У меня был инфаркт однажды, я лежал в квартире своей знакомой в Нью-Йорке, и двигаться мне нельзя было. Я лежал после инфаркта.
И у нее была кошка. Естественно, мне пришлось ее наблюдать с большей степенью концентрации, чем это происходит обычно.
Я смотрел на эту кошку и мне пришло в голову, что какую бы кошка позу ни принимала, чем бы она ни занималась, даже когда она, скажем, делает «кака», — она всё равно грациозна. То есть нет положения, в котором кошка была бы неграциозна.
И я подумал, что, скажем, если мы возьмем самой замечательной красоты существо, например ту же Мерилин Монро, — всё равно в каком-то положении она окажется немножко неуклюжей, если с какого-то угла, — скажем, если она завязывает ботиночек.
Я подумал: «Откуда же наши эстетические стандарты, стандарты красоты, если кошка им удовлетворяет на 100%, а человеческое существо — на 70?».
То есть что тебе кошка говорит: «Либо ты на меня обращаешь всё свое внимание, 100%, либо я пошла в другое место». И этот взгляд, абсолютизм этот кошачий, мне ужасно нравится.
Ну вот и всё. Остался Василий один. Лукинична-то, хозяйка его, ушла туда, откуда не возвращаются. Там, значит, поджидать его станет.
Ну а ему пока надобно здесь побыть, за домишком присмотреть, Лукинична во всём порядок любила. Да и что там за домишком! Вся деревня тепереча на нём.
Когда ещё был Василий маленьким котёнком, на тонких, шатающихся лапках, была эта деревня знатная. Народу в ней много жило. И Емекеевы, и Гостинцевы, и Мешалкины, да всех не перечислить.
Ребятишек полно было, на улице всегда шум и гам, весёлая возня. Да и к Лукиничне внуки городские понаедут на каникулы, вот радость баушке!
И Василию удовольствие, мяска кинут, молочка нальют, за ушком почешут, потискают. Зимой сугробы, бывало, наметало по самую крышу, а ребятишкам всё нипочём.
Катаются с горки на санках, хохочут, снежных баб лепят, крепости строят, все в снегу, одни щёки красные торчат из-под шапки ушанки.
Весной опять же забава — ручьи потекли, зажурчали, заводь строить пора, кораблики пускать. Штаны мокрые, матери бранятся…
Летом да осенью и вовсе благодать, много развлечений у детворы. Да…
А Лукинична его добрая хозяйка была, привольно Василию жилось у неё. Пока маленьким был, так Лукинична далёко его не отпускала, выйдут вместе во двор, она сядет на крылечко, а его на травку пустит.
Мурава на дворе росла густая да пышная, изумрудная прям. Топает Василий туда-сюда, набегается, устанет, да к Лукиничне на колени заберётся, уснёт.
Как подрос Василий, так уж и сам начал хозяйничать, выйдет из избы, прыгнет на забор и поглядывает свысока на прохожих.
Вон Егорыч за хлебом потопал в сельпо, вон тётка Луша с тёткой Зиной языками сцепились у палисада, обсуждают что-то, вон Наташка-егоза по ягоды побежала, размахивая плетёной корзинкой, вон Саныч лошадку запряг, поехал куда-то на телеге.
Как окреп да возмужал Василий, так стал уже и соседских котов пошугивать. Чтоб знали, значит, что тут его, Василия, территория.
Рыжего Барсика гонял, чёрного Тимошку рвал так, что клочья летели. Ну и самому доставалось, конечно, а как без этого. Вон уши-то драные так и остались с той поры, на память о друзьях-товарищах, о боях-пожарищах…
Эх, а как вечером выйдет дед Михей на завалинку, да как растянет свою гармонь, и запоёт она и заплачет. Народ потихоньку подтянется, кружком сядут. Мужики закурят, бабы задумаются, теребя уголки цветастых головных платков.
Дед Михей в войну воевал. И много с их деревни на ту войну ушло, да не все вернулись. Играет гармонь, за сердце берёт, без слов говорит, бабы всплакнут порой, вспоминая былое.
А по воскресеньям Лукинична пироги затевала. С ночи тесто ставила, подмешает да на печь. На ранней зорьке, когда и петухи ещё спят, заводила стряпню.
Пастух стадо погонит, а у них с Лукиничной уж пироги готовы. Дух хлебный плывёт по избе, аромат такой густой, что слышно и за воротами.
Выйдет Лукинична, соседских ребятишек угощать пирожками, а те и рады, уплетают за обе щёки. И Василий тут же трётся об ноги, мурлычет.
А как же, он ведь тоже помогал — муку на лапах по всей избе таскал, яйца по столу катал, творожку успел слизнуть с ватрушки.
Зимним вечером, когда завьюжит за окнами, сядет Лукинична прясть да носки внучатам вязать. Опять Василий помогает — клубок покатать, нитки запутать, спицы лапкой под диван утолкать.
Летом выйдут в огород, Лукинична над грядками в наклон, и Василий опять же тут. Похаживает по меже, поглядывает — не идёт ли где рыжий Барсик. А коль заприметит, так сразу погонит его с огорода.
А после сядет перед хозяйкой, зализывая проплешины на боку, да поглядывает браво на Лукиничну, мол, ну не молодец ли я?
Вечером, как стемнеет, на улицу принимается проситься, встанет на пороге, мяу да мяу. Выпустит его Лукинична, пальцем погрозит, смотри, мол, мне, с утра возвращайся.
Как не вернуться? Лишь солнце взошло, Василий уж на крыльце, в дом просится. А после у соседских кошек сплошь котяты полосатые нарождаются, да мордочки-то широкие — все в отца!
У Василия вон какая голова — тыковкой, да и лапы широкие, крепкие, и сам-то он весь сбитый, как боровичок.
Хороший кот, так Лукинична говорит, поглаживая его шершавой, тёплой рукой по мохнатому боку.
Да вот и годы промчались. Хозяйка постарела. Ноженьки болят, еле ходит с палочкой. Глазоньки выцвели, а раньше, что васильки полевые были.
Да и Василий уже не тот. Мышей в избе ловить да крыс в хлеву уже и сил почти не осталось. На соседских молодых котов издалека с окна поглядывает, товарищей уж и нет давно. Все уходят…
В один из дней и Лукинична слегла. Слегла да больше и не встала. Приехали дети, внуки. Проводили на погост, поминки отвели, да домой собрались.
А Василий тут остался. Нет, люди они хорошие, вы не подумайте ничего. Хотели они его с собой забрать, кыскали, звали, поймать пытались. Да он от них убежал, хоть и тяжело было, лапы старые ломит уже.
Нельзя ему дом покидать. Остался он последний хозяин тут теперича. Вся деревня ушла. И дед Михей, и Саныч, и Зина с Лушей. Молодёжь в города разъехались. Старики своё дожили.
А дому без хозяина никак, ведь он тоже живой, душа в нём. Да и шутка ли, всю жизнь свою кошачью он тут прожил. На Василии теперь вся ответственность.
Ничего, он справится. Покуда сил хватит, присмотрит за домом. А в избу-то он проберётся, есть у него свой тайный лаз через подловку в дом.
Так и весна пролетела и лето прошло. Мышковал мало-помалу. На погост бегал, недалёко он, можно дойти, Лукиничну навещал.
По ночам из окна на звёзды смотрел. Днём во дворе грелся на солнышке. Жил. И вот осень наступила. Рябина под окнами яркими гроздьями расцвела, клёны в палисаднике разноцветным ковром землю укрыли, похолодало, по ночам морозец уже подмораживал.
Стал чуять Василий, что пора. Пришло его время. Вчерась Лукинична ему во сне привиделась, всё за ухом чесала да приговаривала: — Припасла я тебе, Васенька, душа моя, молочка да рыбки кусочек, скоро свидимся. Уж так хорошо во сне было, что и просыпаться не хотелось.
Утром обошёл Василий не спеша свои владения, заглянул во все углы, обнюхал старый дом. Прощался. После обеда вышел на крылечко, улёгся. Солнышко сегодня не видать, совсем зябко. Ну ничего, скоро хозяйка его обогреет, приголубит как прежде на своих коленях.
Интересно, болят ли они у неё теперь там? А его лапы будет ли также ломить перед непогодой? Скоро узнаем. Может и глаза снова сделаются зоркими, и сможет он ловить райских воробьёв.
* * *
Вечерело. Опускались на деревню сумерки. Пусто было в живых некогда избах, не светились радостно окошки, не вился дымок над печными трубами.
На крылечке, прикрыв глаза, лежал старый облезлый кот, последний хозяин этих мест. Первый снежок, летящий с небес, не таял на его боку с проплешиной…
Дед Мирон проснулся в отвратительном настроении и с больной головой. Дед Мирон вчера перебрал. Причина была более чем уважительная.
Вчера зарезали свинью. Жена Ксения накрыла стол, на свеженину были приглашены ближайшая соседка Клавдия и ее муж Егор, который был большой специалист по забою поросят.
Шел 1986 год. Мясо в поселковом магазине по талонам, один килограмм на человека в месяц, поэтому решено было мясо продать.
Сало Клавдия засолила в деревянной кадушке на веранде и оно тоже предназначалось на продажу. Нужны были деньги, помочь дочке Нине собрать внуков в школу.
Дочка одна без мужа билась со своими пацанами Васькой и Петькой, десяти и восьми лет от роду. Мужик ее сначала пил и дрался, а потом и вовсе «слинял» на свою родину и ни ответа от него ни привета, а тем более алиментов или другой материальной помощи не предвиделось ни в ближайшем, ни в отдаленном будущем.
Мирон знал, что у Ксении припрятана самогонка, вчера хоть и хорошо выпили, но не всю же. Не любил Мирон клянчить у жены, но положение, то есть самочувствие было критическим.
Попытался. Ничего не вышло, ни денег на чекушку не дала, ни тем более тайну схрона самогона не раскрыла, кремень, а не баба!
-Хоть вешайся!-, в сердцах ляпнул Мирон.
-Ага, веревку не забудь намылить!- посоветовала сердобольная супруга и удалилась в огород собирать огурцы.
Вот, ведь какая бессердечная баба, не пожалела… вот я тебе сейчас устрою.
Обиженный Мирон решил напугать бессердечную супругу. Мирон нашел тонкую веревку, привязал сзади к брюкам, пропустил под рубахой, вытянул через ворот, привязал конец к балке на потолке веранды, а с другого конца веревки сладил петлю и накинул себе на шею, «повесился» одним словом.
Повисел Мирон минут двадцать, надоело, хотел уже пойти попить кваску, да полежать. Строптивую супругу пугать расхотелось, но тут принесла нелегкая соседку Клавдию.
Клавдия ступила на веранду, увидела Мирона и заревела благим матом. На ее вой прибежала Ксения и тоже заголосила.
К Мирону бабы подойти побоялись, то ли висел он очень натурально, то ли напугались сильно. Ксения побежала в милицию, телефона поблизости не было.
Клавдия осталась сторожить у крыльца, а то вдруг внуки прибегут, да испугаются. У Клавдии первый испуг прошел и решила хитрая баба воспользоваться моментом и слямзить кусок сала из кадушки.
Мирон такое безобразие вытерпеть не смог.
-Клавдия , положи сало на место-, пробасил из петли висельник.
Клавдия испугалась пуще прежнего, кинулась со всех ног убегать, упала на крыльце, подвернула ногу. Нога посинела и в один момент распухла. Клавдия выла белугой.
Мирон видит дело неладно и снова затих. На крики и стоны Клавдии прибежал ее муж Егор, он помог ей подняться и повел домой. Она же, зараза, так и унесла кусок сала в кармане своего необъятного фартука.
Мирон начал развязывать петлю, но не успел, приехала милиция. На веранду зашли молоденький милиционер, шофер и жена.
Молоденький милиционер начал обрезать веревку, а шофер обхватил Мирона, чтобы не уронить его. Мирон инстинктивно обхватил руками шофера за шею, чтобы не упасть.
Мирон устоял на ногах. Упал шофер, от страха.
Выручка от проданного сала ушла на штраф, который выписала милиция, как сказал молоденький милиционер такое мягкое наказание Мирон получил только, потому, что он фронтовик и имеет боевые награды.
Соседка Клавдия два месяца ходила в гипсе. Шофер три недели отлежал в больнице с приступом стенокардии. Мясо поделили между ними в качестве морального ущерба.
Пить Мирон бросил совсем. Детей собрали в школу, правда, пришлось продать мотоцикл «Урал», который Мирон любил больше, чем себя.
Его купили себе ради развлечения. Субтильное существо на тоненьких, гнутых в разные стороны ножках. Жена, вообще-то, шла за котёнком.
— Чтобы Ваське веселее было, — как она объяснила мужу, который был категорически против.
— Хватит одной бандитской морды в семье, — говорил он и был прав.
Васька был толстый, наглый, сильный и решительный кот. Гроза всех дворовых котов. Благо, что на первом этаже жили. Мужчина выпилил в дверях маленький квадратик. И Васька теперь свободно ходил на свидания, драки, ночные оры и просто подышать воздухом.
Но жене всё казалось мало. Её широкая и общительная душа требовала чего-то ещё. Муж и сам Васька смотрели на неё глазами, полными непонимания и возмущения: — И на кой нам этот котёнок? – думал Васька, — Кто будет с ним возиться? Я всегда занят. Кто его будет учить жизни?
Эта – она вообще, не от мира сего. Муж ейный – он, в принципе, ничего, но смурной какой-то, и со всем всегда соглашается – не мужик!
Короче говоря. Принесла она домой совсем не котёнка, а собачку. Ну, как собачку…
Васька сперва решил, что это крыса.
— Господя, — подумал он.
— Это что за существо? Что за ужас? Может, новая разновидность хорьков или жаба какая?
Существо долго кашляло, старалось, старалось и гавкнуло! Но так тоненько и тихо, что сумел услышать это только Васька. Существо от натуги уписалось, и жена, издавая звуки сюсюканья и восхищения, стала вытирать пол тряпкой.
— Это тебе, Васька, подарок, — сказала женщина и улыбнулась умильно.
— Ничего себе! — подумал он.
— Да этот ходячий ужас, никак, собака. Новая крысиная разновидность, — решил Васька.
— Страшно дорогая, наверное. Могли бы, вместо этого ужаса, домик мне новый купить. От домика польза есть, а вот от этой крысы польза какая? Ну, делать нечего.
Теперь муж, матеря всё на свете, выгуливал крысиную собаку. Он был большой нелюбитель с собаками гулять.
А кто любитель, дамы и господа? Хотя, может, и найдутся такие странные люди, рассуждал Васька, стараясь держаться подальше от мужика с крысой на поводке. Не дай Бог, дворовые коты подумают, что я имею к ним отношение, думал он и оглядывался.
Но ничего не поделаешь. Мужик предпринял ход конём. Он купил вкусные кошачьи консервы и, пользуясь Васькиной неустойчивостью ко всяким вкусностям, подманил-таки его.
Теперь Васька гулял вместе с крысиной собакой и мужем. Он, надувшись и ощетинившись, смотрел на котов и кошек, которые за мусорными баками покатывались со смеху, и мечтал…
Он мечтал, как вырвется ночью и задаст трёпку всем подряд. И мусорным бакам тоже! За такими приятными мыслями, позор гуляния с кашляющей крысой уже не казался ему Божьим наказанием за грехи.
Тем более, что новая баночка консервов раздражающе пахла из кармана растянутых треников мужчины.
Между тем, крысиная собака почему-то приняла Ваську не как кота, а как своего любимого родственника. Скандальный, бесконечно лающий пёсик-убожество оказался страшно привязчивым и добрым существом. Он всё время старался залезть на Ваську и облизать того. Что доставляло коту, над которым итак все смеялись, дополнительные душевные страдания.
Но во дворе гуляли и другие собаки. Особенно большой проблемой был Стаф, как его звал хозяин. Он был породы амстаф и участвовал в собачьих боях. Нелегальных. Хозяин страшно гордился им и не брезговал спускать с поводка, чтобы показать всем вокруг, кто тут хозяин во дворе и боец.
Перекушенные коты и разорванные уши и лапы других собак ничего для него не значили. Потому что хозяин работал каким-то большим начальником, и управы на него найти не представлялось возможным. А жильцы дома, как назло, были все, как на подбор, люди мирные и спокойные.
Его Васька боялся. Такая себе, машина смерти, которая не понимает, что такое страх и стремится только к одному – убить. Поэтому Васька старался не выходить, если Стаф был во дворе.
Но в этот раз… Глупый хозяин, не смотря на все знаки, которые ему подавал Васька, вывел-таки гулять свою крысиную собаку. Причем в самое неподходящее время. Стафино время.
Мужик, как всегда, уселся на скамейку, вытащив газету, бутылку пива и пачку сигарет. Крысиный пёс, покашляв сперва для порядку, так ему казалось, что он лает, залез на Ваську и стал того тиранить всяко. То есть, облизывал его уши.
Васька осматривался по сторонам. Стесняясь кошек, которые потом будут над ним издеваться, и опасаясь увидеть Стафа
. Но не увидел. Хозяин спустил его с поводка, чтобы тот развлёкся, гоняясь за котами, прятавшимися за мусорными баками.
Но Стаф почему-то сделал стойку и, издав рычание, больше напоминающее автоматную очередь, бросился к крысиной собаке и Ваське! Сразу, так сказать, двух зайцев убить. Не в переносном, а в прямом смысле.
И мужик заметил. Заметил, бросил газету, подхватил свою собачку и, уронив сигарету и опрокинув бутылку с пивом, запрыгнул на скамейку.
Вы представляете себе, дамы и господа? Он решил на скамейке спрятаться от амстафа! Господи, идиот какой, подумал Васька и оглянулся, соображая, на что ему запрыгнуть.
И тут крысиная собачка вдруг дёрнулась и, вырвавшись из рук человека, спрыгнула на землю. Встав впереди Васьки, она расставила в стороны свои кривые и дрожащие лапки, после чего совершенно отчётливо произнесла гав-гав-гав.
Она лаяла на Стафа! Именно это и спасло ей жизнь. Подлетев к ней, привыкший видеть только убегающих котов и собак, пёс затормозил и огорошенно попытался сообразить, что это за существо стоит у него на пути, и кажется, оно даже лает.
Васька схватился бы лапами за голову, если бы умел, и у него было время. Бежать было поздно, некуда, да и нельзя же бросить эту крысиную собаку, вдруг решившую защищать его от Стафа.
Васька выпрыгнул вперёд и, собрав всю влагу у себя во рту, выплюнул её в морду амстафа. Тот, не ожидая такой атаки, опять замер на пару секунд. В его глазах читалась даже какая-то растерянность.
Но это было только вопросом времени. Сейчас он придёт в себя, и первым делом перекусит пополам крысиную собачку и Ваську, а уж после и до хозяина доберётся…
У них было всего каких-то две секунды! Но для кота это очень много времени. Стоя на задних лапах, Васька выпустил на передних все свои когти-крючки и… пять раз проехался по собачьему носу!
Амстаф дико завизжал и, повалившись на асфальт, стал крутиться и бить лапами. Хозяин бросился к нему и стал кричать что-то неразборчивое.
Васька подошел к крысиной собаке, едва стоявшей на своих кривых дрожащих лапках, схватил её зубами за шкирку, поднял в воздух и понёс. К дому
. Мужчина, всё это время простоявший на скамейке, побежал за ними.
А за мусорными баками царило ликование. Кошки и коты танцевали. Они праздновали победу над жестоким убийцей, Стафом. И даже никто не смеялся больше над крысиной собакой.
А одна черно-беленькая кошечка сказала: — Ах, какой брутальный мужчина, этот кот! Видали, как он вот так, лапами? Она продемонстрировала что-то похожее и пошла по направлению к дому, где исчез Васька. Вечером его ожидала награда.
А Ваське было всё равно. Потому что, когда крысиного пёсика помыли и вытерли, а ему отдали положенные консервы, то… Это существо опять залезло ему на голову и стало тиранить всяко, пытаясь укусить за уши и облизывать.
Васька тяжело вздыхал и, сбросив с головы доставучую собаку, прижимал её правой лапой к полу. Та радостно повизгивала и пыталась лизнуть его в морду.
И понаприносят же, думал Васька. Хоть бы, котёнка. Так нет. Всё у них не по-человечески. Он слушал вполуха, как мужик рассказывал своей жене, которая не от мира сего, про Васькин подвиг, и прижимал к себе лапой крысиного пёсика.
Ведь своё, всё же. Хоть и несчастное. А своё.
— Ну, иди. Иди уже. Можешь полежать на мне. И Васька, тяжело вздохнув, задремал. Надо было набраться сил перед ночным выходом.
