Иванов на пшеницу был похож. Такой же золотистый весь. Даже глаза. И улыбка тоже. И волоски из него, как из пшеницы, топорщились как-то вверх. Дружно. И на голове, и из ворота рубахи. На руках тоже. И такой же как пшеница он был: вроде бы хрупкий, но… надёжный.
И тоже весь прям. А ещё он был похож на подосиновик, который в тени вырос: шляпка не развернула своих краёв и превратилась в крупную голову. А плечи – неширокие такие…
Одним словом, женщины в таких с первого взгляда не влюбляются. Со второго – тоже. Впрочем, как и с третьего. Но вот если найдётся из многих о д н а, которая Иванова разглядеть сможет, той и достался флеш рояль.
Это, знаете, что такое? В покере самая желательная комбинация карт, с которой проиграть невозможно. Но Иванов в карты не играл, потому что не любил, тем более в покер. Про флеш рояль ничего даже не слышал.
Некогда ему было, потому что он много работал. А работал много потому, что семью же кормить надо было. А семья у него большая: жена, значит, как и полагается, и четверо детей.
Жену свою Веру Иванов любил. Всю жизнь любил, ещё со школы, потому что учились они в одном классе: Вера хорошо, а Иванов не очень. Скучно ему науки постигать было. Зато на уроках труда он лучшим был.
Так вот, Веру он любил и, кажется, — очень, но любви своей стеснялся. Самое большое, что мог сделать, выражая это высокое чувство, так – погладить её по плечу. А потом и в то плечо поцеловать, если, конечно, рядом в это время никого не было. Или, скажем, ночью уже, когда спать ложатся, а Вера уже в постели волосы свои тяжеленные в косу заплетает.
А Иванов? Что же Иванов: он лежит себе на спине, руки за голову заложил и любуется. Потому что Вера же, жена…
Детей Иванов тоже любит. И тоже – очень. И тоже их целовал иногда. И опять — украдкой, чтобы другие за его счастьем не подсматривали. Когда старшему, Витьке, было лет десять, он ногу сломал, когда с дерева прыгал, а у Иванова, как на грех, в это время мотоцикл с коляской сломался.
Так вот, он так перепугался за Витьку, что даже ни у кого в деревне про машину спрашивать не стал, а три километра нёс его на руках, ночью уже совсем, до Елоховки, где был фельдшерский пункт.
А когда младшего, Серёжу, в кровь прямо избил Витька Прохоров, который был года на два Серёжи старше и жил на соседней улице, Иванов сына умыл, зелёнкой где надо помазал и к Витьке пошёл.
Когда Иванов появился во дворе Прохоровых, Витька сидел в холодке возле сарая и плевал, стараясь отточить это до уровня мастерства.
Подошёл Иванов, сел рядом с Витькой и молчать стал. А Витька искоса глянул на Серёгиного отца, втянул из носа соплей побольше и плюнул так далеко, что, конечно, ни избитый Серёга, ни даже сам дядя Иванов так далеко бы не смогли.
Иванов оценил. И снова помолчал. Потом только заговорил: — Ты, Витюшка, детей моих не трожь и даже близко не подходи к ним, а то ночью я вашу хату спалю…
Опять посидел молча. Опять помолчал. Но, наверное, говорил он так убедительно, что у Витьки во рту всё пересохло, и плеваться было нечем. Иванов же встал, глянул на Витька и закончил свою воспитательную беседу:
— А ты, Вить, плюй, плюй дальше. Тока к дитЯм моим не подходи больше.
Однако, когда у Витьки мать померла (отца-то давно уже не было), Иванов пришёл опять к Прохоровым и помогать с похоронами стал. Молча.
А потом взял да и забрал Витьку к себе жить. Привёл в дом и говорит Вере: — Вот, стал быть, Витька. Ему, Вер, одному нельзя…
Вера на табуретку села и стала смотреть на Иванова своего и чужого Витьку. А смотреть было на что. Иванов впервые не застеснялся, а стоял и Витьку по плечу гладил. И уже потом Вера, жена Иванова, значит, суетиться начала и добилась опекунства или чего-то там над Витькой.
Как бы то ни было, но стал Витёк пятым ивановским дитём. Ну, что это я всё Иванов да Иванов. Было же у него и имя. И очень даже хорошее имя: Степаном его нарекли при рождении. Но все в деревне, и даже жена Вера, звали его Иванов.
И только дети родные – папочкой. Хотя, какие они ему родные-то? Он же на Вере женился, когда та овдовела. Андрей, тоже, кстати, в одном с ними классе учился, как-то в одночасье сгорел от рака.
Ну, вот Иванов и женился на Вере, чтобы четверо детей её не остались сиротами на белом-то свете, потому что свет этот такой пригожий, что несчастным здесь быть ну никак нельзя…
. Врач говорит мне — » Если верите в Бога, молитесь.» Я смотрю на хирурга — сопляк совсем. Салага. Пушок на губах. Мне столько же в 83-м было.
Правда, мы тогда другие были, покрепче. Бокс, штанга. Каждый день драки — стенка на стенку, двор на двор. Верили бицепсам, себе и друзьям. Участковому дяде Коле ещё верили. Тот точно, ничего не боялся. В одиночку мог усмирить целую толпу разбушевавшихся.
«Верую,»- говорю ему и отвернулся. Он наверное, не поверил. Задержался возле меня и не уходит. Стоит, мнется. Потом присел рядом на койку. Говорит, я вам могу помочь и начал мне про Бога рассказывать.
Представляешь? Облегчить мне страдания решил. Я думаю, хороший парень, пусть поговорит, хуже не будет. Ещё подумал, что ему это самому больше надо, чем мне.
Самоутверждался, вроде как. Долго говорил. В раж вошёл, фразами «бомбил» из Библии. Сначала даже интересно было. Потом скучно стало.
Я перебил его. Говорю , а ты сам Бога видел? Он смутился. Отвечает, что не видел , но знает. Я закурил сигарету и говорю ему, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
Он вздрогнул и говорит мне, что Бога никто не видел. «Ну, как же ? — я ему говорю,- Я видел. И не одного. Много их было за жизнь. Каждый день вспоминаю.»
Врач этот посмотрел на меня, как на придурочного, с недоверием, а я продолжаю и предлагаю пальцы на руке загибать.
Первый бог был участковый — тот самый дядя Коля, который не давал нам свернуть на тропинку скользкую. Говорит, нужно меня отправить служить срочную. И чем дальше, тем лучше. Если в армию не пойду, то сяду надолго. Дальше Афгана тогда ничего не было.
Переживал за меня, не знал, что туда попаду. Письма писал. А я думал, правильно он всё сделал. Лучше героем погибнуть, чем по зонам шляться..
Второй бог из Риги был. Замкомвзвода, старший сержант Жалис. Бог порядка. Следил, чтобы всё правильно было, а главное, честно. Ещё самым необходимым молитвам учил молиться.
Мы как взлетели на » вертушке», как увидели внизу танки сожженые, с башнями расколотыми, так все сразу и уверовали.
» Отныне, это ваш ангел- хранитель — говорит Жалис, и показывает нашего спасителя — автомат АК -47, » Калашников». «Кланяться ему будете и бить поклоны, что бы не подвел родимый в нужный момент. Будете служить ему верой и правдой, а он каждому воздаст по вере» На «Калаш» все тогда молились, и » духи» тоже.
Жалис в «цинке» в Ригу вернулся. Еле собрали. Собой от гранаты закрыл подопечных своих, овечек стриженных, которым пастырь был. Целых 12 душ.
Потом ещё были боги. Они все на войне рождаются. Кравченко, Ефремов, Шаповалов, Погоров, Мусин.
Обычные боги войны и разведки. На небесах давно, всем взводом, как и полагается богам. Их и просить не приходилось.
Сами знали, что от них ждут. Их заботами многие обратно вернулись в Союз. Гитару, вот, на память о себе оставили с полустертыми наклейками девушек ГДР-вских..
Мы молились на неё после, всякий раз, как на задание уходили. Вспоминали…
Люба ещё была. Санинструктор. Красивая до умопомрачения. Никто не понимал, зачем припёрлась в Афган. Все в любви ей признавались. Я тоже влюбился.
Один офицерик, из вновь прибывших, полез к ней и обозвал, когда отказали. А она ему врезала. Потом ему ноги оторвало. Нельзя так с богинями..
Вижу, врач мой заслушался, рот открыл. Я говорю ему, если даже бога нет, его обязательно должны были придумать.
Он спрашивает меня , почему. Не понимает. Я опять говорю, что боги тем отличаются от людей, что не для себя живут. Для других.
Он задумался, а потом засобирался быстро. И ещё » спасибо» сказал. Я напоследок ему говорю — Люба за того офицера замуж вышла. Он всё прощения просил.
Нормальный был не нужен, а как без ног остался, замуж пошла. Чего тут скажешь — богиня..
Прощаясь, благословил его, правда, левой рукой. Правая совсем не поднимается. Да, это и не важно.
«Ты, говорю, тоже можешь богом стать, как дядя Коля или Люба. Если на землю чаще смотреть будешь. Боги, они ведь, совсем рядом. Не на облаках сидят.. Меж нами ходят…»
В каждом городе есть такие люди, которых называют «городскими сумасшедшими». Они выделяются своим неординарным видом и не совсем понятными поступками. Вполне безобидные и мирные, но их стараются обходить стороной.
Почему? Да просто потому, что не похожее на всех остальных вызывает чувство неловкости. Странно, да, не похож кто-то другой, а неловко почему-то тебе.
Вот и у нас во дворе жила такая «сумасшедшая». Взрослые смотрели на неё снисходительно-жалостливо, но при встрече всегда вежливо здоровались: — Доброе утро, Апполинария Марковна!
— Доброе утро, дитя!- отвечала она и радостно улыбаясь. Она всегда улыбалась и всех называла «дитя». Даже тех, кто был с ней одного возраста.
— Все люди на земле являются детьми божьими,- говорила она. Нам, детям, казалось, что она была древней старухой. В детстве все кажутся старыми. И только дожив до определенного возраста понимаешь, что старость это не внешние изменения. Можно быть юным снаружи, но дряхлым стариком внутри, и наоборот.
Апполинария Марковна была ярким пятном в нашем дворе. Её одежда была странной и местами вызывающей. Длинные юбки обшитые кружевами, бусинами, пуговицами, вызывали у нас восхищение и интерес.
Её увешанные браслетами руки оповещали о её появлении задолго до того, как она показывалась в поле зрения. А на распущенных с проседью волосах всегда была шляпка или странного вида повязка.
И улыбка. Её неизменная улыбка, которая, иногда, злила взрослых, даже самый ненастный осенний день делала ярким.
Аполлинария Марковна в любое время года выходила во двор в шесть часов утра. Она поднимала лицо к небу и несколько минут стояла с закрытыми глазами.
— Что она делает?- спросила я как-то бабушку, проснувшись раньше обычного.
— Молится, наверно,- ответила бабушка переворачивая сырники. После своей «молитвы» Апполинария Марковна улыбалась, обводила двор глазами и принималась за работу.
Нет, она не была дворником, но это благодаря ей наш двор сиял чистотой. И не потому, что она за всеми убирала, а потому, что глядя на её странную фигурку сгибающуюся за окурком или фантиком, брошенными мимо проходящими, хотелось быть аккуратными.
Летом, после обхода двора на предмет мусора Апполинария Марковна занималась клумбами. Она обрывала сухие листья и вырывала сорняки, которые только и успевали, что показать свои головки. Затем она шла за лейкой и поливала каждый цветок что-то напевая себе под нос.
Через час из подъездов начинали выходить люди и она всем желала доброго утра и хорошего дня. И даже те, кто проснулся утром в плохом расположении духа, улыбался.
А после завтрака летом во двор выбегали мы и окружали Аполлинарию Марковну, сидящую на лавочке под раскидистой липой. Её тонкие пальцы ловко орудовали иголкой крестик за крестиком выкладывая на канве картину.
Мы слушали её тихий, успокаивающий голос. Она рассказывала непонятные для нас вещи. Про какого-то Алешеньку, который приходил к ней сегодня во сне. Смеялась и тут же её мысли уходили в совершенно другое русло.
— Мы все одинокие путники на этой земле. Даже, если у нас будет сотни друзей, мы всё равно свой путь проходим в одиночестве. Один на один в своём горе и в своём счастье,- говорила она улыбаясь.
Странно было слышать такие вещи нам, которым казалось, что одиночество, это выдумки взрослых. И только потом, когда детство осталось позади, мы поняли, как же она была права. У каждого свой путь, который человек проходит сам. И у каждого свой конец пути, до которого он тоже доходит в полном одиночестве.
Так и Апполинария Марковна дошла до своего конца в счастливом одиночестве, сидя всё под той же липой, осыпающейся желтыми листьями. Всё с той же неизменной улыбкой на застывшем лице застали её возвращающиеся с работы люди.
Хоронили её всем двором. Всем двором и оплакивали. Она прошла свой одинокий путь оставив неизгладимый след в сердцах тех, кто не замечал её при жизни.
