Серко

— Серко пропал.

Бабка Физа стояла возле колышка, держа конец оборванной верёвки.

Дед Вова воткнул топор в колоду.

— Да, куда он денется? Курит, наверное, в шиповнике.

Бабка Физа настаивала.

— Если бы курил, я дым чуяла.
— Щас, покурит и придёт. Куда он денется, — повторил дед Вова. – А у тебя коза сбежала. — Дед Вова показал пальцем на верёвку.
— Коза не ребёнок. Вернётся. А ты иди, найди мальца. Как бы, не случилось чего.
— Тоже мне малец. Двенадцать полноценных годов. Да, я в его время…
— Ступай, — оборвала его баба Физа. — Вся деревня знает, что ты в двенадцать лет вытворял. Стыдоба. Дал же бог такую маяту на всю жизнь.
— А чего не бросишь? – с ехидцей подковырнул дед.
— А вот щас глиняшку возьму и брошу. Давно рука чешется. Доведёшь до греха.
-Ну, до греха вести далеко не надо. Вон сеновал рядом…

Дед Вова осёкся под тяжёлым взглядом жены.

— Где мои очки?
— В курятнике.
— С чего вдруг?
— А где оставил там и лежат.
— Я деньги в кармане вчера оставил. Что-то не лежат деньги в кармане-то.
— Ну, поговори, поговори, — погрозилась бабка Физа.

Серко – сынучок, что-то среднее между: сын и внучок, как называл его дед Вова. По всем документам Серко приходился им внуком, но так как жил мальчуган со стариками с самого рождения, что стал вроде сына. Да и бабка была не против. Отца у Серко никогда не было. Нет, разумеется, он существовал, но дочь ничего не рассказывала, поэтому ни бабка, ни дед, а тем более мальчуган ничего о нём не знали. И смирились с этим и жили.

Дочь же, в поисках лучшей жизни, оставив трёхлетнего малыша на попечении стариков, исчезла, как в воду канула. Так и жил Серко со стариками.

Дед Вова вышел на улицу. Ватага пацанят запускала воздушного змея. Змей, размером с небольшую крышу, никак не мог подняться ввысь. Дед по-доброму спросил про Серко. В азарте доброту никто не воспринял. Тогда он сменил тактику. Взял в руку камень и, замахнувшись в пробегающего мальца, сурово спросил:

— Серко не видел? Стой, прокажённый, сейчас гранату кину.

Мальчуган остановился, как вкопанный.

— Он на телеграфе с матерью разговаривает.
— А вы чего же не дождались?- сдвинул брови дед Вова.
— Мы ждали. Долго ждали. Он слезть не может.
— Вот оно, наше светлое бездушное будущее, — подумал дед. – Даже и умирать завтра не страшно. Лучше сегодня.

Телеграф — самая высокая сосна. Кто и когда пустил слух, что если залезть на эту сосну, то можно разговаривать с кем угодно, хоть с Господом Богом. И чем выше — тем наверняка тебя услышат.

Сколько лет сосне никто точно не знал. Приезжали учёные, долго измеряли, скоблили кору, увозили на исследования и пришли к выводу, что дереву от трёхсот до четырёхсот лет. Когда дерево стоит больше двухсот лет, то точный возраст определить невозможно, поэтому называется примерный возраст дерева. Так объяснили учёные свои расчёты. Впрочем, старожилы называли такой же возраст без всяких исследований.

Многие смельчаки пытались залезть на верхушку сосны. Самые удачливые, рассказывали о непередаваемых ощущениях, менее удачливых хоронили с почестями.

Дед Вова подошёл к сосне, присел к корням. Закурил не спеша. После второй затяжки бросил вверх:

— Серко, там, что ли?
— Чего, дед?
— Бабка шаньги напекла. Без тебя не даёт.
— А шаньги с творогом?
—С творогом, — согласился дед.
— Тогда слажу.

Прошло пять минут. Дед докурил папиросу, затушил, покашлял.

— Что, Серко, притих?
— Не могу, деда.
— Это ничего. Ты не спеши. Потихоньку.

Дед говорил тихо, спокойно, будто они с внуком сидели с удочками на берегу реки плечо к плечу.

— Деда, я сикать хочу, раздалось сверху.
— Это нормально. Давай.
— А если на тебя?
— Ты речку видишь?
— Да, дед, вижу.
— Тогда сикай. Не бойся. С такой высоты ни одна капля не упадёт на землю. Ветки помешают.
— Ты откуда знаешь?
— Знаю…

Сверху закапало.

— Снайпер, блин, — дед Вова отряхнулся.

Ветер мял в своих объятиях верхушки деревьев. Не брезговал и кустарниками.

— Дед, не могу.
— Чего не можешь?
— Слезти.
— А залезть смог?
— Смог.

Дед Вова прикурил новую папиросу.

— Дед, чего молчишь?- послышалось сверху.
— Думаю.
— И долго?
— Что долго, думать буду?
— Нет. Долго мне здесь сидеть?
— В какую сторону сидишь?
— В сторону села.
— Уже неплохо. Давай сделаем так. Ты не смотришь вниз и выполняешь все мои команды. Понял?
— Понял.
— На стволе есть отметина?
— Есть. Слова: Спаси и сохрани.
— Всё правильно. Попробуй лечь на пузо. Тогда правой ногой ищи опору. Там должна быть ветка. Давай, осторожно только. Нащупал?
— Да.
— Смело ставь вторую ногу. Ветка под тобой толстая. Никуда не денешься.

Дед сделал паузу, чтобы Серко выполнил команду.

— Теперь слушай дальше. Справа, чуть пониже, сучок. Хватайся за него смелее и правой ногой чуть правее нащупай ветку. Нашёл?
— Да, дед.
— Ставь вторую ногу и перехватывай руки. Ты уже почти на земле. Но сначала передохни.
Дед достал третью папиросу. Прикурил непослушными руками.
— Давай дальше. Дальше будет проще. Ветки пойдут чаще. Ступай смелее на две ветки вниз и перехватывайся руками. Но только две. Повтори.
— Только две ветки.
— Давай.
Дед замолчал, прислушиваясь к каждому шороху.
— Готово.
— Молодец, Серко. А вот теперь будет самое трудное. Подойди ближе к стволу. Нащупай правой рукой чуть пониже и в стороне ветку. Нащупал?
— Да.
— Теперь держись правой рукой за неё крепко, а правой ногой ищи ветку под ней. Нашёл? Чего молчишь? Нашёл?
— Нашёл.
— Теперь смелее перешагивай второй ногой и перехватывай руку.
Дед выждал время.

— Получилось?
— Получилось.
— Ну, как, страшно?
— С тобой нет.
— Поехали дальше. Сейчас смело спускайся на три ветки вниз. Они под тобой на близком расстоянии. И считай вслух.
— Раз… два…три, — голос Серко дрожал.

Выдыхается малец, — подумал дед, — да ничего, немного осталось.

— Дед, я всё.
— Молодец. Теперь левой рукой ищи рядом ветку, левой ногой – другую, которая ниже. Перемещайся. Аккуратно пролезь головой под веткой и повернись лицом в другую сторону. Как перейдёшь, дай знать.

Дед снова закурил. — Лишь бы у меня голос не задрожал, — мелькнуло у него в голове.

— Я перелез. Дед, далеко ещё? Я устал.
— Да совсем близко. Ещё немного и ты мою лысину увидишь. Давай теперь смело ещё на три ступеньки вниз. Только не спеши. И вслух…
— Раз…два…дед, я зацепился.
— За что там можно зацепиться? Нет там ничего. Чем зацепился? — у деда вспотела лысина.
— Штанами… Карманом…
— Рви к чёртовой матери штаны. Это, наверное, небольшой сучок.
— А бабка ругаться будет.
— Тогда я пошёл, — схитрил дед. Раздался треск материи.
— …три…
— Вот и молодца. А теперь, сынучок, можешь посмотреть вниз. Видишь лысину деда?
— Вижу.
— Ветки все видишь? Тогда сам спускайся. А я тебя приму.

Через десять минут Серко сидел в объятиях деда и тихо скулил. Дед дымил папиросой и гладил его по голове.

— Ничего, ничего, поплачь, герой. Может, курнёшь? Поможет.
— Я же не курю, — всхлипывая, ответил Серко.
— А то мы с бабкой не знаем. Сейчас можно.

Серко дрожащими руками взял папиросу и сделал неумелую затяжку. Тут же поперхнулся и закашлялся.

— Не, деда. Я теперь никогда курить не буду.
— И это правильно, — одобрил дед.
— А ты чего на сосну-то полез?
— С мамкой хотел поговорить. Скучаю я, а от неё ни слуху, ни духу. Хоть бы приехала, хоть бы письмо написала. За что же она так?

Дед провёл рукой по глазам.

— А всё же ты герой. Точно, герой. Вон, на какую верхотуру залез. А мамка приедет. Она обязательно приедет. Вот услышала твой голос и приедет. Не может не приехать. Ну, пойдём домой. Бабка заждалась. Ох, и попадёт нам.
— Это уж, точно.
— Только знаешь что, давай-ка ей об этом ничего говорить не будем. Договорились?
— Договорились, — размазывая слёзы по щекам, пообещал мальчуган.

Они шли на расправу к бабке. Но любое её наказание было бы всё равно несравнимо с тем, что оба только что пережили.

Автор: Алексей Голдобин

Волчья яма

(Рассказ основан на реальных событиях, имена действующих лиц изменены)

Давно это было. Деревня Волчья яма стояла на возвышенности, посреди большого болота. Вокруг дикая нетронутая природа средней полосы России. Ягод, грибов, зверя и птицы немерено.

Проезжейдороги к деревне никогда не было, только пешеходная. Настоящая грунтовая дорога начиналась в нескольких километрах от деревни и до ближайшего поселения с магазином и почтой ещё столько же.

Немногочисленные жители деревни привыкли зимой и летом ходить пешком. До края грунтовой дороги раз в неделю приезжала сельповская автолавка, где её ждали покупатели, да приходила или приезжала на велосипеде почтальон с пенсией, письмами и газетами. Электричество в деревне было, но с частыми перебоями. Вот и вся цивилизация.

Однако пешая дорога до деревни была протоптана основательно. Много людей приезжало сюда из района, области и соседних областей. Приезжали они не просто так. Людское горе приводило их в Волчью яму, и эта деревушка в глухомани, а вернее, жившая в ней старая женщина, была их последней надеждой.

Анастасия Кузьминична вместе с дочкой Катей, а также кошкой, сидящей в корзине, и большой серой собакой, появились в деревне по весне, нагруженные мешками и старыми фанерными чемоданами. Откуда они и почему поселились в стоящем на отшибе, брошенном доме, никто не знал. Участковый, конечно, знал, но не распространялся — должность такая.

Первым делом до блеска вычистили весь дом, побелили печь и вставили разбитые стёкла. Вскопали огород, большую часть которого засеяли разными травами.

Высокая, сухощавая, строгая, пожилая женщина оказалась знахаркой-травницей. Не было в деревне семьи, которой не помогла бы баба Настя, ведь хворь, она коварная штука, привяжется к кому угодно, не спрашиваясь. Да порой такая, что врачи только руками разводят, когда больной наконец-то доберётся до них из своей глухомани.

К знахарке односельчане шли не раздумывая, знали, что своих примет в любое время. Хорошая была женщина. Крепко уважали бабу Настю и, как водится, побаивались. Уж так устроены люди — боятся всего непонятного.

Правило у бабы Насти было только одно. Побывавший у знахарки не должен был рассказывать о том, как его лечили и что он видел в её доме.

— Всё забудь. Иначе хворь твоя вернётся и помощи уже не будет! — сурово предупреждала знахарка, осеняя крестом выздоровевшего человека.
Денег баба Настя никогда не брала.

— Мне Бог дар дал, денег не брал, и я не возьму. Нельзя мне, большой грех это. Гостинец, коли есть, приму, а нет, так и того не надо, я не в обиде, — говорила знахарка благодарному выздоровевшему.
Платой служили крупа, сахар, масло, чай, пряники, конфеты и многое другое, кто что мог. Излишки продуктов баба Настя раздавала нуждающимся односельчанам.

Скотину и птицу мать с дочерью не заводили, из живности были только кошка и собака. Большая лохматая, серая собака жила в доме, чего в деревне сроду не бывало. Чудно всё это было для селян, но подивились и привыкли.

Кошка Феня имела интересную особенность. Она была самым лучшим метеорологом. Целыми днями Феня сидела на окне, глядя на улицу. О резких изменениях погоды молчаливая кошка предупреждала хозяев за несколько дней.

Феня начинала ходить по подоконнику, громко отрывисто мяукать и тереться об стекло, вставая на задние лапы.

А вот пёс по кличке Серый…

Каждое утро баба Настя выходила во двор, где под навесом ждали пришедшие или принесённые больные. Она внимательно смотрела на каждого, жестом давая понять, кого сейчас примет.

Знахарка укладывала больного и осматривала. Если случай был сложный, то происходило следующее.

— Лежи и ничего не бойся. Закрой глаза, — говорила знахарка и прикрывала своей ладонью глаза человека.
И тут, при свете свечей, в полутёмную комнату заходил он. Это был Серый.

Большой пёс, осторожно ступая по деревянным половицам, подходил к больному и стоял над ним несколько минут, шумно втягивая в себя воздух. Затем Серый или садился рядом со знахаркой, заглядывая ей в глаза, или разворачивался и уходил из комнаты.

Когда Серый садился рядом, баба Настя бралась за лечение, оставляя больного у себя. Если же Серый сразу уходил, то её опасения подтверждались, лечить было бессмысленно. Она давала лекарства и советы больному или его родственникам, с молитвой отправляя домой.

Что говорило внутреннее чутьё Серому, как он определял жизнь и смерть, непонятно, но он никогда не ошибался. Это был самый надёжный ассистент. Баба Настя и Серый были словно одно единое целое. Пёс везде и всегда неотступно следовал за хозяйкой, понимая её с полувзгляда, им не нужны были слова.

Однажды к знахарке принесли женщину из соседнего района с тяжёлым запущенным заболеванием ног. Районные врачи и приехавший из области хирург, посоветовавшись, объявили больной дату операции в областной больнице.

Горе пришло в большую семью. Что может быть страшнее, чем остаться без ног женщине средних лет, не успевшей ещё довести до ума троих детей.

Когда муж Любы пришёл в правление колхоза просить машину в областную больницу, старая уборщица, узнав о его горе, посоветовала свозить жену к знахарке в Волчью яму, в соседний район.

— Поезжай, родимый, не бойся. Хуже-то уж не будет.
Люба лежала на большой широкой лавке, застеленной лоскутным одеялом с разбинтованными ногами. В комнате было почти темно, слабый свет исходил лишь от нескольких свечей и лампады перед образами. Было жарко и остро пахло травами. Женщина молча плакала, страдая душой и телом. Потом и этот свет пропал под ладонью знахарки.

Серый, как обычно, тихо вошёл в комнату. Постояв над больной, он направился назад, но вдруг остановился и ещё раз подошёл к Любе. Не прошло и минуты, как пёс сел рядом с хозяйкой, заглядывая ей в глаза.

Такого с ним ещё не было, должно быть стареет, с сомнением подумала баба Настя. В глубине души она была не согласна с Серым, глядя на ноги Любы, но…

Мужу велено было приехать за Любой через 10 дней, не раньше. Первые несколько суток знахарка буквально не отходила от Любы. Она промывала, делала примочки и мазала ноги больной, заставляла пить отвары и настои.

Когда баба Настя засыпала коротким старческим сном, возле больной дежурила Катя. Накануне приезда мужа натопили баню, попарились, искупали Любу, которая уже могла потихоньку ходить. Собрали ей с собой мази, травы, настои с подробной инструкцией, написанной Катей.

Приехавший муж, увидев свою жену на ногах, не стыдясь, заплакал. Знахарка строго-настрого велела привезти её ровно через две недели. Через несколько месяцев Люба выздоровела окончательно. Серый был прав, он не ошибся.

Муж Любы на радостях привёз бабе Насте на тракторе две телеги дров и починил крышу дома. Люба подарила ей на память большой красивый платок. Всю свою жизнь она с благодарностью вспоминает бабу Настю и показывает сплошь покрытые глубокими шрамами ноги недоверчивым кумушкам.

Сколько жизней спасла баба Настя, никто не считал. Она тихо ушла солнечным весенним днём, была до последнего дня на ногах. А через несколько дней пропал Серый.

Осиротевшая Катя почти две недели со слезами искала его по всей округе, но безрезультатно. Старый мудрый пёс как сквозь землю провалился. Только старая кошка Феня, сгорбившись более обычного, сидела на окне и тоскливо смотрела на улицу, вяло и неохотно предсказывая погоду.

Не передалось дочке искусство матери, она никогда никого не принимала, как это делала баба Настя, но травы собирала и при надобности готовила мази, растирания, настои.

Летом Катя устроилась работать на почту. Ровно через год она вышла замуж за вдовца с двумя детьми, а ещё через год родила девочку Настеньку, очень похожую на свою бабушку.

В народе часто говорят, что днём на болоте, пугая ягодников, бродит большая серая собака, а по ночам она воет громко и протяжно, так, что щемит в груди.

Славится земля русская хорошими людьми, о которых мало кому известно, но народная память о них живёт и по сей день.

Автор НАТАЛИЯ С