СВОДНАЯ

Дашка в очередной раз восхищенно смотрела на брата и сестру. Какие они были красивые! Высокие, черноволосые, голубоглазые. Их снова награждали. Победили в очередной раз в соревнованиях. Она встала, чтобы успеть первой. Припадая на правую ногу, устремилась туда. Она связала братику и сестре двух зайчиков. В юбочке и клетчатых штанишках. Хотела подарить. Неуклюжая, очень полная, редкие волосы чуть заколоты, на губах блуждала бесхитростная улыбка. Кристина и Марк сделали вид, что не видят сестру. Она изо всех сил пробивалась к ним.

— Пропустите, пожалуйста. Это мои брат и сестра! Пустите! — говорила радостно Дашка.

— Крис, там какая-то девка толстая. Кричит, что ваша сестра. Это че, правда? — обратилась к Кристине подруга, белокурая Лиза.

Кристина чуть обернулась и увидела Дашку.

— Дура жирная! Приперлась. Мать, поди, сказала. Позорище! — подумала она про себя.

А вслух сказала:

— Нет, конечно. У меня только один брат. Марк.

— Ну, так и подумала. Примазаться, что ли, захотела. Убожество какое! Сует вам еще какие-то игрушки, — хохотнула Лиза.

— Наверное, наша местная фанатка. Возьми у нее игрушки, Лиз. И догоняй нас, мы с Марком пошли! — Кристина послала воздушный поцелуй и подхватив за руку брата, стала выбираться из толпы.

Лиза взяла у Даши зайчат, заверив, что передаст.

— Хорошо! А я дома их ждать буду! Ватрушек напеку! — и девочка, неловко ковыляя, пошла в сторону.

— На, передала тебе. Сказала, что дома вас ждать будет. Ватрушек напечет. Сама как ватрушка. Крис, это точно не ваша родня? Чего она к вам лезет? — допытывалась Лиза.

— Нет! Не знаю я ее! К нам многие лезут, поближе к славе хотят быть, наверное. Все, пошли! — кинув зайчиков в мусорное ведро, Кристина вместе с подругой и Марком устремились на награждение.

Она обманула подругу. Даша действительно была ее сестрой. Сводной. Мать Кристины и Марка, Инесса Ивановна взяла ее в дом, когда не стало ее дальней родственницы. Ехали с отдыха всей семьей, ну и… Осталась одна Дашка. Маленькая, с травмой. На самом деле Инесса Ивановна была родней-то очень дальней — седьмая вода на киселе. И фамилии разные. Более близкие родные и то отказались. А она взяла Дашку. Перед этим вытерпев истерику от мужа и детей. Те узнав, что у них появится сестренка, визжали просто в голос. Кристина и Марк росли избалованными, родители им ни в чем не отказывали.

— Мам, не бери ее к нам! Она толстая, хромая, глупая. С ней даже идти рядом стыдно!

— Дочка, сыночек. Жалко девочку. Совсем одна. Собачек с кошками берут в дом, а тут живой человечек, маленький. Не помешает нам, у нас дом большой! — уговаривала Инесса Ивановна.

Скрипя сердцем, согласились. Она работала директором магазина и доход-то в семье был от нее. Отец детей был заместителем у жены и особо никогда не напрягался. Заводя вечные интрижки у той за спиной. Если Инесса Ивановна и знала об этом, то молчала — ее Леонид был красавец как с картинки, дети в него пошли.

Дашка росла. Маленькая, смешная. Белокурые волосы. Глаза. Как у брата и сестры, вроде бы оттенка голубого, но почти прозрачные.

— Они у нее как молоко с синькой. Водянистые. Толстуха! — смеялась Кристина.

Даша была как булочка. Сдобная, хорошенькая, с ямочками на щеках. Очень добрая.

Только вот играть ей приходилось одной. Брат с сестрой в свои игры не брали. Да и вообще, доставалось ей по полной. Марк вазу дорогую разбил, пока бежал. Кристина сказала, что это Даша. Сама она мамину модную кофточку решила примерить, зацепила за гвоздь, опять все на Дашку свалили.

А та не отпиралась. Головой только кивала да извинялась. Она знала, кто виноват. Но не хотела, чтобы брата и сестру ругали. Потому что они такие красивые!

Впрочем, названная Дашкина мама, Инесса Ивановна, Дашку тоже не ругала. А вот отец срывался.

— Зачем, ну зачем ты взяла в дом это пугало! Перед гостями стыдно! Ходить нормально не может, весит как слоненок. Сын и дочка у нас неземной красоты, на контрасте, что ли ты эту убогую пригрела? Другие-то умней тебя оказались, не взяли. А ты… Взвалила на шею. Кому она нужна будет, когда вырастет? Это чучело страшное? — кричал Леонид.

Дашка слушала у закрытой двери. Потом шла к зеркалу. Она не любила свое отражение. Ей хотелось бы стать такой же прекрасной, как Марк и Кристина. Но…

В школу ее отдали в другую. Близнецы настояли. Сказав матери, что будут сбегать с уроков и перестанут приносить хорошие отметки. Пришлось Инессе Ивановне согласиться. Она видела, что тот хрупкий мостик, который она всеми силами налаживала между родными детьми и приемной дочкой, почти рухнул… И ничего не могла с этим поделать.

Время шло. Марк и Кристина уехали учиться. А Дашка попросила мать остаться дома.

— Что ты, дочка. Ты в любое место можешь поступить, я все оплачу! Хочешь? Дизайнером можешь быть, переводчиком, ну кем, Дашенька? — Инесса Ивановна прижала ее к себе.

Дашка, словно котенок, потерлась о ее щеку и обняла. И женщина сразу успокоилась. Родные дети изредка могли чмокнуть мать и то нехотя. Почему-то не было с ними той душевной теплоты, что возникала с Дашкой.

Она и с работы ее всегда встречала. Бывало, возвращается Инесса Ивановна, пусть даже поздно, а Дашка во дворе стоит. Даже когда холодно. Или в прихожей сидит на пуфике. А муж и дети кто чем заняты, даже могут не спуститься, «привет» не сказать. Пробовала замечание сделать, что можно же выходить к матери, на что Кристина выкрикнула:

— Мама, ну мы же заняты! А эта дура ждет тебя как собачка, потому что ей делать нечего! И ни о чем она не мечтает.

Дашка подняла на мать свои прозрачные глаза. И прошептала:

— Мам, можно я животных буду лечить? Собак, кошек. Хомяков, поросят. Я ветеринаром хочу быть. И у нас можно выучиться.

Выбор ее был, в принципе, объясним. Дашка вечно всех подбирала и несла домой. Котят, щенков. Выхаживала, потом пристраивала. Один пес, большой, мохнатый, похожий на кавказца, у них остался. Кристина возмущалась, ей хотелось породистую собаку, но Инесса Ивановна взяла сторону Дашки.

Так и жили. Вскоре из-за здоровья Инесса Ивановна была вынуждена сидеть дома. Муж, увидев, что финансовые вложения могут вскоре иссякнуть, резво переметнулся к подруге жены, владельце парикмахерской.

Приезжающим детям в основном были нужны мамины деньги. Благо, накопления имелись. С ней рядом осталась только Дашка. Подволакивая ногу, готовила маме вкусности каждый день. Делала массаж. Заваривала травы. Вечерами они могли сидеть под яблоней и пить чай. И не было никого в этот момент счастливей Дашки.

Кристина и Марк завели семьи. Мать помогла обоим с покупкой жилья. Но вскоре грянул гром. Сын приехал в четыре часа ночи и чуть ли не рыдая, сказал матери, что в долгах. Отдавать нужно очень большую сумму.

— Что же это? Где взять-то столько. У отца спрашивал? Нету? Хотя, откуда у него тоже. Сынок, даже если я все отдам, десятой доли не наберется. Как быть-то? — прижимая руки в груди, вскрикнула Инесса Ивановна.

-Мам, ну все тогда. Сына у тебя больше не будет, — усмехнулся Марк.

— Как это? Что ты говоришь такое? — мать прижала его к себе.

Выход Марк подсказал. Коттедж продать. Тогда, вместе со всем, хватит, чтобы рассчитаться.

— Но сынок… А мы как же? С Дашей? Мы куда жить пойдем? — оторопела мать.

— Куда пойдет эта толстая дура, мне совсем неинтересно. Она взрослая, путь сама на себя зарабатывает. Хватит, тянули всю жизнь. А ты… ты к нам! Ко мне! Лерочка рада будет! — улыбнулся Марк.

Лерочка была его жена. И если честно, очень сомневалась Инесса Ивановна, что та будет рада. Но спорить не стала. Сына надо было спасать! Только поставила условие — Дашка с ней едет. Марк был вынужден согласиться. Только Дашка потом подошла к матери и сказала:

— Мам… Ты езжай одна. А я… Я к одному человеку перееду. Мы с ним встречаемся. Он меня к себе давно зовет. Ты не переживай за меня!

— Как же это? А кто он? Мы же познакомится должны! Ты чего молчала, Дашенька? — улыбнулась Инесса Ивановна.

— Позже. Познакомишься. Не переживай, мама! — обняла ее Дашка.

Даже у Марка настроение улучшилось. Не пришлось подключать Кристину, чтобы придумать, как избавиться от Дашки, пускать домой которую ему совсем не хотелось.

А она обманула. Никого не было у нее. Только своей чуткой душой Дашка поняла, что не рады ей там. Из-за этого у мамы могут быть проблемы, переживать начнет, а здоровье и так слабое. Нет, не хотела ее волновать Дашка. Потому что любила больше всех на свете.

Она себе комнату сняла. По объявлению, в своем доме. Там старичок одинокий жил, дед Прохор.

Самому стало тяжело, вот и искал жильцов. Потому что одинокий был. А дома — куры, козы, поросята. Можно сказать, что с Дашкой они идеально друг друга нашли. Узнав, что его жиличка — ветеринар, дед так обрадовался, что решил даже плату не брать. Но Дашка настояла. А он все равно ей деньги обратно в сумочку совал.

У нее все хорошо складывалось. Жилье нашла, работа была, люди ее уважали. А животные обожали! Не вырывались, не боялись. Для каждого Дашка ласковое слово находила. И даже угощала после процедур, покупая со своей зарплаты лакомства.

— На-ка, Шарик, ой ты, солнышко. Вот, тебе что Даша припасла! Не бойся, маленький. Капельки я вам положила. А мне звоните в любое время суток, если мало ли что! — говорила Дашка тем, кто к ней приходил.

— Ой, милая. Меня в больнице так не встречают, как ты моего Барсика! Золотая ты девка! — качала головой Анна Петровна, хозяйка шикарного пушистого кота.

И Дашка расцветала. Только сердце тревожилось — как там мама? Она звонила, часто. Но мать словно не хотела с с ней разговаривать. А в последние разы телефон и вовсе брал Марк, который грубо отвечал, что мать отдыхает.

— Не знаю. Соскучилась так. Полгода ее не видела, — вздохнула Дашка во время вечернего чаепития с дедом.

— А чего? Чего не съездишь-то? Давай, и я с тобой. У меня же «Жигуленок» есть. Старый, как и я. Но на ходу! И я с правами, — предложил дед Прохор.

Дашка обрадовалась. Адрес Марка у нее был. И они поехали. Долго стучали. Наконец дверь распахнулась. На пороге стояла высокая блондинка в коротком халатике и зевала.

— Вы кто? Продаете что-то? Нам ничего не надо! — она попробовала захлопнуть дверь.

— Вы, наверное, Лера? Жена Марка? — предположила Дашка.

— Дааа, — протянула девушка.

И тут же добавила:

— А вы кто?

— Я Даша! Сестра его! — Дашка попробовала пройти, но Лера встала на дороге.

— Хм. Понятно. А что здесь тебе надо? Я сейчас к косметологу, мне некогда, — подняла бровь Лера.

— Я ненадолго совсем. Это дедушка Прохор, он со мной. Где мама? Я к ней. Повидаюсь и сразу уйду, я вам не помешаю, — стала просить Дашка.

— Так нет ее здесь. Марк отвез. Куда? В приют. Она ж слегла совсем. Кто ухаживать будет? Он на работе, у меня свои дела. Куда? Откуда я знаю, я там не была ни разу. Сейчас позвоню. Алле, Марк? Тут эта приперлась. Даша ваша. С каким-то замшелым стариком. Адрес им надо. Хорошо. Ладно. Вот, напишу на бумажке. И к нам больше не приезжайте! — говорила Лера, обдавая Дашку запахом дорогих духов.

А та не слушала. Схватила бумажку и с дедом, по лестнице вниз.

— Как же это… Почему мне не сказали? Я бы… Что же это? Ну да, у меня же жилья своего нет, поэтому, может. Но я бы придумала что-то, — шептала Дашка.

— Ты что говоришь? Да мамку бы к нам! У меня дом большой! Еще комната пустует! Обязаны были доложиться! Что за дела нехорошие! — возмущался рядом дед Прохор.

Они приехали на место. Неужели эта маленькая, худенькая старушка с ввалившимися глазами — Дашкина мать? Та была высокая, полная, добродушная. Все хлопотала, решала дела и проблемы. А эта бессильно лежала на подушке, глядя в потолок.

— Мама! Это я, Дашка! Мамочка, прости, что не приезжала. Я думала… Мам, мне нет прощения! Мама, слышишь! Я тебя заберу! Мы домой поедем, к дедушке вот этому! У него знаешь, курицы есть. Буду тебя яичницей кормить! И молочком козьим, вот увидишь, сразу поправишься. Мамочка, не молчи! Я тебя люблю! Мы домой поедем, мама! — плакала Дашка, держа в руках невесомую руку Инессы Ивановны.

Им удалось забрать ее домой. Все-таки по документам Дашка — дочь. И дед Прохор внес свою лепту, вещая о том, что он фронтовик. Обещая позвонить другу-генералу, если маму Дашки с ними домой не отпустят. Поскольку Марк договорился, чтобы мать тут оставалась навсегда…

Инесса Ивановна встала на десятый день. Подошла к окну. Во дворе свинка Фекла чинно шествовала. Петух кукарекал. Пахло травой и молоком. А еще ватрушками. Их Дашка пекла. Вбежала в комнату, припадая но ногу, увидела мать. А та стояла и плакала. Неуклюже подошла Дашка. И все обнимала ее, просила прощения, что так долго не приезжала. Извинялась, что с ней жить придется, а не с Марком и Кристиной.

Инесса Ивановна молча прижимала ее к себе. Будто снова видела маленькую смешную девочку. Не родную ей по крови. Добрую и заботливую. Единственную, оказавшуюся рядом на склоне жизни, когда она стала не нужна своим красивым и успешным детям.

— Ничего, Дашенька. Все у нас теперь хорошо будет. Ничего, дочка, — шептала Инесса Ивановна.

— Девчонки! Ну чего, чаевничать-то идем? — вошел в комнату дед Прохор.

И засмеявшись, взявшись за руки, все трое пошли в комнату. И в новую жизнь…

Автор: Татьяна Пахоменко

Вот вырастут дети, тогда выйду за тебя замуж

Молодая сосенка под окнами качалась от ветра. Если сравнить с человеком, то подросток эта сосенка. Надя, глядя на сосну, обдумывая, как лучше сказать, чтобы не обидеть Арсения.

— Ну так, что, Надюха, сойдемся давай, — Арсений потянулся к чашке с чаем, пододвинув ее, но так и не отпил, — все равно встречаемся, живем, можно сказать, по соседству, и так все понятно, надо уж как-то объединяться.

Надя, в бежевой кофте, накинутой на худенькие плечи, вздохнула.

– Сеня, ну ты видел, что вчера было…

— А что было? – Арсений распрямил плечи, насторожившись.

— Твои с моими не ладят, или мои с твоими, в общем, дети не готовы жить вместе. Вчера в окно увидела, как мальчишки передрались, а твоя Оксанка с моей Иркой спорят, да обижаются друг на друга.

— Ну, дети же, чего с них взять к тому же мои раз в неделю забегают, а то все у матери.

— Сеня, ну вот скажи, чью мне сторону занимать? Ну, перееду я к тебе, ревности сколь будет, у меня старший уже подросток, да и младшая, чуть что, губы дует. Твои искоса на меня смотрят… В общем, подумала я, Сеня, и решила: вырастут дети, тогда и выйду замуж.

— Тьфу ты, что за блажь нашла?! Я тебе предложение делаю, вместе хочу жить, чтобы семья была, а тут такой вираж с твоей стороны…

— Сам что ли не видишь, сколь раз вместе собирались, дети наши постоянно чего-то делят, никак не дружат между собой. Давай подождем, пусть подрастут…

— Ну да, давай подождем, пусть еще эта сосна под окнами вырастет, а потом внуков вырастим, глядишь, и до нас очередь дойдет. И потом ты скажешь, что дом не на кого оставить…

— И в самом деле, — Надя ухватилась за эти слова, — про дом я и не подумала.

— Эх, Надюха, Надюха, — Арсений смотрел разочарованно, — в общем, я предложил, а ты, как знаешь.

Хлопнувшая дверь вывела Надежду из оцепенения, она обхватила голову руками, проведя по волосам, убирая их назад. Арсения знала еще со школы, он немного старше, у него своя компания была, у нее свои подружки. Он женился, она замуж вышла. А в прошлом году разошелся Арсений с женой, а Надежда овдовела. Не сказать, что хорошо с мужем жила, но теперь уже плохое старалась не вспоминать, загубил он стопками, а потом и стаканами свою жизнь.

Арсений возвращался домой тоже в раздумьях. А идти-то тут всего ничего: вот свернул за угол на соседнюю улицу, и тут через семь домов его усадьба. Он никогда не считал, сколько домов разделяют его с Надеждой, а тут посчитал для интереса и усмехнулся: «Вот и делай предложение, чтобы отказ получить».

Неделю он не появлялся у Надежды, и она не забегала, переживая за их отношения.

– Ой, Надька, сама себя наказываешь, — сказала старшая сестра Людмила, уже лет десять как переехавшая в город.

– Вот я в городе живу, народу, как вокруг яблони осенью, — полно. А встретить человека для жизни – это редкая удача. А тебе мужик сам себя на блюдечке подал, а ты его отшила. Не любишь что ли?

— В том-то и дело, что люблю, — Надежда чуть не плакала, — мне бы детей вырастить, а потом уж о личной жизни думать. А пока ничего путного не получится, буду разрываться между детьми и Арсением, не жизнь, а мука будет.

— Вот еще капризы, — Людмила строго посмотрела на младшую сестру, — не принимают они, кто бы спрашивал, делай, как тебе надо. Упустишь мужика, так и будешь век одна куковать.

Арсений и в самом деле перестал заглядывать к Надежде, не звонил и не предлагал свозить в город, — обычно если что купить, то вместе ездили. А потом слухи дошли, что Арсений с женщиной познакомился, недалеко тут – километров тридцать будет.

Надя совсем сникла. «А что я хотела, — думала она, — мужик не хочет один просыпаться, да и горячий обед на столе, приготовленный женскими руками, разве не по душе ему».

Она старалась не ходить мимо его дома, хоть той дорогой и короче, — больно было. Зато дети угомонились, с детьми Арсения не встречаются, не играют вместе, — так спокойнее.

Но через два месяца Арсений появился в доме Надежды.

– Здравствуй, Иришка. Мать дома?

Девочка недовольно посмотрела на него: — Сейчас позову.

— Вот, Надя, пришел, — мужчина присел на пододвинутый стул, — я тут тоже кое-что решил.

Надя поставила чайник, удивленная его появлением, и боялась сказать лишнее, чтобы не спугнуть незапланированную встречу.

– Угощайся, Сеня, попей чайку.

— В общем, вот что я решил: не хочешь сходиться, давай так, ну что ли встречаться. Прикипел я к тебе…

Дни пролетали как один час, неделя, как один день, только начался год, как уже новый на подходе. Дети Надежды выросли, сын женился и уехал. Дочь Ира поступила в колледж и после его окончания устроилась работать в городе, приезжая к матери на выходные. В один из таких приездов, заикнулась о своем друге. Надя коснулась русых волос дочери, — подумалось ей: «как быстро летит время, того и гляди невестой станет дочка».

— Мам, а что это у нас все как не у людей?

— Это в каком смысле? Чем мы отличаемся?

— Ну, какая-то семья у нас неполная. Вот у моего Олега и отец, и мать, точнее сказать, отчим. А ты все одна, да одна… А если свадьба у нас будет, а ты как мать-одиночка…

Надежда отошла к окну и посмотрела на выросшую сосну, ставшую крепким молодым деревом.

– И что же мне теперь ради твоей свадьбы замуж выходить?

— Да нет, мам, ну это я так, к слову, просто неполная семья смущает некоторых…

Надежда, пожелав дочери спокойной ночи, закрылась в спальне, и тихо, так чтобы не слышала Иринка, заплакала. Когда-то ей хотелось вырастить детей и выйти замуж, пожить для себя.

Но Арсений давно уже не предлагает сойтись, и тянутся их годы, соединяя друг друга встречами, поездками за продуктами и какими-то общими делами. Только просыпаются оба в разных постелях, и завтракают по отдельности, и огороды раздельно, и вообще все раздельно. А хотелось так, чтобы дыхание друг друга слышать.

Выплакавшись, она стала успокаивать себя: «Все же хорошо, давно вместе, хоть и живем по отдельности, и в гости вместе, — его родственники меня тоже приглашают. Да и на кого дом оставишь?» — Надя долго ворочалась и уснула, когда было глубоко за полночь.

Иринка утром уехала, оставив мать в раздумьях. Нет, в этот раз Надежда не собиралась угождать дочери, сходиться с Арсением только ради того, чтобы показать, что она не одиночка.

«Пусть все идет своим чередом, а если позовет Арсений, то не раздумывая соглашусь».

Однажды зимним утром, уже после Иринкиной свадьбы, Надя позвонила Арсению, — ответа не дождалась. Заволновалась, собралась за пять минут и почти пробежала мимо тех семи домов, которые разделяли ее с ним.

Калитка была открыта, дом тоже.

– Что с тобой, Сеня? – увидев, лежащего на диване мужчину, испугалась она.

— Да чего-то прихватило, сам не пойму, что такое, может сердце.

— А на звонки чего не отвечаешь?

— Забыл, наверное, зарядить телефон.

Нездоровый вид Арсения напугал Надежду, и она предложила вызвать врача.

– Не надо, завтра сам поеду в больницу, мне вроде легче.

— Тогда и я с тобой, так надежнее.

— Да куда же я без тебя, — улыбнулся хозяин.

— Вот что, Сеня, может ты мне и откажешь, а я все равно предложу: давай сойдемся. – Надя жестом руки, попросила не отвечать сразу. Знаю, знаю, скажешь, сама не захотела, детей надо было вырастить, отказ приму без обиды.

— И что ты наперед все забегаешь? – Арсений даже занервничал.

– Я же еще ответ не дал, а ты уже отказ ждешь. Вопрос: А как же дом? На кого оставишь?

— А это вместе будем решать, Сеня.

— Ну, тогда все должно быть по-людски: я тебе предлагаю замуж за меня выйти. Не сойтись, а замуж.

Надя смущенно улыбнулась: — Ну, если возьмешь меня с моим иногда подпрыгивающим давлением, — не молоденькая я.

— А ты меня с моим не таким уж крепким сердцем – возьмешь в мужья?

Надежда припала к его плечу: — Согласна прямо сейчас, уж сколько есть, пусть все будет наше.

— Давно бы так, — сказал хозяин дома, — лучше поздно, чем никогда.

Автор: Татьяна Викторова

✔Иван да Марья
Жили-были в тридевятом царстве, тридесятом государстве Иван да Марья. На этом сказка и заканчивается. А начинается очень грустная и трогательная история любви, которую даже война не смогла убить.

Иван – сирота, росточком маленький, щупленький. В богатыри на сиротских-то хлебах не вырос, но семь классов сумел закончить. По тем довоенным временам — он был просто профессор со своими семью классами, и взяли его работать в сельсовет счетоводом.

Скажем прямо, профессия негероическая – в конторе сидеть. Девушки тогда все больше за трактористов да за летчиков мечтали замуж выйти.

Вот и Марья никакого внимания на Ивана не обращала. Она видная была, пышная, в теле, с косой до пояса. Красавица. И шансов у Ивана покорить сердце Марьи не было никаких.

За ней все станичные женихи увивались. А Иван только вздыхал. Он и портфель себе купил для солидности, и костюм справил! А все равно Марья на него внимания не обращала. Да и фамилия, как ей тогда казалось, у него была смешная – Пряничников.

Он и под окнами ее ночами дежурил, и ходил за ней, как тень. А она только смеялась. И тогда он совершил поступок! Уж не знаю, как уговорил водителя председателевой кобылы, чтобы тот ему на вечер бедарку одолжил. Но удалось. И вечером подкатил Иван к порогу своей любушки на председателевой бедарке. Все равно, как если бы сейчас парень на белом «Мерседесе» приехал. Но и бедарка не помогла.

А тут беда с Марьей случилось. Не убереглась девка, честь свою девичью порушила. Кумушки зашептались, заволновались: ну-ка, такое событие! А Марье впору топиться. Тогда, до войны, с девичьим позором строго было. Никто бы ее замуж не взял, кому нужна нечестная жена? И тот паршивец, что девку испортил, жениться на ней не захотел. Одно слово – подлец. Кстати, жизнь его все одно наказала за подлость. Жена досталась сварливая, скандальная баба. Запилила мужика, на нет свела. А и не жалко. Нечего девок портить.

И вот в ту пору, когда Марье белый свет не мил был, Иван пришел свататься. Это был его шанс, и он не упустил. Конечно, Марья ухватилась за него, как за соломинку. А куда ей было деваться? Мать грозилась из дому выгнать от позора. Ну и куда б она с дитем?

А тут Иван, все по-честному, зарегистрируемся, говорит, свадьбу справим, у ребенка отец будет. Так и случилось.

На свадьбе Марья сама не своя была, словно бес в девку вселился. То смеется громче всех, то слезы утирает. Гости с опаской – как бы невеста не сбежала или еще какой фортель не выкинула. А Иван… Он был счастлив, он сиял, как новый рубль. Он даже ростом выше стал. Вот что любовь-то с людьми делает.

Отгуляли свадьбу, началась семейная жизнь. В начале июня Марья девочку родила. Иван сам не свой от радости был. Как же! Дочь! И что интересно – девочка – ну просто вылитый Иван. Ну – одно лицо, только маленькое и нежное. Бабы ахали и языками чесали.

А Марья… Что ж Марья, она, конечно благодарна была Ивану, что грех ее прикрыл. Но сердцу-то не прикажешь. Привыкла она к нему, тем более он уж так ее жалел, так любил. Но, как в народе говорят, один любит, а другой позволяет себя любить.

А тут и война. Мужики на фронт подались, а Иван все в конторе сидит, счетами щелкает. Дали ему броню, как ценному работнику, а может, со здоровьем что у него было. Ну, с полгодика он посидел, а потом и говорит Марье: «Не могу с бабами на печи отсиживаться, словно и не мужик я».

А Марья возьми и брякни: Ну, какой ты мужик? Был бы мужиком, разве простил бы мне? Разве подобрал бы меня, порченую?» Совсем баба ума лишилась! Такое сказать!

Ну, Иван так и взвился. Ах, не мужик?! Ладно! Посмотрим! И на другой день ушел на фронт. Бросил свои счеты и подался воевать. Конечно, за то, что дисциплину нарушил, и посадить могли. Только и спасло, что не в тыл убежал, а на фронт.

В станице ничего не утаишь. Стал народ Марью сторониться. Мол, змея неблагодарная, подлюка. Она и вовсе сникла. А от Ивана — ни строчки, ни словечка. Ушел, как в воду канул. Жив ли, нет ли – неизвестно.

Ну, когда район оккупировали, понятно – не до писем было. Марья тогда к родне подалась в Барнаул. А как немца прогнали, опять в станицу вернулась, в родительский дом. Девочка подросла, бойкая такая, славная.

А через год заявился к Марье солдатик раненый. Так, мол, и так, Мария Михайловна, от мужа вашего привет вам принес. Марья так и ахнула: «Где он, да что с ним? Жив ли?» Не знает, куда гостя дорогого усадить.

А надо вам сказать, что к тому времени Марья нахлебалась лиха! По самую маковку. Война, она ведь многим мозги вправила.

Вот и Марья помыкалась по белу свету, всяких людей повидала, и только тогда поняла, какое счастье-то в руках держала и не уберегла. Какую жар-птицу упустила. Ну, так что ж, что не красавец Иван?! Душа у него красивая была, радужная. И вот поди ж ты, теперь, когда осталась одна, она наконец оценила его. Да только где ж его взять?

Собрала Марья на стол, чего в хате было, села. А сердце так и бухает. Боится услышать страшное. А гость уминает за обе щеки картошку с постным маслом, а разговора не начинает. Все вокруг да около. Мол, как в колхозе дела, как отсеялись, много ли на трудодень дают. А о самом главном молчит. Еле дождалась Марья.

А он самокруточку скрутил, закурил и говорит: «Непростой разговор у нас будет. Я ведь, Мария Михайловна, все к вам присматривался, говорить или нет. Мне ведь Иван Тимофеевич строго-настрого наказал сказать, что без вести пропал.

Только из уважения к своему фронтовому другу, отважному разведчику, лучшему разведчику 2-го Украинского фронта, которому лично маршал Конев медаль вручал, я не выполню обещанного ему и скажу правду. Я верю, что, вы, Мария Михайловна, женщина верная и не оставите мужа в беде».

После таких слов у Марьи речь отняло. Молчит, только слезы из глаз бегут, бегут. А солдатик и рассказал, как Ивана ранило, как ослеп он, и сейчас долечивается в госпитале.

— Не хочет он вам обузой быть, — помолчав, добавил солдатик, — гордый он, Иван Тимофеевич.

Словом, проводила Марья фронтового товарища, и поехала искать своего Ивана. Адрес госпиталя товарищ назвал.

Когда Марья в палату вошла, Иван у окна сидел. Как он шаги ее узнал, не понятно. Ведь никто ж ему не сказал, что жена приехала, а он побледнел весь и спрашивает:

-Зачем пришла? Уходи!

Отвернулся к окну, голову опустил, а самого трясет, меленько так.

Помолчала Марья, оглядела всех бойцов, которые в этой палате лежали и говорит:

— Правильно он меня гонит, товарищи раненые. Правильно. Заслужила. Я ведь глупая была, хоть и дите родила, а ничего в жизни не понимала. Ничегошеньки.

А бойцы — попроснулись и те, кто спал, — слушают, дыхание затаив.

Марья вздохнула и молвила:

— Вы простите меня, Иван Тимофеевич, что обидела вас тогда. Слова мои дурные из сердца вырвите, как траву сорную. Что ж поделаешь, если любовь моя к вам не прямой дорогой шла, а извилистой тропочкой кружила. Вы уж зла-то на меня не держите, Иван Тимофеевич!

А у Ивана губы дрожат, хочет прогнать ее, а не может, стыдится слабости своей. Но справился и пробормотал осевшим голосом, чтоб уходила.

А Марья платок с головы стянула, на стульчик села и спокойно так говорит:

— Нет, Иван Тимофеевич, не уйду. Должок за мной числится. Не забыла я, как вы грех мой прикрыли, замуж меня взяли с чужим дитем.

— Не должна ты мне ничего. Прощай.

— Вот и славно! – Марья поднялась со стула, перекрестилась и поклонилась Ивану, — вот и хорошо. Значит, чиста я теперь, и ничего промеж нас нету.

Голос у нее дрогнул, она глубоко вздохнула, помолчала и тихо сказала:
— Ничего, окромя любви. Моей любви к тебе, Ванечка. Сокол ты мой, ясный!

Она подошла к Ивану и несмело погладила его по плечу:

— Родненький мой, куда ж мне без тебя?

В палате установилась мертвая тишина, бойцы замерли. А Марья, уткнувшись лицом в мужнину спину, все гладила и гладила его стриженый затылок, и прохладная ладошка ее белым лебедем порхала над его склоненной головой.

***

Эту историю своих родителей несколько лет назад рассказала мне Лидия Ивановна Садовничая ( в девичестве Пряничникова), младшая, пятая дочь Ивана да Марьи. Я постаралась ничего не напутать и почти ничего не прибавлять от себя.

Нина Роженко