как током ударило. Долго писем не было а потом, пол года, чуть ли не каждый день. Воевал, а не сказал ни разу…

-Мать его даже не знала, что сынок герой. Стоит, глазами лупает, ты, говорит, знал, Егорушка, вы же друзья? Соврал, что знал, типа нельзя говорить, тайна военная, мля…

Так что вот, Наташа, будешь ты жить со мной, пока я этого хочу, шиш ему, твоему Олежику, я то знаю, что все почести и награды мира он за тебя бы отдал, а вот хрен ему, на постном масле…

А так-то хороша была бы парочка, музыкантша и художник, богема, мля…

Пнул сапогом подвернувшегося котёнка и пошёл…

-Егор, ты куда?

-Куда не ходят поезда, ложись спать, меня не жди… Приз, мля… Чемодан ты без ручки, Наташка, нести тяжело, и бросить жалко…

Вскоре Ольга родила ребёнка, мальчика.

Наташа даже обрадовалась, думала Егор отпустит её, но не тут то было. Он особо и не скрывал, что Оля родила от него, «обмывал» сына, принимал поздравления, ходил шальной от счастья…

А Наташа? Что Наташа… Наташа тлела, а не жила…

Однажды, сидя дома, Егор опять ушёл в «ночную» смену, плавно переходящую в день, Наташа задумалась о том, что жить ей не зачем. А для чего?

Лишили любимого дела, муж счастлив на стороне, она всего лишь приз, игрушка.

Любви к Егору давно уже не было, выветрилось детское чувство, осталась чернота. Лишь где-то глубоко, в недрах души дрожал маленький росточек нежного чувства к светловолосому юноше, но он был так далеко, и закрыт стеклянным колпаком, что сама Наташа про него забыла…

Наташа машинально оделась и вышла из дома, ноги сами привели к дому Олега, вернее, где жила его мама. Наташка помнит, как маленькие, прибегали они к тёте Марине есть вкусные блины и пироги, как сидела, замерев на лавочке, а Олежка, чуть поодаль, быстро делал наброски карандашом

-Наташа?

-Ой, тёть Марина, я мимо шла, что-то вспомнила, как к вам бегали пироги есть…

-Заходи девочка, я совсем одна. Олежка звонит, но не приезжает, — говорила тётя Марина, разливая вкусный чай, -говорит, что работы много.

Ты заходи ко мне, Наташенька. А ты музыку бросила, да? Прости, прости, лезу не в своё дело.

А вот награды Олежкины, он ведь тебе писал , из армии, ты тоже не знала, где он? Не знала, да? Вот так, долг отдавал, интернациональный, никто не знал…

-Не плачьте, тётя Марина, уже всё в прошлом…

Так стала Наташка опять бегать к тёте Марине, правда тайком. Егор узнав, что Наташа ходит к Олеговой матери, сильно «проучил» Наташу, и постарался наступить на пальцы тяжёлым каблуком кирзового сапога, она успела отдёрнуть руку…

-Уйди от него, — просила Тонечка, мы уедем, далеко-далеко…

-Я его боюсь, и куда мне идти, Тонь? Я ведь ничего не умею…

-Ты хороший музыкант, ты устроишься куда-нибудь, ну решай…

-Посмотри на мои руки, — усмехнулась Наташа, — разве это руки музыканта?

-Сестричка, -плачет Тонечка и целует руки Наташи, это просто кожа, она загрубела, мы её вылечим…

Однажды, когда Егор в очередной раз «учил» Наташу, в дверь громко постучали

-Кого там чёрт принёс… Оооо, какие люди, любовничек нарисовался.

На пороге стоял Олег, он шагнул в комнату, бросив взгляд на пьяного Егора

-Стопээ, а ты куда? Мы может здесь с женой игрища устраиваем, а ты что хочешь быть третьим, может, спросим у Наташки? Хотя зачем, давай, как тогда, в детстве, на кулаках, а? Чё боишься, если выиграешь, забирай эту…музыкантшу… А уж если проиграешь, прости брат, буду бить долго и больно, обоих… Она мой приз, или ты забыл, а?

-Хэк, -произнёс странный звук Егор, медленно оседая на пол

— А это за Наташу,- добавил сверху Олег, -прости, брат, не удержался, не по солдатски это бить слабых и беззащитных… И она не приз, Егор. Ты зачем сломал её, чтобы доказать мне, что ты лучше? Дурак ты…

-Пойдём, Наташ, Егор не провожай нас, счастливо тебе…

Шатаясь, и тряся головой, Егор встал, и попытался ударить Олега в спину  табуретом. Он увернулся, прикрывая Наташу, рубанул ребром ладони по горлу

-Проспись, брат…

***

-Ой, мамочка, я так волнуюсь, это же мой первый концерт, у меня коленки дрожат.

-Успокойся, дочь, ты через столько прошла к своей мечте, всё будет отлично, мы любим тебя…

-Сестричкаааа, какая ты у меня красавица, люблю тебя, -Тонечка обнимала взволнованную Наташу, — а где мой зять?

-А я здесь, милые дамы, — Олег вышел из тени, я здесь, Тонёныш, это он так младшую сестру жены звал, — я здесь, всегда рядом…

-Так приготовьтесь, Наталья Юрьевна, ваш выход…

***

Родные сидели в первом ряду. Наташа с любовью смотрела на них, как же они ей дороги…

А сестричка, Тонечка. это ведь в большей степени её, Тонина заслуга, что стоит она здесь, на это сцене. Это ведь Тонечка написала письмо Олегу и всё ему рассказала…

Но теперь всё в прошлом… Она извлекла урок…

Теперь только радость, Наташа поднесла смычок к скрипке, и прикрыла глаза…

Мавридика де Монбазон

Кусочек счастья для Ани
*
Этот небольшой эпизод из жизни десятилетней Ани, произошёл в те времена, когда телевизоры были чёрно — белые, девочки не скачивали себе песни на телефон, а записывали их в толстые тетрадки, ходили в школу в коричневой форме, собирали марки, открытки и фантики от конфет.

В то самое время, когда солнце по — особенному светило, пробиваясь сквозь зелень тополей, косыми лучами обрушиваясь на серый асфальт и рисуя на нём узоры из теней и света, похожие на сказочных зверей. А по небу лениво плыли облака, словно груды сладкой ваты, они тоже были не просто облака, а каждый видел в них что — то своё.
Так сложилось, что Аня жила с дедом. У неё больше никого не было, только дедушка, а у дедушки только Аня. Жили они на пятом этаже в двухкомнатной квартире.

Девочка очень любила свою комнату, зелёные полосатые обои напоминали лес, игрушки без всякого контроля размещались на полу, полке, подоконнике. Полированный письменный стол обычно являлся островком порядка, к учёбе дед был строг. Учебники должны стоять на полке, зелёные тетрадки в прозрачных обложках — аккуратной стопкой лежать на столе, а для ручек и карандашей отводилась специальная жестяная коробка из — под печенья.
Но сейчас за окном царило лето`! Письменный стол был завален бумагой, карандашами и клеем. Здесь вырезались бумажные куклы, создавались девичьи анкетки и в песенники вклеивались самые красивые розы с открыток.

Если встать на подоконник, то видно начинающиеся за городом поля — они словно отрезы ткани расползались бурыми, зелёными и желтоватыми лоскутами. И во всём этом уютном мирке десятилетней девочки, её угнетал лишь один факт — кроме деда у неё никого не было.

Она завидовала подружкам у которых были мамы и папы, братья и сёстры. Светка Миронова жила в квартире напротив и являлась лучшей подругой Ани, она любила бывать у неё в гостях.

Тётя Алла — Светкина мама была большая модница и рукодельница — она пекла восхитительные кексы, шила себе и дочке нарядные платья, а из обрезков одёжки для кукол, выглядела она как актриса ярко и эффектно и Аня взирала на неё с немым восхищением.

В довершение всего, однажды Светка поведала по секрету, что вскоре у неё будет братик или сестричка. Аня с завистью наблюдала, как день ото дня растёт живот у Тёти Аллы и в конце концов стал огромный как арбуз. Совсем скоро в семье появится малыш, а у Ани никогда не будет младших братьев и сестёр…

Когда Светкины родители были на работе, девчонки доставали мамину шкатулку с бижутерией, увешивали себя рядами бус, цепляли на уши клипсы и чувствовали себя королевами красоты.

Открывали коробочку с рассыпчатой пудрой «Театральная» и она розоватым облаком вырывалась наружу, приводя девчат в восторг, флаконы с духами манили разнообразием ароматов, тюбики с губной помадой открывались с благоговейным трепетом.

Осмелев они доставали из шкафа мамины платья и примеряли. Потом откинув с проигрывателя прозрачную крышку, ставили пластинку и долго скакали под музыку, воображая себя взрослыми и красивыми, ловя своё отражение в высоком трюмо. Равнодушная зеркальная гладь отражала их раскрасневшиеся детские мордашки, но они упорно видели там взрослых дам в бусах и платьях до пола.

После такого беспечного веселья, тяжело было возвращаться домой. Здесь не пахло духами и ванилью, не витал по комнатам незримый аромат присутствия женщины, что зовётся мамой.

Ма — ма… Эти два слога сладко замирают на губах, отзываются комом в горле и на глаза Ани наворачиваются слёзы.

Вселенская печаль наваливается на девочку, неужели для неё не найдётся в этом мире маленького кусочка счастья`? Дед кряхтит возле телевизора, вращая рогатую антенну, в бессилии стучит по нему кулаком, но на экране всё равно красуется серая рябь.

«О пришла Анютка! — улыбнулся он, — Ступай на кухню, я супчик сварил…» «Не хочу я супчик`! — зло буркнула Аня, — Тётя Алла хворост пекла, я хворост хочу. Почему ты его никогда не делаешь?» «Какой такой хворост? — не понял дед, — Я не знаю даже как его варят или жарят?»

Девочка с шумным вздохом протопала к себе в комнату.

«Ну что ты дуешься, — растерянно сказал дед, — Завтра вечером схожу в гости к Егор Санычу, у него супруга в столовой всю жизнь проработала, проинструктирует меня насчёт этого твоего хвороста.»

Конечно дед понимал, что причина плохого настроения внучки не в хворосте. Он много чего не мог дать ей, в первую очередь заменить мать. Старик сокрушённо качая седой головой, опустился на диван, забыв про телевизор.
На следующий день, Аня ездила в гости к своей однокласснице Ире на другой конец города. Когда она самостоятельно предпринимала такие путешествия, то чувствовала себя невероятно взрослой.

Сначала нужно было ехать на трамвае, а потом ещё идти пешком. Одноклассница жила в большом частном доме похожим на муравейник, где все многочисленные домочадцы сновали, галдели, ругались и мирились. Ане было приятно ощущать себя частью этого.

А потом отец Ирки выгнал из гаража свой мотоцикл с люлькой и начал катать местную детвору, Аня визжала от восторга, летя вперёд, ветер, пыль и мошкара во рту всё нипочём!

Тем временем вечер вступал в свои права, краски дня поблекли и Аня с сожалением отправилась домой. Полная ярких впечатлений она подходила к дому, чувствую себя невероятно самостоятельной после длительной поездки на трамвае.

Оклик соседки выдернул её из приятной задумчивости: «Ань, это к вам «скорая» приезжала? Деду плохо`?» Девочка непонимающе посмотрела на соседку и внезапно смысл сказанного дошёл до неё.

Она бросилась бегом к темнеющему входу в дом, нырнула в сумрак подъезда, прыгая через две ступеньки и цепляясь за гладкие борта перил, мигом оказалась на пятом этаже.

В квартире было тихо, только тополя стучались тонкими веточками в оконные стёкла. Аня не разуваясь пробежала по комнатам, деда нигде не было.

«Его увезли в больницу`!» — осенила её страшная догадка. Может он переволновался, что она долго не возвращается от подруги.

А она, глупая девчонка и не торопилась! Что теперь будет? Это она во всем виновата, вечно рассказывала деду про семьи своих многочисленных подружек, будто ставя ему в вину, что у неё не так.

Глупая девчонка! Вечно отлынивала от домашних обязанностей, даже сегодня постель не убрала. Аня кинулась к своей кровати, застелила её бело — голубым покрывалом, красиво поставила подушки, накинув на них кружевную паутинку. Замерла, словно ожидая от своих действий волшебного эффекта. Но дома было по — прежнему тихо.
Может дедули и вовсе уже нет`! И больше никогда не будет он читать ей на ночь книжки, не будет ругаться на телевизор крутя антенну, не будет уговаривать её есть гречневую кашу…

Аня вся похолодела изнутри, острое чувство одиночества пронзило её. Глупая девчонка! Всё мечтала о каком — то призрачном кусочке счастья, а оно у неё было!

Дедушка и был тем самым счастьем, был у неё на свете родной и близкий человек! Что будет теперь? Наверное её заберут в детдом.
Аня живо представила себе как будет жить в одной комнате с двадцатью такими же сиротами. Все будут носить одинаковые полосатые костюмы, как у заключённых, постоянно плакать и голодать. Именно таким рисовало её пылкое воображение детдом.

Когда за ней придут? Как это вообще происходит, может нужно уже собирать вещи. И есть ли в принципе у сирот свои личные вещи? Забыв о том, что полчаса назад она чувствовала себя взрослой, Аня зарыдала совсем как маленькая, всхлипывая и размазывая слёзы по лицу.

Звук открывающийся двери заставил её подпрыгнуть. Пулей метнулась она в прихожую, застав там вполне здорового деда: «Что стряслось Анюта`? — обеспокоенно спросил он, — Твой плач с улицы слышно!»

Шмыгая носом и заикаясь, теперь уже счастливая девочка поведала ему о своих страхах.

«Так ведь «скорая» за Светкиной мамой приезжала, — ответил дед, — Она рожать… Вообщем за ребёночком она уехала…

А я тебе давеча говорил, что к Егор Санычу вечерком наведаюсь, а ты напридумывала себе невесть что! Смотри, вот принёс штуки специальные, чтобы хворост тебе печь в виде снежинок и цветов…»

Аня взяла у него кошелку: «Не надо ничего дедулечка, любимый мой, родной! Ложись и отдохни, а я сама испеку этот хворост. Ведь я уже взрослая`!»

Анфиса Савина

– Тебя-то к себе не зовут?..
– Зовёт, всё время.
– Кто? Дочка?
– Нет, зять… Говорит: «Вам, мама, с нами удобнее будет. Да и нам спокойнее, когда вы рядом, а то мало ли что».
– Вот так – да! Зять, значит, зовёт, а дочь родная как же?
– Римка-то? Молчит. Сопеть только начинает. Я раз её спросила: «Доча, а может, и вправду мне к вам перебраться? Квартира у вас большая, места всем хватит. А я – и по дому, и приготовить, и с мальчишкой посидеть. Вы же работаете оба, всё на бегу…»

Она мне, знаешь, что ответила?

«Ты, – говорит, – мама, ведь настоящий утюг или даже – каток асфальтоукладочный. Раздавишь и выгладишь всех, лишь бы по-твоему было. Я двадцать три года жила и только об одном мечтала: как бы от тебя вырваться. А теперь ты хочешь, чтобы я сама, добровольно, опять под тебя легла? Ну, уж нет! Живи ты в своей коммуналке, а к нам можешь в гости приезжать и даже иногда оставаться переночевать!» О как отбрила она меня, Лиза, слышь?
А собеседница её, шестидесятилетняя Лиза, как будто даже и не удивилась приговору, который дочь вынесла её многолетней приятельнице и соседке по коммунальной квартире Марусе. Губы только подобрала и стала в кастрюле заинтересованно помешивать.
Маруся жарит свои котлеты рыбные, водянистые, а сама нет-нет, да и взглянет искоса на Лизавету. Потом не выдерживает, спрашивает:
– Ты чего замолчала-то, подруга?
Та не сразу, а суп предварительно попробовав, отвечает:
– Так чего тут скажешь-то, Маша? Жизнь у них своя, отлаженная…
– Я тебя не про их жизнь спрашиваю, а про то, правда ли я утюг и каток?..
– Ой, Марусь! А то ты сама не знаешь! Через твой характер от тебя ведь и Мишка сбежал. Как стоял, голый, с одним чемоданишкой. Ты же знаешь, как тебя все в подъезде, да и в доме за глаза зовут: бригадирша! Ты рядом с собой людям дышать не даёшь, хочешь, чтобы они вдохи и выдохи по твоей команде делали…

Маруся не дослушивает откровений соседки, а просто плюёт в сердцах в её кастрюлю с супом, берёт сковороду с недожаренными котлетами и уходит к себе в комнату.

Если бы в это время на кухне вдруг грянул «Марш тореадора» из бессмертного шедевра Бизе, это бы не было диссонансом в сложившейся ситуации.

А Лиза, кажется, даже не слишком удивлена таким поворотом событий. За долгие годы, что живут они через стенку с Марусей, она и не к такому привыкла. Несколько мгновений смотрит в кастрюлю, потом говорит раздумчиво так:
– Хорошо, что капусту бросить не успела… А картошки ещё начистить можно…

«В контрах» соседки были до самого вечера. А когда по телевизору началась информационная программа «Время», Лиза взяла бутылочку красненького из буфета и подалась к соседке пить, значит, мировую.

Маруся всё ещё гневалась, что видно было уже по тому, что на вошедшую после коротенького стука в дверь соседку она даже не взглянула.

Только на диване, у стола стоящем, подвинулась, уступая место подруге. Та села рядышком. Подержала бутылку в руках. Поставила её на стол и руки под грудью сложила: она свою часть ритуала примирения исполнила.

Теперь очередь была за ответными действиями с Марусичной стороны.
Та ещё чуть-чуть поштопала носок, натянутый на электрическую лампочку, и, по-прежнему не глядя в Лизкину сторону, заговорила:
– Ща вот закончу и котлеты тебе подогрею. Обед-то, поди, сварить не успела…
– Чё не успела-то? Я сразу тот вылила и новый поставила…
И замолчали старухи, каждая о своём думая. Но молчали так дружно и слаженно, что не было ни одной неловко и томительно: всякое же в жизни бывает. А тут, подумаешь, мелочь какая: две соседки на кухне повздорили!

Лизка когда-то вон Марусе мыша дохлого в холодильник подложила. Теперь уж и не помнит, за что, но до сих пор так и не призналась.

Зато когда у Лизки мать умерла, то Маруся всё сама сделала, потому что Лизавета очень горевала и, словно бы, с ума немножко сошла. Маруся её даже к себе в комнату на несколько дней забрала, чтобы подруга, не дай бог, чего над собою не сделала.
Сейчас Лиза заговорила первой:
– Ой, Марусь! Да и на кой чёрт нам сдалась твоя Римка! Она ж в отца вся, языкатая: мелет чего ни попадя…

Маруся глядит на подругу, и брови её, медленно изгибаясь, ползут вверх. А уж Лиза-то знает, что после этого случается, а потому, торопясь погасить пока ещё не начавшийся новый скандал, продолжает:
– … зато, какого парня себе отхватила, Ванюшку: золото, а не мужик!

Знает Лизавета, что Маруся зятем гордится как собственным сыном. Он ведь и вправду мужик замечательный, даром что в сиротском доме вырос.
– Да уж, Ванёк у меня – дай бог каждому зятька такого-то! – и снова склоняется над своей работой. Потом продолжает:
– Говорит мне тут, слышь: «Давайте, мама, я вам путёвку в дом отдыха возьму. У нас на заводе дают по льготной цене. Отдохнёте там, здоровье поправите».

А на кой она мне, путёвка эта? Чем у нас-то с тобою тут не дом отдыха? На всю огромную такую квартиру мы только вдвоём и остались: тишина да благодать кругом. Ты, кстати, не забыла? На следующей неделе твоя очередь места общего пользования убирать. Я унитаз-то отмыла. Ванна тебе осталась.
А Лиза и не возражает: у них с Марусей всё по-честному.

Когда Римка, «чёртова дочь», как сама мать её называла, выставила Ванька за двери их совместно нажитой квартиры, потому что там она осталась с их совместно же нажитым сыном Ромочкой и куда собиралась в самом скором будущем привести своего нового мужа, который по «культурным параметрам» ей подходил гораздо больше, чем слесарь–сантехник Ванёк, зять Марусин пришёл теперь уже к бывшей тёще в коммуналку.

И Маруся с Лизаветой его приняли. Маруся отдала ему свою комнату, а сама перебралась к Лизавете. А чё? Она и на диване прекрасно спать-то может, а у Ивана должна же быть и личная жизнь…

Автор Олег Букач

ГРЫМЗА

В это лето внутренний дворик второго корпуса городской больницы использовался очень активно. Вышел указ о запрете курения в общественных зданиях, поэтому и организовалась спонтанно новая курилка — во дворе: пара вёдер для окурков, стол и списанная кушетка под деревьями.

На стол Марина и присела, Светка плюхнулась на кушетку напротив. Дежурство выдалось тяжёлое, среда. В этот день недели экстренные больные поступали по «скорой» в их гинекологию со всего города. Но три операции за вечер — это чересчур даже для среды.

Светка достала сигарету из пачки, щёлкнула зажигалкой. Марина не курила, но выходила вместе с подружкой — отдохнуть и узнать последние внутрибольничные новости. Однако сегодня они были во дворике вдвоём: прошёл час после отбоя, больные отдыхали, а у девчонок из хирургии и реанимации тоже была запарка.
— Не боишься, что Грымза застукает? — поинтересовалась Марина у блаженно затянувшейся подружки. При упоминании о заведующей отделением, тоже дежурящей сегодня, Светка, поперхнувшись дымом, закашлялась. Пепел от сигареты упал прямо на халат.
— Кто же под руку говорит-то? — Прокашлявшаяся Светка, соскочив с места, стряхивала пепел.

Такая реакция была не случайной. Их заведующая частенько гоняла своих медсестёр, да и вообще всех женщин, застуканных в курилке. С периодичностью два-три раза в день с внутреннего двора раздавалось: «Опять перекур, мать вашу?! Работы в отделении не хватает? Так я вам быстро найду!» — это медсёстрам; «Дымишь? А кто позавчера рыдал, что ребёнка выносить не удаётся? Не ты? Так и не выносишь, матка от никотина постоянно в тонусе. Лечишь, лечишь — и всё насмарку. Быстро в палату!» — это пациенткам.

Марина признавала некоторую справедливость в словах начальства, но не могла привыкнуть к резкому, порой грубому тону. Грымза в выражениях не стеснялась, могла сказать что угодно и кому угодно.

Марина сама слышала, как заведующая заявила женщине терапевту из поликлиники, попросившейся на осмотр: «И куда ты такую задницу отрастила? Скоро в кресле умещаться не будешь».

Но когда выяснилось, что у терапевта серьёзные проблемы со здоровьем, та же Грымза поставила на ноги весь город, чтобы коллега получила необходимое обследование и лечение.

К заведующей постоянно шли на осмотр «по блату». Она ругалась, иногда матом, но смотрела всех. Марина тоже приводила на консультацию старшую сестру. Хамоватая, бесцеремонная Грымза была прекрасным диагностом и лучшим оперирующим гинекологом города. Она славилась умением стремительно находить верные решения в самых тяжёлых случаях, что спасло жизнь многим больным.

Пациентки посообразительней, пропускали мимо ушей все выпады в свой адрес, считая, что хорошее лечение важнее. Жалоб на недостаточно культурное обращение тоже было много.

Главврач пару раз пытался призвать заведующую гинекологией к порядку, но оставил эту затею. По больнице ходили слухи, что Грымза выдала ему: «Тебе нужно, чтобы я классно резала или чтобы реверансы всем подряд отвешивала? Хочешь выговор вкатить, да ради Бога. А мне некогда нотации выслушивать, я работать пошла!»
— Нет, ну ты погляди! — Возглас Светки вывел Марину из задумчивости.

Подруга осматривала полу халата и сетовала: — Третий халат за неделю прожигаю. Нужно, когда в стирку отдавать буду, так свернуть, чтобы сестра-хозяйка не заметила, — Светка, подняла голову, быстро швырнула окурок в ведро, понизила голос и возмущённо прошипела: — Накаркала.

Марина повернулась и тоже увидела идущую к ним Грымзу. Машинально отметила, что заведующая, стройная, невысокая, с волосами, забранными в хвостик, выглядит сегодня намного моложе своих лет. «Сейчас начнётся», — мелькнула мысль. Однако начальница повела себя странно.

Вместо того чтобы устроить выволочку, села на стол рядом с Мариной и вполне мирно, даже как-то устало, обратилась к Светке:
— Угости сигареткой. Курить хочу — спасу нет. Только не ври, что просто воздухом дышите, вон пачка карман оттопыривает.
Светка с совершенно очумелым видом протянула сигареты и зажигалку. Марина была потрясена не меньше подруги.
— Вы же не курите, — вырвалось у неё.
— Не курю, двадцать лет, как бросила. — Грымза достала сигарету, остальную пачку кинула Светке и щёлкнула зажигалкой. Однако прикуривать не стала, а просто смотрела на огонёк. Рука, всегда так твёрдо удерживающая скальпель, заметно подрагивала.
— У вас что-то случилось? — вновь не удержалась Марина, сама удивляясь собственной смелости.
— А? — Грымза с неохотой оторвала взгляд от зажигалки и решительно закрыла её.

— Нет, всё в порядке, даже замечательно. Сейчас заходила в реанимацию прооперированных посмотреть: у девчонки нашей с ювенильным* кровотечением состояние стабилизировалось. Теперь можно уверенно сказать — жить будет. Ещё потреплет нервы окружающим подростковыми заскоками.
— Здорово, — сказала Светка. Марина тоже обрадовалась. Всё отделение переживало за поступившую сегодня в критическом состоянии тринадцатилетнюю девочку. Но что же тогда с Грымзой? Та словно почувствовав немой вопрос, усмехнулась:
— Бывают же в жизни совпадения. Ровно двадцать лет назад, день в день, у меня был подобный случай. Рассказать?

— Марина и Светка синхронно кивнули, они не узнавали свою начальницу и смотрели на неё как загипнотизированные.

— Знаете, как должна проходить интернатура? Только что окончившие институт врачи направляются в больницы, где к ним приставляется опытный коллега, который в течение года обучает всему, что знает сам. Ну, в столицах и сериале «Интерны», возможно, так и есть.

А как проходила, да, собственно, и проходит интернатура у нас в городе? Главврачи довольно потирают руки: о, недостающая рабсила, лето, отпуска, врачей катастрофически не хватает.

Так что: вперёд и с песней. Какой наставник? Людей нет, так что сами. Дежурства? Да сколько хотите. Конечно одни. Вам что, нянька нужна? Хотели самостоятельности и много практики — получите, распишитесь.

Вот и я начинала так работать. Поначалу радовалась. В первую же неделю уже ассистировала заведующему на операциях, аборты сама делала, чистки при выкидышах и кровотечениях.

Останься в областном центре — год бы на операционную издали смотрела. Хвалил меня заведующий и всё больше загружал работой, но я сама довольна была, как на крыльях летала… до первого дежурства.

Проходило оно гладко, даже слишком гладко. Медсестра со мной дежурила опытная, но суеверная до жути. Лидия Николаевна. Всё на меня косилась и бурчала, что такое затишье не к добру и что-то про «везение» новичков.

И добурчалась. В ночь «скорая» привезла тринадцатилетнюю девочку с кровотечением. Я с первого взгляда поняла: тут ни вливанием растворов, ни, даже переливанием крови не обойдёшься, нужна чистка: девчонка была не просто бледная — восково-белая.

Сначала назначения сделала, медсестра тут же, в приёмном покое капельницу с сокращающим зарядила, подколола кровоостанавливающее, гормоны. Санитарку за каталкой отправили. Я же тем временем позвонила, вызвала лаборантку.

Только потом начала историю болезни заполнять, да заминка вышла: пациентка — ребёнок, нужно согласие родителей. Они в коридоре перед приёмным ждали. Вышла туда, всё объяснила, да как в стенку лбом вписалась в их слова: «Мы на операцию согласия не даём. Вера запрещает». Сектанты долбаные! Мать как овца блеяла: «Всё в руках Божьих».

Не в руках Божьих, говорю, в моих руках жизнь вашей дочки. Сделаю чистку — будет жить. Ещё раз объяснила, как что проходить будет. Тут папаша голос подал: «Не дадим резать. Кому девка нужна будет, порченная-то?»

Потом, видимо, опомнился, добавил: «Нельзя веру рушить. Пусть будет, как Господу угодно». Честно скажу, еле удержалась, чтоб по роже сектантской не заехать, чуть не криком спросила: зачем вообще тогда в больницу привезли.
А этот: «На нас и так от властей гонения. Скажут — уморили. Пусть уж лучше упокоится тут, в больнице».

Я дар речи потеряла от таких слов. Лидия Николаевна выглянула, быстро сориентировалась: ушла и вернулась с двумя листками бумаги и ручками.

«Не соглашаетесь, — говорит, — тогда пишите отказ от оперативного лечения, оба». А я ведь и не подумала тогда, что нужно письменный отказ взять. В голове не укладывалось, как так можно, с собственным ребёнком! Девчонка рыженькая, веснушки озорные, а глаза…

Заведующая встала, отошла на несколько шагов, вернулась, снова села и пробормотала:
— Какого же цвета глаза были?.. Не помню. А вот выражение — как у мучеников святых на иконах. Не как у родителей. У тех вид был блаженно-благостный, словно праздник какой празднуют. Ну, ясно, не они же кровью истекали.
Светка возмутилась:
— Вот гады-то бывают. Пусть ребёнок загнётся, но они веру свою не нарушат. Марина нетерпеливо заёрзала: — Неужели так и не согласились?
Заведующая нервно передёрнула плечами и продолжила:
— Написали отказ. Но это без меня. Я к больной направилась. Не стала их больше уговаривать, побоялась — убью сволочей. Лаборантка уже группу крови определила, на общий анализ взяла, хотя и без того ясно было — гемоглобин очень низкий.

По закону подлости крови именно этой группы в запасах больницы не оказалось. И у нас, у всех дежурящих, не совпала. То бы сами сдали, а тут пришлось заказывать на станции переливания — обещали в течение получаса доставить. Но это всё время, время.

Больную на каталке в отделение подняли. И я растерялась. Всё, что могла, сделала, а дальше? Лидия Николаевна подошла с отказами и историей, которую я так в приёмном покое и забыла, посоветовала звонить заведующему.

Я в ординаторскую отправилась. Позвонила. Трубку взяли не сразу, ночь. Надо отдать должное, заведующий, хоть и спросонья, но в ситуацию сразу врубился: «Отказ есть письменный — вот и не делай ничего. Жди, сейчас приеду». А когда он там доберётся с противоположного конца города.

Закурила, задумалась: операцию нужно делать срочно. Если сделаю без согласия, и всё пройдёт хорошо, может, хотя и мало вероятно, выкручусь.

А если что-то не так? Ведь это крест на всём будущем. Коту под хвост шесть лет учёбы, мечты об аспирантуре. Под суд могу попасть. Замечательное начало медицинской карьеры. У мамы сердце больное, как переживёт?

Тут форточка хлопнула, и я словно очнулась. Какая карьера, аспирантура, когда рядом умирает девочка, и в моих силах её спасти. Я сделаю операцию. Встала, окончательно решившись. Вышла из ординаторской. И поняла, что опоздала — Лидия Николаевна, всегда такая степенная, бежала ко мне навстречу по коридору…

Рассказчица замолчала. Щёлкнула зажигалкой, повертела в руках сигарету. Но снова не прикурила, а отправила сигарету в ведро. Зажигалку кинула себе на колени. Судорожно вздохнула. Потёрла лоб и заговорила, словно сама с собой, словно не было ни больничного дворика, ни отделения, ни заворожено слушающих Марины и Светки:
— Странно, вспоминается не то, как с вызванным реаниматором что-то делать пытались. Другое… когда в морг тело увозили на каталке, из под простыни прядка рыжая выбилась. Как увидела эту прядку — в глазах потемнело.

Дальше не помню. Очнулась. Заведующий около меня суетится, приехал. Лидия Николаевна охает: «Слава тебе, Господи, пришла в себя. Я уж думала сейчас третьей тут лягу»…

Потом были разбирательство, скандал, летальная комиссия. Как пережила? По косточкам разложили, полным ничтожеством себя ощутила. И после всего вывод: поступила правильно, интерн, не должна была одна дежурить, не имела права без согласия оперировать.

Заведующему выговор вкатили. А со мной — всё правильно. К чертям собачьим такую правильность! Я убеждала родителей, советовалась с заведующим, курила — и всё это время из ребёнка вместе с кровью вытекала жизнь: капля за каплей, капля за каплей…

На пачках сигаретных написано: «Курение убивает». Та моя сигарета действительно убила, да только не меня, — заведующая тряхнула головой, возвращаясь в реальность.

— Вот такая история. И не верь после этого в теорию парных случаев.
— Но ведь сегодня всё обошлось, операция успешно прошла, родители…

— Марина осеклась, заметив странное выражение на лице начальницы. Её осенило: — Неужели и на этот раз не было согласия?
Заведующая загадочно улыбнулась, легко соскочила со стола и наклонилась поднять упавшую с колен зажигалку.
— Смотри-ка, кто-то книжку потерял, — она распрямилась, кинула зажигалку Светке и отряхнула от пыли небольшую книжицу.

— Недавно меня дочки научили гадать по книгам — берёшь первую попавшуюся, открываешь наобум и читаешь, что взгляд выхватит.

Чушь, конечно, полная, но попробуем, — заведующая раскрыла сборник и прочла: — «Забудьте ошибки. Забудьте неудачу. Забудьте всё, кроме того, что вы собираетесь делать сейчас и делайте. Сегодня ваш счастливый день»*… Ты смотри, в точку.

Она опустила книгу на стол и хотела ещё что-то сказать, но в это время во дворик осторожно, придерживая бандаж на животе, вышла одна из пациенток.
— Это ещё что за явление Христа народу? Петрова, твою мать! Ты где сейчас должна быть? Тебе кто вставать разрешал? — заведующая стремительно двинулась к нарушительнице режима.
— Я… это… поку… воздухом подышать, — пролепетала Петрова, неуклюже пряча за спину руку с пачкой сигарет.
— Знаю я ваш воздух: никотин-о-два называется. Пачку сюда, и немедленно в смотровую! Не дай Бог — швы разошлись! — Врач и больная скрылись в здании.
— Копец Петровой, — фыркнула Светка.
— Да ладно тебе, — заступилась за начальницу Марина.

— Наша только шумит, ещё никого за нарушение режима не выписали. А ведь она про отказ не сказала, чтобы в случае чего ответственность только на себя взять.
— Это она — молодец! Стерва, конечно, редкая, но своих не подставляет и не сдаёт.
— Наверное, теперь я не смогу её Грымзой называть.
— Вот обругает пару раз, ещё как сможешь, — заверила Светка.
Послышался приближающийся вой сирены. «Скорая» везла новую больную…

Ювенильными* или пубертатными кровотечениями в гинекологии принято называть маточные кровотечения, представляющие собой нарушение менструального цикла у девочек-подростков в возрасте 12—18 лет. Это одна из наиболее сложных патологий периода полового созревания у девочки…

Автор: Наталья Алфёрова