НЕДОВЕРИЕ

Долгожданный, желанный сынок у Нины родился смуглый. Очень смуглый. Это было видно с первой секунды его появления на свет. Ну, смуглый и смуглый, что здесь такого?

Но если для многих других это не имело бы значения, то пару Нина и Дима все друзья звали Ромашка с Одуванчиком. Оба удивительно светлокожие.

Она с льняными от рождения волосами и золотистыми глазами, а Димка, тот и вовсе одуван. Пигмента на него природа явно пожалела.

Зато все недоданное им, вернула с сыном — так решила Нина. А вот все остальные смущенно отводили взгляд от ребенка и пытливо всматривались в лица не очень-то счастливых родителей.

А с чего им быть счастливыми? С момента выписки, в доме висело предгрозовое облако недоверия.

Дима не принял сына. Ну не может этот пацан, быть его крови! У него в роду все ярко выраженной славянской внешности. Да и у Нины в родне он с темненькими не встречался, когда ездили после свадьбы в ее поселок.

У него даже сначала теплилась надежда, что ребенка подменили, перепутали в роддоме. И где-то сейчас надрывается в плаче его белоголовый и светлоглазый малыш, чувствуя, что его разлучили с родителями.

Но эту его версию Нина сразу отмела. Ребенка в первую минуту рождения ей показали, даже приложили к груди. Наркоз ей не давали, в сознании была все этапы родов. Да и сердце не обманешь – ее это сын! А поскольку в ее жизни был всего лишь один мужчина, то и Димкин.

Ее мнение в расчет никто брать не собирался. Димка настаивал на тесте ДНК, свекровь передумала дарить обещанный на рождения сына умный пылесос. И казалось, что вообще она впала в депрессию после рождения смуглого внука. Замкнулась.

Свекор, как и все друзья, отводил взгляд. Но не только от внука, но и от Нины. Это было тяжело, учитывая, что со свекром, невзирая на его суровый и горячий нрав, у нее были очень теплые отношения.

Все это сильно напрягало молодую мамочку. Видимо от переживаний начались проблемы с молоком. А прикорм Олежка брать отказывался, поэтому очень часто в квартире буквально висел его голодный и раздраженный крик.

Обещанной помощи Нина тоже не дождалась. А как все пели накануне беременности – ты только роди, мы поможем! Очень все хотели продолжателя рода Евсеевых.

И вот он, пожалуйста — Олег Дмитриевич Евсеев все три с лишним килограмма обещанного счастья, которое никому кроме Нины и не нужно.

А Нина валится от усталости и недосыпа. Димка приходит лишь ночевать, да и то пару ночей за эту неделю провел у родителей, оправдываясь для галочки – на работе отчет, нужно выспаться. Благо жили те в соседнем доме.

Новоиспеченная бабушка была пару раз, правда дед заходил ежедневно — приносил продукты, спрашивал, что купить на завтра. Но в глаза Нине не смотрел, попыток подержать внука не делал.

— Дима, я больше так не могу, я сломаюсь. Мы, наверное, с Олежкой поедем к маме. Там свежий воздух, покой, она на пенсии, может хоть она будет рада нашему сыну. А здесь нам тяжело.

С редакции звонили, напомнили, что через месяц начнут скидывать следующие главы для перевода, а как я в таких условиях буду работать?

-Хочешь, поезжай, но сначала нужно сдать тест на ДНК. Мне нужна ясность, я так тоже не могу больше. На этом разговор был окончен.

Нина, хлопнув дверью, закрылась в ванной поплакать. Присела на край ванны, прижимая Олежку к груди, и дала волю слезам. Ее добивало такое недоверие.

Пять лет брака, два года романтических встреч и такой итог? В душе шла борьба. Согласиться на унизительную для себя процедуру ради того чтобы потом бросить бумагу в лицо мужу и окончательно разрушить отношения или дать ему время понять самому, что он зря обижает ее недоверием?

Второй вариант давал шанс на сохранение семьи. Первый перечеркивал все хорошее, что между ними было. Нет, нужно пока просто ехать к маме. Без всяких разборок. Если дорожит ими, то вернет.

Нет, значит и не надо. Сейчас лето, багажа не много можно взять, остальное подкупит на месте. На следующий день Дмитрий вернулся в тихую пустую квартиру. На столе лежала записка. «Мы у мамы».

— Значит испугалась, значит есть что скрывать. Ну и скатертью дорога! В этот вечер он напился, прощаясь со своей семейной жизнью.

Мать промолчала, а отец бушевал долго, требуя вернуть семью. Но когда Димка рассказал о своих сомнениях, о том, что Нина отказалась делать тест ДНК, он задумался и притих. Сам из тех, кто не простил бы измены.

Родной дом встретил Нину с сыном запахом свежевымытых деревянных половиц, парным молоком, прохладной тенью яблонь. 350 км преодолели по реке, на теплоходе. Вполне комфортно, зимой бы не решилась на двух рейсовых автобусах сына тащить.

Олежка стал вести себя, как положено новорожденному – ел и спал на свежем воздухе. Ушли проблемы с кормлением. Молока хватало с избытком.

Через пару недель, когда утрясся вопрос с интернетом, Нина приступила к работе. В старенькой беседке работа спорилась, ее хвалил редактор – художественные переводы совсем теперь не требовали правок.

Старалась не думать о Димке, но каждое утро проверяла телефон, в надежде, что высветится хоть пропущенный вызов от него или его родителей. Но не было ни одного пропущенного.

Сама решилась позвонить, лишь дождавшись повода. Близилась осень, ей требовалась одежда, обувь, что остались в прошлой ее жизни.

Димкин голос был чужим. Вещи на машине привез отец. Спросил, думает ли Нина возвращаться в город, подержал Олежку на руках, пытливо вглядываясь в его еще крохотные глазки.

Что-то екнуло в душе. Очень он напоминал маленького Димку. Чем-то неуловимым. Черты лица, улыбка….

Не удержался и сунул в сумку соску-пустышку с колпачком. Прямо на обратном пути заехал в частную лабораторию. И заказал тест на родство с внуком. Филькина грамота их тесты для судов, а вот для совести и успокоения души – самый раз.

После получения результата запретил упоминать Нину в доме. Сам посоветовал сыну подавать на развод, без дальнейших разбирательств. Не их это внук, не их! А предателей он не потерпит, ни в доме, ни в воспоминаниях.

Никаких разбирательств не было. По взаимному согласию их развели к Новому году. Мать уговорила Диму высылать кое-какие деньги Олежке. Все же по документам он отец. А доказывать обратное через суд — унизительно!

Но вскоре надобность в этом отпала. Нина встретила новую любовь, сумела поверить. После рождения дочери, ее муж оформил отцовство и на Олежку. Димка был совсем не против отказа, вздохнул с облегчением.

Все устоялось, все пошло своим чередом. Больше всех была спокойна и счастлива Анастасия Петровна, бывшая свекровь Нины.

Хотя она-то, в отличии от всех, не сомневалась в Нине, в ее верности сыну. Ее радовало другое. Теперь никто ничего не узнает, и их с супругом ждет милая тихая пенсия. А ведь после того теста дед/внук правда уже рвалась наружу.

Это было чревато с горячим-то нравом ее мужа… Анастасия никогда не забывала свой единственный, но такой бурный санаторно-курортный роман.

Димка всю жизнь напоминал. Тот герой ее романа был южных кровей и очень смуглый. Просто чудо что у Димки обнаружили пониженную концентрацию м е л а н и нов. Сразу, в роддоме ещё.

©Инет

Однажды, совсем давно, в мае, будущая теща спросила: «Леша, не съездишь со мной на дачу, не поможешь?». Мне не хотелось совсем, но отказывать было неудобно.

Полтора часа в электричке, потом час на автобусе, потом еще час пешком. Так называемая «дача» оказалась задрипанным домишком, сколоченном из мусора. В буквальном смысле из мусора: из бывших ящиков, фанеры, кусков оргалита.

Весь день я что-то копал на участке тупой лопатой и слушал, где будущая теща собирается сажать яблони, где смородину, где кусты сирени.

Я проклинал эти яблони, эту сирень, эту поганую смородину. Я заранее их ненавидел. Чай мы кипятили на ржавой буржуйке, стоявшей посреди участка.

Когда поздним вечером я, изможденный, вернулся в Москву, сказал будущей жене: «Больше на эту вашу дачу я ни ногой!»

…Прошло 25 лет. Я объездил весь мир. Но при первой возможности я бросаюсь туда, на эту дачу, полтора часа на электричке, правда, от станции уже на такси, благосостояние улучшилось.

На этой даче выросли мои дети. Мы построили там новый дом, потом еще один, уже для детей.

И копаю теперь я с радостью, лишь бы было что. Кусты сирени стали огромными, а под ветвистой яблоней стоит большой стол.

Будущая жена успела стать бывшей, но нам делить нечего, мы дружим, и поэтому вечерами садимся под яблоню, пьем чай и болтаем.

В разгар лета я лениво прохаживаюсь вдоль кустов смородины, рву крупные ягоды, ем их, смотрю на высокие облака, слушаю гул невидимого самолета и думаю: «Какое же счастье. Нет в мире лучше места, чем это».

Автор: Алексей БЕЛЯКОВ

Как ни странно, деревня не умерла. Наверное, сказывалась относительная близость к городу и, соответственно, несоизмеримая с ним доступность жилья.

В городе цены на однушки начинались от двух миллионов, а буквально за 20 километров, в деревне, за хороший крепкий дом в несколько комнат, с газом, всеми надворными постройками и землей просили восемьсот тысяч.

Деревня делилась на собственно деревенских, работавших в деревне, и городских, каждый день уезжавших на работу в город – подумаешь 20 км! Бешеной собаке, как говорится, и сто верст не крюк.

Аля выскочила из автобуса, весело мурлыча под нос модную песенку. Настроение у неё было отличное: сегодня она освободилась рано, удачно успела на автобус и даже умудрилась ехать сидя, неслыханное дело.

Она подошла к обувному дереву, не глядя потянулась за своим мешком и удивилась. Её мешка не было. Красные резиновые сапоги Тамарки, синие Оленьки, даже болотники дяди Гриши, все были на месте. Все, кроме её калош, черных, лакированных, собственноручно украшенных веселыми цветочками.

Вот те на! Аля огляделась в надежде, что мешок, в котором она держала свою обувку, упал, но нет, как корова языком слизала. Обувное дерево было их деревенское ноу-хау.

Дело в том, что дороги в деревне были только проселочные, после любого мало-мальского дождя их размывало так, что неделями стояла непролазная грязь.

Пройти, не запачкав обувь было невозможно, вот и приноровились те, кто работал в городе, переобуваться недалеко от автобусной остановки.

А чтобы не таскать с собой сменную обувь, её складывали в мешки и вешали на ветки старого дерева. Очень удобно, добрел в резиновых сапогах, переобулся в модные ботиночки или туфельки, а сапоги тебя ждут до вечера на своем месте. Ни разу не было, чтобы обувь пропала! А тут на тебе!

Аля поселилась в этой деревне не так давно, выбрала её именно по выше озвученной причине: доступность жилья. Дом ей продал хмурый парень: — Всё, что найдёшь внутри – твоё, я не претендую.

— А если клад найду? – пошутила Аля, но продавец веселье не поддержал: — И клад твой. Хотя сомневаюсь. Прабабка моя беднее церковной мыши была, жила от пенсии до пенсии.

Ну, — парень внезапно улыбнулся, — Если вдруг найдешь и захочешь поделиться, телефон мой знаешь.

Девушка быстро освоилась, стала своей. На работу ездила в город, тогда и оценила всё удобство обувного дерева. Резиновых сапог у нее не было, правда, в сенях стояли старые, видавшие виды болотники, к которым Аля не прикасалась.

Разбирая шкаф, оставшийся от прежних хозяев, она обнаружила там пару новеньких, ни разу не надеванных лакированных черных калош.

Чтобы выглядели посовременнее, Аля белой эмалью, оставшейся от покраски оконных рам, нарисовала на них ромашки. Получилось вполне себе задорно, да и сразу можно было отличить, что это именно её, Али, обувь.

Девушке нравилось, что ей не нужно переобуваться, калоши можно было носить прямо поверх ботиночек. И вот – нету.

Исчезли, испарились, скрылись в неизвестном направлении. Аля чуть не расплакалась, как же ей теперь до дома дойти по такой грязище? Но взяла себя в руки, сняла с ветки пакет с резиновыми сапогами подружки Таньки.

Добежала до дома, переобулась в старые болотники, так и стоявшие в сенях (руки не дошли выбросить!) и побежала обратно, успеть вернуть позаимствованные сапоги до прихода автобуса.

Вешая Танькину обувь на место, Аля глазам своим не поверила: её собственные калоши висели на постоянном месте в том же мешочке. Что за странные дела? Ладно, может, кто-то позаимствовал, как она сама, подумала девушка.

Главное – вернули. Самое удивительное – вернули совершенно чистенькими, даже пахло от них обувным кремом! Это кто ж так постарался-то?

Почти месяц всё было нормально, а потом ситуация повторилась: Аля вернулась домой раньше обычного, мешочек с калошами «ушёл гулять».

На этот раз девушка решила не носиться как угорелый заяц до деревни и обратно, а подождать, пока её обувь не вернут. Ну что это за дела такие?

Примерно через час к дереву подошел мужик, Аля его и не видела раньше. В руках у него был пакет с её калошами.

Девушка так и ахнула: ему-то зачем? Вон в каких сапожищах, да и размерчик явно не его! Мужик тем временем повесил мешок с обувью на место и быстро исчез.

Аля подошла к дереву, достала калоши. Они опять были чистенькие, их явно кто-то натер до блеска.

— Чудеса какие-то! Зачем этому мужику мои калоши! Или это хобби у него такое, калоши чистить? Почему тогда не твои сапоги? – жаловалась Аля вечером подруге.

Глаза Таньки блестели от любопытства: — Может, поклонник тайный? Вздыхает и боится подойти?

— Да ну, Тань, ты бы его видела! Угрюмый такой, на медведя похож, а не на романтичного влюбленного.

— На медведя? – Таня призадумалась,

— Это кто ж у нас такой будет? Есть Федор, но точно не он. А других вроде и нет…

— Что за Федор? Аля знала уже почти половину деревенских жителей, главным образом, тех, кто работал в городе – ежедневно бежала с ними на автобус, вечером ехала обратно.

А вот с теми, кто работал в деревне, почти не общалась, разве что с ближайшими соседками и продавщицей местного магазинчика.

С Таней, которая родилась в деревне, они подружились давно, вместе учились в техникуме и жили в одной комнате в общежитии. Таня и предложила Але купить дом в их деревне, ведь ни на что другое девушке бы просто не хватило денег.

Брат выплатил её долю в наследственной квартире, дал даже больше, чем получалось по оценке, но всё равно сумма была невелика, даже до миллиона не дотягивала.

Ипотеку ей, вчерашней выпускнице, вряд ли бы кто дал, разве что под грабительский процент.

— Федор-то? – Таня вздохнула,

— Такой мужик был! Потом эту свою Катьку привез из города, пылинки с неё сдувал. Вся деревня над ним смеялась, мол, головой тронулся с Катькой, разве с женами так обращаться нужно?

Вот Катерина и села ему на шею, да еще и пришпоривала, мол, шевелись, Феденька, работай больше. Дочка у них родилась, хорошенькая такая. Только Катька как родила, кормить отказалась, мол, грудь форму потеряет.

Представляешь, прямо так и заявила, когда явилась в наш магазин за смесью. Только у нас этих смесей отродясь не было, зачем? Девочке еще года не было, как надоела Катьке деревенская жизнь, вот она и усвистала обратно в свой город.

Федор весь почернел, посмурнел, но советы ему никто давать не решился: зашибет еще чего доброго, силищи-то ого-го!

— И что? – Аля распереживалась за незнакомого ей Федора,

— Ребенка увезла?

— Ага, щаззз! – Танька возмущенно взмахнула кулаками,

— Оставила. Наши бабы болтали, мол, сказала, что это обуза для молодой и красивой. Вот Федор с Настёной и живут вдвоем. Ни на одну женщину не смотрит, только дочка в голове. Не мог он твои калоши брать, зачем? А кто же тогда? Надо подумать…

История, рассказанная подругой, не шла у Али из головы. Как можно бросить крохотную дочку, ни у кого бы в голове не уложилось. Ни у кого, кроме Али. Их с братом отец воспитывал сам, мамаша тоже, как и неведомая ей Катька, бросила детей и уехала с любовником, как писали в старых книжках, «бежали на Кавказ».

Обосновавшись в Пятигорске, звонила раз в год на дни рождения, чтобы поздравить, этим её участие в жизни детей ограничивалось.

Так что девочку Настю Аля заочно жалела и понимала, сама была в её шкуре… Пропажи калош, тем временем, продолжались.

Если Аля приезжала домой как обычно, то обувь ждала её на месте. Периодически она бывала чистой, а один раз показалось, что от калош пахнет макаронами.

Девушке даже показалось, что она сошла с ума, но соседи, приехавшие вместе с ней на автобусе и переобувающиеся рядом, странно косились, заметив, что она нюхает калоши.

Пришлось не отвлекаться, надевать калоши и идти со всеми в деревню, а то подумают невесть что! Но история эта интриговала, хотелось узнать больше.

Скоро предоставился случай. В тот день Аля вновь приехала домой раньше обычного. Как и ожидалось, пакета с калошами на дереве не было, и девушка устроилась неподалеку: — Ничего, подожду. И сегодня робеть не стану, подойду и спрошу.

Минут через сорок появилась уже знакомая фигура. Аля дождалась, когда мужчина подойдет поближе, и шагнула к нему:

— Здравствуйте. Вы зачем постоянно берете мои калоши?

Мужчина неожиданно покраснел, стал буквально пунцовым. Он торопливо сунул девушке пакет, пробормотал «извините» и повернулся, чтобы уйти.

— И всё-таки, может, объясните? Если вам так нужны мои калоши, может подарить? Аля не надеялась, что мужчина остановится, спросила просто так, для проформы, но тот внезапно обернулся:

— А можете?

— Конечно, — девушка кивнула,

— Только при условии, что вы объясните свое поведение. Мужчина даже не раздумывал:

— Понимаете, у меня дочка…

— Настя? – непроизвольно вырвалось у Али.

— Рассказали уже, — понимающе кивнул Федор, а это был именно он,

— В нашей деревне ничего не скроешь. Да, Настя. Ей сейчас четыре года, и она до последнего времени почти не разговаривала, так, отдельные слова вроде «папа».

А тут я ей читал Чуковского, «Телефон». И она заинтересовалась! Представляете, целую фразу сказала: «Пришли мне калоши, и мне, и жене, и Тотоше».

Не совсем чисто, конечно, но это такой прогресс! Федор, говоря о дочери, оживился и совсем не был похож на угрюмого мужика, каким показался тогда, в первый раз.

Оказалось, он брал Алины калоши, и они с дочкой «варили» из них суп!

— Вы извините, понимаю, что звучит глупо и дико, но Настюша разговаривать начала! «Варит» ваши калоши, кукол кормит и говорит, говорит, говорит.

«Телефон» наизусть знает, и «Айболита» выучила, — Фёдор говорил об успехах дочери, будто она выиграла олимпийскую медаль, и Але захотелось плакать, так он напомнил ей умершего три года назад отца,

— А в магазинах нет никаких калош! Я бы купил, но нету, вот и приходилось ваши брать. Вы не подумайте, я их мыл!

— А, вот почему они пахли макаронами, — пробормотала Аля, едва сдерживая смех,

— Думала, с ума схожу.

— Да, один раз не доглядел. Так-то «суп» у Настюши понарошку, без воды. А тут смотрю, она в них свои макароны насыпала, что я ей на обед сварил…

— Знаете что? – Аля решительно взяла мужчину под руку,

— Пойдемте к вашей Насте. И не бойтесь, я её не обижу…

…Через год Аля и Федор поженились, Настю она удочерила. Всякое в жизни их семьи было, и ссоры, и непонимание, и трудный переходный возраст, всё пережили: — У нас же есть волшебные калоши, настоящие «калоши счастья».

Обижусь я на Федю, или Настя расстроит, или Дашка, вторая дочь. Хочется побыть одной, успокоиться, тогда надеваю калоши и иду в лес.

Такая благодать наступает! У нас в семье даже выражение есть: «надень калоши и успокойся». Знаете, помогает!

P.S. Эту историю я услышала буквально вчера от самой Али, племянницы моей свекрови, дочери её покойного двоюродного брата. Они с Федором специально приехали на юбилей, заодно привезли показать первого внука, Настиного сына.

Хихидна