




Кукушкины дети
Саша понимал, что как сын он должен любить мать. Она дала ему жизнь и всё такое… но он не любил её. Жалеть жалел, а любить нет, не мог.
В детстве у него была мечта уехать в город, выучиться на машиниста тепловоза, ездить по всей стране, чтобы впереди бежали рельсы и сходились где-то там за горизонтом… ему казалось, что именно там за горизонтом и начинается интересная жизнь.
Мечта так и осталась мечтой. Саша никуда не уехал. Его мать Зоя, или как её звали в деревне, Зойка, без него совсем бы пропала…
У Саши не было отца, и отчима тоже не было. В деревне его называли солдатским сыном, когда подрос он понял из разговоров взрослых, что когда -то на уборочную приезжали солдаты, один из них и стал его отцом.
Саше было 12 лет когда мать родила брата Стёпку. Кто Стёпкин отец осталось тайной. Деревенские кумушки подозревали уполномоченного, который был командирован в сельсовет для поднятия общего культурного уровня. Недели две он читал лекции в клубе об искусстве и политике, а потом уехал.
Мать у Саши была хороша собой, весёлая и неунывающая. Она работала дояркой, уходила рано утром, прибегала к обеду, потом снова на вечернюю дойку. Стёпка оставался под его присмотром. Бабушки у них не было.
Наверное, у Саши было врождённое чувство ответственности. Он ни разу не бросил Стёпку одного, хоть, порой, очень хотелось сбегать искупаться на речку или поиграть в лапту с друзьями. Стёпка у него никогда не кричал от голода. Саша во время кормил его из соски молоком, которое сдаивала мать перед уходом.
Да, и дома дел хватало, надо было матери помогать.
— Потерпи, сынок, вот Стёпка подрастёт немного отдадим его в садик, тебе будет полегче, — говорила мать. Стёпка был послушным и тихим, Саше было с ним легко. Пока Саша был в школе с братом сидела старуха Мировна. Незаметно пролетели два года.
Однажды, ближе к зиме привезли в деревню то ли цыганскую семью, то-ли табор, поди пойми их. Забрали прямо с городского железнодорожного вокзала. Была установка партии и правительства перевести цыган на осёдлый образ жизни.
Отдали им под жильё большой пустующий дом. Мужики сразу предупредили их, к местным девушкам не приставать, но они и не приставали к девушкам.
Зойка была не девушка и к ней довольно-таки быстро подселился молодой представитель цыганского племени. Он на лошади корма на ферму подвозил, там они и познакомились. По вечерам в их домишко набивалась почти вся цыганская родня, было весело.
Они пели песни и бывало, пускались в пляс. Зима пролетела быстро. С первой весенней травкой цыгане снялись с насиженного места и тёмной ночью тихо покинули деревню.
Утром Зойка проснулась, а рядом никого нет. В качестве утешения цыган оставил на столе деньги и янтарные бусы.
Саше было уже 15 лет. Он отлично понимал, что детей не в капусте находят, и по какой причине округляется мать. В сентябре она родила ещё одного мальчика-цыганёнка, назвали его Ромкой.
Стёпку определили в детский сад. Школу Саша бросил после восьмого класса. Для продолжения учёбы надо было ехать в интернат в соседнее село, а у него братья на руках. Да, честно сказать, учёба ему не давалась.
В ту же зиму мать привела с вокзала, она там продавала замороженное кругляшами молоко, освободившегося зэка.
Дядя Ваня был добрый и умный, сидел по политической статье. Он прожил с ними 3 года, подремонтировал дом и стайки, заготовил дров, а потом его разыскала жена и он уехал с ней.
После его отъезда родилась девочка Света. Он так никогда и не узнал, что родилась дочь. Так получилось, что именно Саша возился с ребятишками и был главным наставником для них.
В армию его не взяли. Гипертония. Ему выписали для постоянного приёма таблетки. Саша выучился на тракториста и работал в родном колхозе.
Однажды мать объявила, что устала от непосильного деревенского труда, как раз начали выдавать паспорта колхозникам. Она завербовалась на рыболовецкую плавбазу и укатила в Находку.
— Кукушка, как есть кукушка, бросила всех своих кукушат на сына, разве так можно? — возмущались деревенские бабы.
Саша остался с детьми. Стёпа и Ромка учились в школе, Света ещё ходила в садик. Всех надо было накормить, обстирать, одеть, обуть.
Мать раза два переводила деньги, а потом пропала, ни писем, ни денег. Тяжко было, но выручало своё хозяйство: куры, свиньи, огород.
Появилась у Саши девушка Надя, но посмотрела на его жизнь и поняла, что ей в ней места нет. Уехала Надя учиться в город и там вышла замуж.
А Саша всю свою жизнь посвятил братьям и сестре. Всех вырастил, выучил: Стёпа закончил медучилище и работал фельдшером на «скорой» в городе.
Ромка после армии остался на Дальнем Востоке, но старался как можно чаще приезжать к брату. Света закончила пединститут и вернулась назад в деревню работать в школе, вышла замуж, родила двух девочек.
Саша пытался разыскать мать, но не смог, а потом она неожиданно приехала сама. Приехала больная и постаревшая. Сын не сразу узнал её, а вскоре, у неё случился инсульт. Она ещё прожила два года, с трудом передвигаясь по дому и тихо угасла.
Александру было 65 лет, когда в деревню вернулась Надя. Она овдовела. С детьми не заладилось. Сын привёл невестку. Невестка и направила её на родину, тесно стало жить со свекровью.
Старый Надин дом совсем развалился и Саша забрал её к себе. Они стали жить вместе, им хорошо и спокойно вдвоём.
В прошлом году летом у Александра был юбилей 70 лет. Приехали братья с жёнами и детьми, сестра Света с Надеждой организовали стол. Братья и сестра в который раз сказали ему спасибо за всё, всё, всё!
Автор: Наталья Сергеевна
Из сети


Моя настоящая семья
Когда были живы бабушка с дедом, я думал, что они – моя основная семья.
Почему? Да потому что мама всё время занималась вопросами трудоустройства матерей, оставшихся без поддержки родственников. Была она социальным каким-то там работником. А папа…
Папа был у нас в семье творческой натурой и всё время искал себя то в живописи, то в театре, то ещё в чём-то и как-то так постепенно растворился в необъятном море жизни человеческой.
Мама меня любила. Но любила как-то истерично, набегами. Раз в неделю она приезжала к нам с дедом и бабушкой, привозила еду и подарки.
Залпом (мощным!) целовала меня. Потом «столовалась», как говорила бабушка, то есть, обедала, пила с дедом водку, лихо запрокидывая голову (бабушка при этом глаза опускала в стол и разглаживала скатерть перед собою), фонтанировала идеями и словами и – исчезала.
Опять на неделю или даже больше, если случалась запарка на работе. А мы с «родителями» оставались, чтобы дальше жить, тихо и степенно, с бабушкиным огородом, с дедовыми походами в лес и бесконечными их с бабушкой «философическими беседами» о прожитом.
Бабушка моя была величава и, как я понимаю сейчас,- прекрасна. Большая, с роскошными до старости волосами, которые она еженедельно после бани расчёсывала полукруглым гребнем, который ей ещё мать подарила.
А дед был сух в кости, подборист, невероятно живописен паутиной морщин, которые начинались на лбу и убегали по шее за ворот рубахи, всегда, стараниями бабушки, чистой и отглаженной.
Кого я любил больше? До сих пор сказать не могу, потому что они для меня были неким монолитным единством, от которого пахло борщом и папиросами, молоком и пОтом, нашим двором и лесом.
Когда я просыпался утром, то первое, что видел, — это скульптурный дедов лик, низко-низко надо мною склонившийся. А губы его, сухие и жаркие всегда, шептали, как только я открывал глаза: — Встава-а-а-й, Колюшка. Баушка уже пышек с чесноком напекла.
А нас с тобою в лесу ёжик ждёт, чтобы новые истории рассказать. Потом дед целовал меня как-то вскользь, едва коснувшись губами моей щеки и прижавшись потом своей, плохо бритой.
А я хныкал, уже тогда понимая, что это и есть счастье: — Не-е-е, деда-а-а, не хочу ещё… Спа-а-ать буду… И пышки хочу не с чесноком, а с вареньем.
— Так эт мы мигом, — всполашивался дед, — бауше перезаказ сделаем. И кричал уже в сторону кухни: — Баушка-а-а Маруся, а баушка Маруся! Король наш пышки с вареньем хочет!! Поняла?!.
Через мгновение в дверном проёме показывалось лицо бабушки, которая говорила: — А то что ж, я да не знаю! И варенье, в вазочке, синенькой, уже насторожила. Айдате давайте!..
Когда я умывался, то они оба рядом стояли, и бабушка держала полотенце, а дед осуществлял слабые попытки вырвать его из «еёшных» рук.
Потом мы ели. Мы с дедом. Потому что бабушка за стол не садилась, а хлопотала вокруг, создавая уют и придавая значимость процессу, когда мужчины в доме едят.
Затем мы с дедом из-за стола вставали и говорили, скупо (по-мужски!) хваля нашу хозяйку: — Наелись мы, мать… — Ага, баушка!..
И выходили покурить во двор. Курил, конечно, дед, а я сидел с ним рядом, жался боком к нему, косился на него и руки укладывал на коленках так же, как он.
— Ну, ты как? Готов жить на сегодня? – дед спрашивал. Я степенно отвечал, но не сразу: — Ага…
Мы вставали с крыльца, плевали (оба, между прочим, потому что после своего плевка дед мне окурок под нос подсовывал!) на окурок, значит, и спрашивали у невидимой баушки, потому что она в доме уже посудой гремела: — Тебе, мать, ничё не надо пока? А то мы тада пойдём, в лес сходим.
— Ага, баб!..
Из недр дома раздавалось: — Идите уж, а я пока подумаю, чем вас на день озадачить!..
Мы с дедом брали (дед брал) плетёные корзины (большую для него и маленькую, почти игрушечную – дед для меня сплёл).
Шли в лес, где он рассказывал мне, почему у дятла голова красная, почему у сосны иголки длиннее, чем у ёлки, почему мама редко приезжает, почему ёжики, когда их в руки берёшь, «пыхают», почему папа куда-то подевался, почему у маслят шляпки «сопливые», почему бабушка у нас такая красивая, а дед… «не сильно» (это он сам так говорил).
К обеду, когда уже и в лесу жарко становилось, мы домой возвращались. И обязательно с трофеями: грибами ли, ягодами, травами, которые в чай кладут, душистыми.
Бабушка опять нас кормила, а потом укладывала меня в сенях, где было прохладно, на топчане, чтобы «кусочки обедишные улеглись», спать.
Дед же накрывал своим душистым старым тулупом и сидел рядом до тех пор, пока… пока… … пока не прилетала гигантская птица с синими глазами, смотрела на меня и спрашивала: «Ты, Николаша, хорошо ли сегодня вёл себя? Не огорчил ли деда с баушкой?» Я честно, во все глаза на неё смотрел… и просыпался…
А тут – баушка: уже молоко в кружку с маками налила и большой кусок хлеба, белого, который утром вместе с пышками испекла, рядом положила.
А потом… потом мы с дедом что-нибудь во дворе или в доме делаем, а баушка идёт в огород «поглядеть, всё ли там ладно». Заодно и прополет грядки, и польёт чего-нибудь, и ещё чего-то там поделает.
Мы с дедом работаем, потому что понимаем: «мужчинские дела в доме должны мужики делать, а бабьи – баушка».
Сейчас я уже старше, чем были мои дед с бабушкой тогда. И у меня – инфаркт. Лежу после операции в больнице. Лежу вот и думаю: если бы не было их в моей жизни, то и жить дальше, наверное, не стоило бы…
Олег Букач
09.07.2021


И такой человек, как она, нужен.
Очень давно – сразу после школы – молодая тогда девочка — пошла работать в больницу санитаркой. Обязанности известные – держать в чистоте помещения.
Затем у нее дел прибавилось: она стала, как говорится, «обрабатывать» лежачих. Тех, у кого не только тело страдает. Но и душа.
Потому что они не могут за собой ухаживать. И опрелости, и пролежни. И она научилась помогать. Причем мягко и деликатно. И видно было лежачему несчастному человеку, что ей нетрудно. И он понимал, что его жалеют. Ему помогают.
Трудно это сформулировать. Но некоторые люди очень хорошо чувствуют: по обязанности им помогают, или по душе.
А она приходила – по обязанности. Потому что работа такая, а делала по душе. А те, кто сам не может себя обслуживать, кто не в состоянии своим телом управлять – особо это чувствуют.
Грязную деликатную работу не каждый «по душе» будет выполнять. Только тот, кто чувствует боль другого, а еще его стеснительность. И умеет себя правильно поставить.
Я читал, что раньше – в некоторых монастырях – были такие монашки. Они «специализировались» по уходу за несчастными, которые не владеют своим телом.
А она работала и работала. Комнату снимала. У нее не было родных. Никого не было. Так и работала. Зарплата маленькая. Заплатит за жилье. И что-нибудь на прожитье. Питание там – в больнице.
И вся сознательная жизнь – много-много лежачих обессиленных людей. Почти все имена их – забыты. Потому что много их, имен.
Она не употребляет разных философских выражений о смысле жизни. И не пытается найти разумную аргументацию, чтобы себя объяснить. Даже самой себе объяснить.
Нет. Живет здесь и сейчас. Чистое всегда нужно Надо идти. Там люди лежат. Так, как они лежат на поле сражения. Лежат и страдают, так как они не могут встать и уйти.
Они – через боль – ждут, что придут, что подойдут, уберут, сменят белье. И не поморщатся. И что-нибудь ласковое скажут. Утешить сумеют.
Поэтому и надо идти. Она знает, что если она не пойдет, то кому-то какое-то время плохо будет.
Смотришь на нее и о многом подумаешь. Особенно на ее руки — когда смотришь. Старые сморщенные руки. Человеку восемьдесят.
А она все работает. И у нее силы есть.
Нам приятно слышать, как престарелая артистка рассказывает о себе, что она не может без сцены. И без зрителей.
Многие престарелые артистки чувствуют нравственный долг перед зрителем. Как, например, Раневская, когда гениально играла в спектакле «А дальше тишина». Играла так, что люди плакали в зале.
Вот и она – когда ухаживает за теми, которые не могут пошевелиться, тоже отдает себя всю. И они иногда плачут – от благодарности к ней.
Все знают, что иногда и родные люди не придут. Не приедут и не помогут. А если и придут, то запросто накричат на бессильного человека. Потому что у них, видите ли, «нервы».
А она приходит. И все делает деликатно, даже нежно. С какими-то присказками. Типа, потерпи, дорогой мой, еще немного, дорогая моя. Вот видишь – все и закончилось.
А это значит, что ты хорошо-хорошо спать будешь. А завтра я с самого утра к тебе подойду. Ты только не волнуйся. Понимаешь?
И человек через слезы на нее посмотрит. И кивнет, если сможет кивнуть. Это же тоже артистка. Немного иначе, но тоже артистка.
В кармане рабочего халата всегда лежат обыкновенные недорогие конфетки. Редко – иногда – к лежачему могут привести ребенка. Мало ли?
Иногда приводят. Ребенок может испугаться. Глазки у него тогда делаются неподвижными. А она подойдет, погладит ласково по головке, и конфетку из кармана достанет.
И такой человек, как она, нужен. И тому, кто жил в нужде и в бедности. И тому, кто как сыр в масле катался, объехал весь мир и все видел.
Всем – потому что все равны перед неподвижностью. Все несчастны одинаково, когда управлять своим телом не могут. И сразу пропадает высокомерие, гордость надутая сдувается.
Подойдет старушка и скажет: «Ничего, миленький. Ничего. Я вот сейчас все это уберу, и тебе сухо будет. Хорошо тебе будет. Ты и поспишь спокойно».
Георгий Жаркой
