Вот так старики. Куда нам до них. Из сети

размещено в: Деревенские зарисовки | 0
Её маленькая сгорбленная фигурка неумолимо удалялась от нас всё дальше и дальше. Было это в середине семидесятых годов прошлого века.
 
У меня с мужем моей двоюродной сестры совпали летние отпуска. Сама сестра находилась в декрете с маленьким сыном.
 
Мой муж ежегодно брал отпуск в одно и тоже время, в охотничий сезон, то есть в слякотную, холодную осень, и занимался охотой, рыбалкой, так что совместного отдыха у нас не получалось.
 
Поэтому, когда сестрёнка предложила съездить на родину наших родителей(её мамы и моего папы) в деревню, я с удовольствием согласилась.
 
И вот мы шумною толпою: я с 4-летней дочуркой, и сестра с мужем и 8 -месячным сыном, сидим в купе плацкартного вагона. Весело доехали до областного центра, а там 3 часа на автобусе и мы на месте.
 
Деревня встретила нас разнообразными звуками домашней живности: лаем, мычанием, кудахтаньем, блеянием и запахом навоза, перемешанного с ароматом свежескошенного разнотравья.
 
Расположились мы у двоюродного брата , который жил с матерью и своей семьёй в новом, недавно построенном , просторным доме. Так что места всем хватало.
 
Встретили нас радушно, обильно накрытым столом. Наевшись и наговорившись мы стали устраиваться, согласно предоставленным местам.
 
Я любила гостить у этого брата, не было назойливого гостеприимства, когда к тебе проявляют повышенное внимание, подчёркивая , что ты гость и приходит понимание, что ты напрягаешь людей, и надо сваливать, а здесь приятная домашняя обстановка, каждый занимается своим делом, не отказываясь от помощи других.
 
А на следующий день в гости пришла другая наша родственница тётя Маша, самая старшая сестра наших родителей. По возрасту она приближалась к восьмидесяти годам.
 
Побеседовав с нами она обратилась с просьбой помочь ей с прополкой картофеля, так как дед у неё совсем обезножил, лежит на печи, а одной ей трудно справиться.
 
Конечно мы согласились, договорившись о времени. На помощь решили идти я и муж сестры, а она останется с детишками.
 
В назначенное время мы пришли к тёте Маше, она вручила нам мотыги и рукавицы и повела на картофельный участок. Участок был не широкий, всего 8 рядков, но вот в длину, конца не было видно.
 
Распределились через ряд, тётя Маша тоже встала на свою полосу.
 
-«Может Вы домой пойдёте- участливо сказал ей зять- всё-таки возраст преклонный, тяжело, мы тут сами как нибудь справимся»
«Ничего, -ответила она, я потихоньку, сколько сумею, не обращайте на меня внимания»
 
Ну мы и правда поначалу не обращали на неё внимания, ну плетётся где — то сзади щупленькая старушка.
 
Мы- то молодые, полные сил, да и не белоручки, работаем по рабочей специальности и свои садово-огородные участки имеем. Так что ух!!! Мы сейчас покажем класс!
 
Да не тут-то было, где то на середине бесконечной полосы мы вдруг обнаружили , что она не только догнала нас, но и ещё немножко обогнала.
 
Пытались прибавить темп, да куда там, её сгорбленная, маленькая фигурка неумолимо отдалялась от нас всё дальше и дальше.
 
В общем, когда мы закончили два своих бесконечных ряда, она прополола целых четыре и пригласила пообедать. К её маленькой, неказистой избушке мы плелись еле- еле, болела спина, ломило всё тело.
 
В избе было жарко от натопленной печи. Едва промелькнула мысль в голове: «Зачем в летнюю жару печь топить?», как тётя Маша начала вытаскивать из печи чугунки да сковородки со всякой снедью: томлёные щи, разваристая картошечка, деревенская курочка с золотистой корочкой, оранжевая яичница, блинчики, начинённые куриными потрохами и домашним творогом.
 
Из погреба достала солёное сало с мясными прослойками, ароматные малосольные огурчики и квашенную хрустящую капусту, посреди стола выставила миску со свежими сливками.
 
Ни одно, самое шикарное ресторанное меню не может затмить по привлекательности и возбуждению аппетита это простое деревенское застолье, кроме того тётя Маша поставила на стол бутыль ярко-красного пьянящего напитка и разлила по стопочкам ( стограммовым гранёным стаканчикам).
 
Разморенные жарой и утомлённые работой, мы пытались отказаться от спиртного, но поддались на уговоры тёти Маши, что это не крепкий, вкуснейший напиток домашнего приготовления, который обладает оздоравливающим эффектом и снимает усталость.
 
И тут донёсся голос с печной лежанки:» И мне налейте, да не в стопочку, а в нормальный стакан, и огурчик закусить»- произнёс муж тёти Маши, который в силу своей старческой немощи, работать уже не мог, а всё время лежал на печи.
-» Может хоть блинчиков поешь»- предложила тётя Маша.
«Ты же знаешь, нет у меня аппетита»- недовольно пробурчал дед.
 
Напиток и правда оказался обалденно вкусным и ароматным, но почувствовав туман в голове и тяжесть в ногах, я мужественно отказалась от второй стопки, но зато дед , хряпнув ещё один граненый стакан без закуски, минут через пять уже мирно храпел на своём огненном ложе.
 
Еда же была настолько необычайно вкусной, что даже при воспоминании текут слюнки. Наевшись до отвала и поблагодарив хозяйку, мы побрели домой, делясь впечатлениями от необычного дня.
 
Тётя Маша- то какова? Простояв у огненной печи спозаранку не менее двух часов, она ещё и на прополке оказалась и сильнее и ловчее нас, не то что двужильная, десятижильная.
 
А дед — то , немощный дед? Нам после двух стаканов в жаре с сердцем бы плохо стало, а он просто уснул.
 
Вот так старики!!! Куда нам до них.
 
©Краски жизни
 
Поделиться с друзьями:

Кукушкины дети. Рассказ Натальи Сергеевны

размещено в: Деревенские зарисовки | 0

Кукушкины дети

Саша понимал, что как сын он должен любить мать. Она дала ему жизнь и всё такое… но он не любил её. Жалеть жалел, а любить нет, не мог.

В детстве у него была мечта уехать в город, выучиться на машиниста тепловоза, ездить по всей стране, чтобы впереди бежали рельсы и сходились где-то там за горизонтом… ему казалось, что именно там за горизонтом и начинается интересная жизнь.

Мечта так и осталась мечтой. Саша никуда не уехал. Его мать Зоя, или как её звали в деревне, Зойка, без него совсем бы пропала…

У Саши не было отца, и отчима тоже не было. В деревне его называли солдатским сыном, когда подрос он понял из разговоров взрослых, что когда -то на уборочную приезжали солдаты, один из них и стал его отцом.

Саше было 12 лет когда мать родила брата Стёпку. Кто Стёпкин отец осталось тайной. Деревенские кумушки подозревали уполномоченного, который был командирован в сельсовет для поднятия общего культурного уровня. Недели две он читал лекции в клубе об искусстве и политике, а потом уехал.

Мать у Саши была хороша собой, весёлая и неунывающая. Она работала дояркой, уходила рано утром, прибегала к обеду, потом снова на вечернюю дойку. Стёпка оставался под его присмотром. Бабушки у них не было.

Наверное, у Саши было врождённое чувство ответственности. Он ни разу не бросил Стёпку одного, хоть, порой, очень хотелось сбегать искупаться на речку или поиграть в лапту с друзьями. Стёпка у него никогда не кричал от голода. Саша во время кормил его из соски молоком, которое сдаивала мать перед уходом.

Да, и дома дел хватало, надо было матери помогать.

— Потерпи, сынок, вот Стёпка подрастёт немного отдадим его в садик, тебе будет полегче, — говорила мать. Стёпка был послушным и тихим, Саше было с ним легко. Пока Саша был в школе с братом сидела старуха Мировна. Незаметно пролетели два года.

Однажды, ближе к зиме привезли в деревню то ли цыганскую семью, то-ли табор, поди пойми их. Забрали прямо с городского железнодорожного вокзала. Была установка партии и правительства перевести цыган на осёдлый образ жизни.

Отдали им под жильё большой пустующий дом. Мужики сразу предупредили их, к местным девушкам не приставать, но они и не приставали к девушкам.

Зойка была не девушка и к ней довольно-таки быстро подселился молодой представитель цыганского племени. Он на лошади корма на ферму подвозил, там они и познакомились. По вечерам в их домишко набивалась почти вся цыганская родня, было весело.

Они пели песни и бывало, пускались в пляс. Зима пролетела быстро. С первой весенней травкой цыгане снялись с насиженного места и тёмной ночью тихо покинули деревню.

Утром Зойка проснулась, а рядом никого нет. В качестве утешения цыган оставил на столе деньги и янтарные бусы.

Саше было уже 15 лет. Он отлично понимал, что детей не в капусте находят, и по какой причине округляется мать. В сентябре она родила ещё одного мальчика-цыганёнка, назвали его Ромкой.

Стёпку определили в детский сад. Школу Саша бросил после восьмого класса. Для продолжения учёбы надо было ехать в интернат в соседнее село, а у него братья на руках. Да, честно сказать, учёба ему не давалась.

В ту же зиму мать привела с вокзала, она там продавала замороженное кругляшами молоко, освободившегося зэка.

Дядя Ваня был добрый и умный, сидел по политической статье. Он прожил с ними 3 года, подремонтировал дом и стайки, заготовил дров, а потом его разыскала жена и он уехал с ней.

После его отъезда родилась девочка Света. Он так никогда и не узнал, что родилась дочь. Так получилось, что именно Саша возился с ребятишками и был главным наставником для них.

В армию его не взяли. Гипертония. Ему выписали для постоянного приёма таблетки. Саша выучился на тракториста и работал в родном колхозе.

Однажды мать объявила, что устала от непосильного деревенского труда, как раз начали выдавать паспорта колхозникам. Она завербовалась на рыболовецкую плавбазу и укатила в Находку.

— Кукушка, как есть кукушка, бросила всех своих кукушат на сына, разве так можно? — возмущались деревенские бабы.

Саша остался с детьми. Стёпа и Ромка учились в школе, Света ещё ходила в садик. Всех надо было накормить, обстирать, одеть, обуть.

Мать раза два переводила деньги, а потом пропала, ни писем, ни денег. Тяжко было, но выручало своё хозяйство: куры, свиньи, огород.

Появилась у Саши девушка Надя, но посмотрела на его жизнь и поняла, что ей в ней места нет. Уехала Надя учиться в город и там вышла замуж.

А Саша всю свою жизнь посвятил братьям и сестре. Всех вырастил, выучил: Стёпа закончил медучилище и работал фельдшером на «скорой» в городе.

Ромка после армии остался на Дальнем Востоке, но старался как можно чаще приезжать к брату. Света закончила пединститут и вернулась назад в деревню работать в школе, вышла замуж, родила двух девочек.

Саша пытался разыскать мать, но не смог, а потом она неожиданно приехала сама. Приехала больная и постаревшая. Сын не сразу узнал её, а вскоре, у неё случился инсульт. Она ещё прожила два года, с трудом передвигаясь по дому и тихо угасла.

Александру было 65 лет, когда в деревню вернулась Надя. Она овдовела. С детьми не заладилось. Сын привёл невестку. Невестка и направила её на родину, тесно стало жить со свекровью.

Старый Надин дом совсем развалился и Саша забрал её к себе. Они стали жить вместе, им хорошо и спокойно вдвоём.

В прошлом году летом у Александра был юбилей 70 лет. Приехали братья с жёнами и детьми, сестра Света с Надеждой организовали стол. Братья и сестра в который раз сказали ему спасибо за всё, всё, всё!

Автор: Наталья Сергеевна

Из сети

Поделиться с друзьями:

Моя настоящая семья. Рассказ Олега Букача

размещено в: Деревенские зарисовки | 0

Моя настоящая семья

Когда были живы бабушка с дедом, я думал, что они – моя основная семья.

Почему? Да потому что мама всё время занималась вопросами трудоустройства матерей, оставшихся без поддержки родственников. Была она социальным каким-то там работником. А папа…

Папа был у нас в семье творческой натурой и всё время искал себя то в живописи, то в театре, то ещё в чём-то и как-то так постепенно растворился в необъятном море жизни человеческой.

Мама меня любила. Но любила как-то истерично, набегами. Раз в неделю она приезжала к нам с дедом и бабушкой, привозила еду и подарки.

Залпом (мощным!) целовала меня. Потом «столовалась», как говорила бабушка, то есть, обедала, пила с дедом водку, лихо запрокидывая голову (бабушка при этом глаза опускала в стол и разглаживала скатерть перед собою), фонтанировала идеями и словами и – исчезала.

Опять на неделю или даже больше, если случалась запарка на работе. А мы с «родителями» оставались, чтобы дальше жить, тихо и степенно, с бабушкиным огородом, с дедовыми походами в лес и бесконечными их с бабушкой «философическими беседами» о прожитом.

Бабушка моя была величава и, как я понимаю сейчас,- прекрасна. Большая, с роскошными до старости волосами, которые она еженедельно после бани расчёсывала полукруглым гребнем, который ей ещё мать подарила.

А дед был сух в кости, подборист, невероятно живописен паутиной морщин, которые начинались на лбу и убегали по шее за ворот рубахи, всегда, стараниями бабушки, чистой и отглаженной.

Кого я любил больше? До сих пор сказать не могу, потому что они для меня были неким монолитным единством, от которого пахло борщом и папиросами, молоком и пОтом, нашим двором и лесом.

Когда я просыпался утром, то первое, что видел, — это скульптурный дедов лик, низко-низко надо мною склонившийся. А губы его, сухие и жаркие всегда, шептали, как только я открывал глаза: — Встава-а-а-й, Колюшка. Баушка уже пышек с чесноком напекла.

А нас с тобою в лесу ёжик ждёт, чтобы новые истории рассказать. Потом дед целовал меня как-то вскользь, едва коснувшись губами моей щеки и прижавшись потом своей, плохо бритой.

А я хныкал, уже тогда понимая, что это и есть счастье: — Не-е-е, деда-а-а, не хочу ещё… Спа-а-ать буду… И пышки хочу не с чесноком, а с вареньем.

— Так эт мы мигом, — всполашивался дед, — бауше перезаказ сделаем. И кричал уже в сторону кухни: — Баушка-а-а Маруся, а баушка Маруся! Король наш пышки с вареньем хочет!! Поняла?!.

Через мгновение в дверном проёме показывалось лицо бабушки, которая говорила: — А то что ж, я да не знаю! И варенье, в вазочке, синенькой, уже насторожила. Айдате давайте!..

Когда я умывался, то они оба рядом стояли, и бабушка держала полотенце, а дед осуществлял слабые попытки вырвать его из «еёшных» рук.

Потом мы ели. Мы с дедом. Потому что бабушка за стол не садилась, а хлопотала вокруг, создавая уют и придавая значимость процессу, когда мужчины в доме едят.

Затем мы с дедом из-за стола вставали и говорили, скупо (по-мужски!) хваля нашу хозяйку: — Наелись мы, мать… — Ага, баушка!..

И выходили покурить во двор. Курил, конечно, дед, а я сидел с ним рядом, жался боком к нему, косился на него и руки укладывал на коленках так же, как он.

— Ну, ты как? Готов жить на сегодня? – дед спрашивал. Я степенно отвечал, но не сразу: — Ага…

Мы вставали с крыльца, плевали (оба, между прочим, потому что после своего плевка дед мне окурок под нос подсовывал!) на окурок, значит, и спрашивали у невидимой баушки, потому что она в доме уже посудой гремела: — Тебе, мать, ничё не надо пока? А то мы тада пойдём, в лес сходим.

— Ага, баб!..

Из недр дома раздавалось: — Идите уж, а я пока подумаю, чем вас на день озадачить!..

Мы с дедом брали (дед брал) плетёные корзины (большую для него и маленькую, почти игрушечную – дед для меня сплёл).

Шли в лес, где он рассказывал мне, почему у дятла голова красная, почему у сосны иголки длиннее, чем у ёлки, почему мама редко приезжает, почему ёжики, когда их в руки берёшь, «пыхают», почему папа куда-то подевался, почему у маслят шляпки «сопливые», почему бабушка у нас такая красивая, а дед… «не сильно» (это он сам так говорил).

К обеду, когда уже и в лесу жарко становилось, мы домой возвращались. И обязательно с трофеями: грибами ли, ягодами, травами, которые в чай кладут, душистыми.

Бабушка опять нас кормила, а потом укладывала меня в сенях, где было прохладно, на топчане, чтобы «кусочки обедишные улеглись», спать.

Дед же накрывал своим душистым старым тулупом и сидел рядом до тех пор, пока… пока… … пока не прилетала гигантская птица с синими глазами, смотрела на меня и спрашивала: «Ты, Николаша, хорошо ли сегодня вёл себя? Не огорчил ли деда с баушкой?» Я честно, во все глаза на неё смотрел… и просыпался…

А тут – баушка: уже молоко в кружку с маками налила и большой кусок хлеба, белого, который утром вместе с пышками испекла, рядом положила.

А потом… потом мы с дедом что-нибудь во дворе или в доме делаем, а баушка идёт в огород «поглядеть, всё ли там ладно». Заодно и прополет грядки, и польёт чего-нибудь, и ещё чего-то там поделает.

Мы с дедом работаем, потому что понимаем: «мужчинские дела в доме должны мужики делать, а бабьи – баушка».

Сейчас я уже старше, чем были мои дед с бабушкой тогда. И у меня – инфаркт. Лежу после операции в больнице. Лежу вот и думаю: если бы не было их в моей жизни, то и жить дальше, наверное, не стоило бы…

Олег Букач

09.07.2021

Поделиться с друзьями:

И такой человек, как она, нужен. Рассказ Георгия Жаркого

размещено в: О добрых людях | 0

И такой человек, как она, нужен.

Очень давно – сразу после школы – молодая тогда девочка — пошла работать в больницу санитаркой. Обязанности известные – держать в чистоте помещения.

Затем у нее дел прибавилось: она стала, как говорится, «обрабатывать» лежачих. Тех, у кого не только тело страдает. Но и душа.

Потому что они не могут за собой ухаживать. И опрелости, и пролежни. И она научилась помогать. Причем мягко и деликатно. И видно было лежачему несчастному человеку, что ей нетрудно. И он понимал, что его жалеют. Ему помогают.

Трудно это сформулировать. Но некоторые люди очень хорошо чувствуют: по обязанности им помогают, или по душе.

А она приходила – по обязанности. Потому что работа такая, а делала по душе. А те, кто сам не может себя обслуживать, кто не в состоянии своим телом управлять – особо это чувствуют.

Грязную деликатную работу не каждый «по душе» будет выполнять. Только тот, кто чувствует боль другого, а еще его стеснительность. И умеет себя правильно поставить.

Я читал, что раньше – в некоторых монастырях – были такие монашки. Они «специализировались» по уходу за несчастными, которые не владеют своим телом.

А она работала и работала. Комнату снимала. У нее не было родных. Никого не было. Так и работала. Зарплата маленькая. Заплатит за жилье. И что-нибудь на прожитье. Питание там – в больнице.

И вся сознательная жизнь – много-много лежачих обессиленных людей. Почти все имена их – забыты. Потому что много их, имен.

Она не употребляет разных философских выражений о смысле жизни. И не пытается найти разумную аргументацию, чтобы себя объяснить. Даже самой себе объяснить.

Нет. Живет здесь и сейчас. Чистое всегда нужно Надо идти. Там люди лежат. Так, как они лежат на поле сражения. Лежат и страдают, так как они не могут встать и уйти.

Они – через боль – ждут, что придут, что подойдут, уберут, сменят белье. И не поморщатся. И что-нибудь ласковое скажут. Утешить сумеют.

Поэтому и надо идти. Она знает, что если она не пойдет, то кому-то какое-то время плохо будет.

Смотришь на нее и о многом подумаешь. Особенно на ее руки — когда смотришь. Старые сморщенные руки. Человеку восемьдесят.

А она все работает. И у нее силы есть.

Нам приятно слышать, как престарелая артистка рассказывает о себе, что она не может без сцены. И без зрителей.

Многие престарелые артистки чувствуют нравственный долг перед зрителем. Как, например, Раневская, когда гениально играла в спектакле «А дальше тишина». Играла так, что люди плакали в зале.

Вот и она – когда ухаживает за теми, которые не могут пошевелиться, тоже отдает себя всю. И они иногда плачут – от благодарности к ней.

Все знают, что иногда и родные люди не придут. Не приедут и не помогут. А если и придут, то запросто накричат на бессильного человека. Потому что у них, видите ли, «нервы».

А она приходит. И все делает деликатно, даже нежно. С какими-то присказками. Типа, потерпи, дорогой мой, еще немного, дорогая моя. Вот видишь – все и закончилось.

А это значит, что ты хорошо-хорошо спать будешь. А завтра я с самого утра к тебе подойду. Ты только не волнуйся. Понимаешь?

И человек через слезы на нее посмотрит. И кивнет, если сможет кивнуть. Это же тоже артистка. Немного иначе, но тоже артистка. 

В кармане рабочего халата всегда лежат обыкновенные недорогие конфетки. Редко – иногда – к лежачему могут привести ребенка. Мало ли?

Иногда приводят. Ребенок может испугаться. Глазки у него тогда делаются неподвижными. А она подойдет, погладит ласково по головке, и конфетку из кармана достанет.

И такой человек, как она, нужен. И тому, кто жил в нужде и в бедности. И тому, кто как сыр в масле катался, объехал весь мир и все видел.

Всем – потому что все равны перед неподвижностью. Все несчастны одинаково, когда управлять своим телом не могут. И сразу пропадает высокомерие, гордость надутая сдувается.

Подойдет старушка и скажет: «Ничего, миленький. Ничего. Я вот сейчас все это уберу, и тебе сухо будет. Хорошо тебе будет. Ты и поспишь спокойно».

Георгий Жаркой

Поделиться с друзьями: